Меня похоронят завтра

- Хотите на дно? - спросил Захар Иванович. - Многие хотят. Лестница есть.

Я никогда не отказываюсь от осмотра объекта. Он принёс из-под навеса алюминиевую лестницу, опустил в яму, придержал сверху, и я спустилась, держась за холодные перекладины. Внизу было тихо и пахло сильнее. Над головой квадрат неба, серый, мелко сыплющий дождём, острые верхушки сосен по краям и силуэт Захара, склонившегося над краем. Бублик заглянул вниз и тоненько заскулил.

Я прошла по дну. Четыре шага в длину, два в ширину. Пол твёрдый, сухой, утоптанный. Положила ладонь на правую стенку и сразу убрала: глина была тёплая и скользкая, а глубже, на уровне моего колена, под пальцами оказалось что-то холодное и гладкое. Бетон. Я нагнулась. Край плиты, ровный, как срез торта, уходил вглубь, под соседнее место, и на нём виднелась старая серая кладка с белёсыми потёками извести.

- Захар Иванович! Тут соседняя могила вплотную. По регламенту между местами минимум полметра.

- Знаю, - сказал сверху его голос. - Старая застройка. Я же говорил, не надо вам туда.

- Куда?

- Вылезайте, простудитесь.

Я вылезла. Он подал руку, я не взяла, потом всё-таки взяла, потому что перекладины были скользкие. Ладонь у него оказалась жёсткая и сухая, как подошва.

Я осмотрела яму так, как осматривают номер в гостинице: размеры, ровность, дренаж, подъезд. Придраться было не к чему, кроме плиты, а плита была не их вина. Мой коллега сказал бы «шик». Я сказала:

- Хорошая работа.

- Рулетка, - произнёс Захар Иванович. - Уважаю.

Я отряхнула колени. Они хрустнули.

- Заказчика кто-нибудь видел? Кто-нибудь приходил, смотрел место, выбирал?

- Не приходил никто.

- Совсем?

- В кладбищенской книге записано, что заявка по интернету. Деньги пришли на счёт администрации. Место свободное было, я сам нашёл ему номер. Восемнадцатое.

- Вы выбрали восемнадцатое?

- Система выбирает по очереди. Но тут рядом шестнадцатое пустое, семнадцатое занято, и по порядку идёт восемнадцатое. Я мог бы поставить дальше, но подумал... - Он осёкся. - Нормальное место. Сухое.

Мне показалось, что он сказал не всё.

Я проследила за его взглядом. Он не смотрел на меня и не смотрел на яму. Он смотрел вправо, на соседнее место, и его голубой глаз неподвижно блестел, как оловянная пуговица.

Справа от ямы, в паре шагов, стояла небольшая оградка из чёрных прутьев. Низкая, по колено, с маленькой калиткой на ржавом навесном замке. Внутри росли три куста сирени, голые, без единого листа, и земля между ними была подметена, как в чьей-то прихожей. В глубине виднелся металлический крест. На кресте висела табличка, но её прикрывал кусок серой мешковины, привязанный бечёвкой, чтобы дождь не бил по эмали. Или чтобы читать было нельзя. Рядом с оградкой стояла чугунная скамейка со сколотой краской.

А на скамейке, в банке из-под солёных огурцов, стояли свежие астры. Белые и лиловые. Ещё без капель дождя, только что поставленные. Стебли срезаны косо, остро, чьей-то аккуратной рукой.

- Захар Иванович, - сказала я. - А там чья могила?

Он как раз доставал папиросу. «Беломор», мятая пачка, как у людей из кино. Достал одну, раскурил от спички, нагнув голову, и дым пошёл у него из ноздрей двумя серыми струйками. Потом он сделал шаг вбок, не быстро, но так, что встал между мной и оградкой, и я увидела вместо серого камня спину в брезентовом плаще.

- Старая, - сказал он. - Никто не ходит. Давно.

- А астры?

- Какие астры?

- В банке. Свежие.

- Ветром занесло, - сказал Захар Иванович и выпустил дым.

Банка из-под огурцов. Ветром занесло.

Я смотрела на его спину. Спина была широкая и очень спокойная. Это самое странное в людях, которые врут: у них слишком спокойная спина. Когда человек говорит правду, он суетится. Достаёт, поправляет, оправдывается. Врёт только тот, кто решил, что говорить ничего не будет.

- Я могу посмотреть? - спросила я.

- Там порядок не наш. Участок закрыт.

- Закрыт для чего?

- Для захоронений. Давно закрыт. Нам туда нельзя. - Он повернул голову и посмотрел на меня обоими глазами. Карий был усталый. Голубой был пустой. - Вера Григорьевна. Не надо.

Он сказал «Вера Григорьевна». Я не называла ему отчество. У меня на бейдже написано «Лавникова В.», на визитке «Вера». Отчество знают те, кто видел документы. Или заказ.

Заказ он, конечно, видел.

- Хорошо, - сказала я.

Мы помолчали. Бублик подошёл ко мне и сунул нос в ладонь. Нос был холодный и мокрый, как носовой платок после дождя. Я погладила его по голове. Пёс закрыл глаза.

- Он вас знает, - сказал Захар Иванович.

- Он ко всем так.

- Нет.

Больше мы об этом не говорили.

Пока Захар Иванович возился с калиткой, я подошла к бытовке. Рабочие докурили и теперь грели руки над жестяной банкой с углями. Равиль, молодой, смуглый, в вязаной шапке по самые брови, и Коля, постарше, с рыжей бородой и золотым зубом. Оба на меня посмотрели без интереса. Для них я была одной из бесконечной череды людей в чёрном.

- Хорошая яма, - сказала я. - Спасибо.

- Для своих делали, - сказал Коля и сплюнул в сторону, вежливо, не на меня. - Иваныч сказал: чтобы как для родни. Сам мерил. Два раза.

- Сам?

- Ну да. Не доверяет нашим рулеткам. У него своя, - ухмыльнулся Равиль. - А ночью вообще тут сидел. Мы утром приходим, а он на лавочке у соседей. Спит сидя. С собакой.

- Равиль, - мрачно сказал Коля.

- Что? Я говорю, как есть.

Я кивнула и пошла обратно. Спрашивать у рабочих, почему смотритель кладбища ночует на лавочке у чужой могилы, я не стала. У каждого свои привычки. У меня их, например, пять. Но затылком чувствовала, что мы с Захаром Ивановичем стоим на краю чего-то, и каждый из нас делает вид, что не знает, чего именно.

Он повёл меня в сторожку. Она стояла в стороне, у забора, невысокая, деревянная, выкрашенная в тёмно-зелёный, с железной трубой, откуда шёл дым, и с резным наличником на единственном окне. Внутри пахло печкой, табаком и сушёным чабрецом. Буржуйка в углу, на ней чайник, жестяной, с вмятинами. Стол клеёнчатый. Две табуретки. Старый радиоприёмник «Маяк», в котором что-то негромко бормотало. Календарь за девяносто девятый год на стене: год, когда он потерял глаз, он так и не снял. На подоконнике икона, заклеенная скотчем по краю. На гвозде над дверью висели ключи, десятки, на кольцах и без. К каждому бирка с номером участка.

Он налил мне чаю в кружку с отбитой ручкой. Чай был крепкий и пахнул так, что у меня сразу защипало в носу.

- Чабрец, - сказал он. - Из своего огорода.

- Спасибо.

- Пейте. На кладбище нельзя холодной оставаться.

Я пила. Он сидел напротив на табуретке, вытянув ноги, и дымил в приоткрытую форточку. Пёс лёг у печки. Радио бормотало про прогноз: ночью до плюс одного, в среду дождь с мокрым снегом, к вечеру ветер.

Среда. Мои похороны будут в дождь с мокрым снегом. Хоть в чём-то заказчик ошибся: я бы заказала солнце.

- Вы знаете кого-нибудь на букву «Н»? - спросила я. - Лавникову. Заказчик подписался «Н. Лавникова».

Захар Иванович не ответил сразу. Он вытащил из кармана складной нож, повертел его, убрал обратно. Жест человека, у которого в голове идёт какая-то арифметика.

- На «Н» у нас тут половина, - сказал он. - Николаи, Нины, Натальи. Как ни крути, каждая пятая табличка. Я бы не искал.

- Почему?

- Потому что если искать, находится. А вы с этим что делать будете?

- Не знаю.

- Вот. - Он поднял кружку. - А пока не нашли, спать можно.

Я не стала объяснять ему, что не сплю при любых раскладах. Да и он, кажется, знал.

- Захар Иванович, - сказала я. - Можно, я спрошу прямо?

- Спрашивайте.

- Вы знали, что это мои похороны?

Пауза была такая длинная, что за это время дождь успел сменить тональность.

- Знал, что заявка на Лавникову Веру Григорьевну, - медленно сказал Захар Иванович. - Что вы - это вы, я понял, когда увидел вас у ворот. Лицо у вас... - Он осторожно подобрал слово. - Узнаваемое.

- Вы кого-то во мне видите.

- Я вижу вас.

- Но вы на меня смотрели, как на призрак.

- Знаете, сколько призраков на кладбище? - Он погасил папиросу о край банки. - Ни одного. Живых бояться надо, не мёртвых. Вы это лучше меня знаете.

Я знала. Это была не его фраза, это была моя. Я говорила её Тамаре Львовне на втором году работы, когда нас обеих вызвали ночью на объект и я сидела с покойником, пока она бегала за врачом. Захар Иванович не мог эту фразу слышать. Но он сказал её дословно.

А может, просто это общая профессиональная мудрость. Люди на нашей работе думают одинаково. Другого объяснения у меня не было, и я его приняла.

- Я заберу документы по заявке, - сказала я. - Мне нужна копия. Для отчёта.

- В конторе возьмёте. А вот это возьмите здесь. - Он встал, открыл ящик стола, достал пачку бумаг, перехваченных резинкой, и вытащил из неё один листок. - Накладная от «Гранита». Курьер оставил. Положено, чтобы агент был в курсе.

Он протянул мне листок.

Накладная была обычная: бланк мастерской «Гранит-Н», штамп, печать, графа «Изделие: табличка эмалевая, 1 шт.», «Адрес доставки: Ново-Сормовское кладбище, уч. 41, м. 18», «Дата: 26.10.2026, 17:40». В нижней части стояло: «Получатель: смотритель кладбища, З. И. Белов». А рядом, чуть левее, было место для подписи заказчика или его представителя. Курьеры сделали так, чтобы подтвердить: заказчик в курсе и согласен.

Подпись там была.

Синей ручкой, наклонная, с длинным росчерком вниз и острой закорючкой в верхней петле заглавной «В». Под ней строчка «Лавникова В. Г.»

Я смотрела на эту подпись, и у меня сначала пересохло во рту, а потом стало влажно в ладонях.

Эту подпись я знаю лучше, чем лицо. Я подписываю ею договоры, акты, больничные, ведомости. Заглавная «В» у меня особенная: в школе учительница ругала меня за неё, потому что я с детства делаю в верхней петле не дугу, а маленькую острую закорючку, как заячье ухо. Ни у кого такой нет. Эту закорючку невозможно подделать, не зная, откуда она растёт. Я и пробовала: просила Лику повторить, просила бухгалтера Галину Ильиничну. Получалось что угодно, только не ухо.

Накладную подписали вчера в 17:40. Вчера в 17:40 я сидела в бюро за своим столом и заполняла акт на Борисовых, потому что вдова не явилась. Я не выходила никуда до шести. Тамара Львовна будет подтверждать. Лика будет подтверждать.

А подпись была не похожая на мою.

Подпись была моя.