Меня похоронят завтра

Игорь Чевелев

Меня похоронят завтра

Глава 1. Оплачено полностью

Оплачено полностью

Осталось 31 час 48 минут.

Меня похоронили в 6:12 утра, во вторник, с чужого компьютера, пока я спала в наушниках под шум дождя.

Телефон дёрнулся на тумбочке, как жук, которого перевернули на спину. Я вытащила левый наушник не сразу. Дождь в нём шёл ровно, триста шестьдесят пять дней в году, без выходных и сквозняков, и это единственный дождь, которому я доверяю. Настоящий за окном тоже шёл, но он был хуже: нервный, порывистый, с барабанной дробью по подоконнику.

На экране висело уведомление: «Заказ ПР-48117 подтверждён. Церемония прощания».

Я работаю ритуальным агентом восемь лет. Такие письма приходят мне по пять штук в неделю: счета, графики, благодарности от родственников, которые пишут их по ночам и потом стесняются. Я открыла письмо, не вставая, одним глазом, как открывают холодильник, когда точно знают, что внутри ничего нет.

Внутри было всё.

«Уважаемые гости! Приглашаем вас проститься с Лавниковой Верой Григорьевной (14.03.1992-27.10.2026). Церемония состоится в среду, 28 октября, в 14:00 на Ново-Сормовском кладбище, участок 41, место 18. Сбор у главных ворот в 13:30. Просим быть в тёмной одежде. Вы получили это приглашение, так как внесены в список гостей под номером 1».

Я прочитала это два раза. Потом ещё раз, медленно, водя по строчкам пальцем, как первоклассница.

Дата рождения моя. Имя моё. Отчество, Григорьевна, тоже моё, хотя Григория, который мне его выдал, я не видела с тех пор, как мне исполнилось девять. А вот дата смерти была сегодняшняя. Двадцать седьмое октября. Вторник. Та самая серая сырая дата, в которую я лежала в тёплой кровати и не собиралась ничего такого.

Номер один в списке гостей. То есть я приглашена на собственные похороны первой. Вежливо, с соблюдением субординации.

Я попыталась представить себе сорок человек. Кто бы они были? Тамара Львовна, это раз. Лика, два. Геннадий Павлович с таксой, если ему сказать, что будут пирожки. Девочки из бухгалтерии, у которых я пару раз выручала с актами. Охранник нашего двора, который меня не узнаёт без куртки. Мама, которую, конечно, никто не привезёт. Наберётся человек семь, и то с натяжкой. Остальные тридцать три, видимо, были платными. Такое тоже бывает: люди, у которых нет близких, заказывают массовку. Я сама дважды организовывала такое, для одиноких стариков с деньгами и страхом остаться без публики. Мы называли это «тёплый зал».

Теперь тёплый зал заказали мне. Это было почти трогательно.

Дальше шла таблица. Я такие таблицы знаю наизусть, потому что сама рисую их по три штуки в неделю, и первым делом проверила её так, как проверяют чужую курсовую: придирчиво и с удовольствием.

Заказчик: Н. Лавникова.

Пакет услуг: «Стандарт плюс».

Гроб: «Классик», сосна, обивка из кремовой бязи, ручки пластик под бронзу, подушка и покрывало в комплекте.

Катафалк: микроавтобус, подача к 12:30.

Носильщики: четыре человека.

Венки: шесть штук, искусственные, ленты по приложению.

Музыкальное сопровождение: не требуется. В примечании заказчика: «Никаких труб».

Поминальный обед: кафе «Рябинушка», Сормовское шоссе, 15:30, сорок персон, горячее на выбор: котлета по-киевски или судак.

Стоимость: 142 600 рублей.

Статус оплаты: оплачено полностью, банковская карта Visa, окончание 4417.

Возврату не подлежит.

Эта последняя строчка меня почти рассмешила. Видимо, рассчитывать на возврат мне предлагалось в загробной жизни.

Четыре балла из пяти. Так бы я сказала студенту. Грамотно, по форме, с понятным человеку выбором между котлетой и рыбой. Минус один балл за то, чего в таблице не было: ни услуг по подготовке тела, ни морга, ни номера медицинского свидетельства о смерти, ни справки из ЗАГСа. Гроб заказан, обед заказан, а покойницы нет. В нашем деле это называется нестыковкой. В остальных делах, наверное, тоже.

Заказчик, Н. Лавникова. Н.

Я полежала, перебирая на эту букву всех, кого знала. Наталья из паспортного стола, которая при виде меня всегда вздыхает. Нина Петровна, наша бывшая уборщица, умерла в позапрошлом году, и я сама её хоронила, по-соседски, с наценкой в ноль рублей. Никита, курьер из цветочного, у которого фамилия Шмелёв. Ни одной Лавниковой. У меня вообще нет родни с такой фамилией, кроме мамы и меня, а мама в Бору, в палате на двоих, и банковской картой пользоваться не умеет с тех пор, как перестала узнавать цифры.

Я лежала и смотрела в потолок. Он у меня жёлтый в одном углу, память о соседях сверху, которые когда-то забыли выключить воду. Я смотрела на этот угол и ждала, что на меня накатит.

Не накатило. Профессиональная деформация. Если ты восемь лет подряд видишь мёртвых с аккуратно расчёсанными волосами, смерть в каком-то смысле перестаёт быть событием и превращается в процесс, как перекладывание бумаг. Живых я боюсь. Это правда. Живые орут, обижаются, обнимаются без спроса, спрашивают «как дела» и ждут продолжения. Мёртвые молчат, лежат смирно и не просят скидку.

Но когда я, наконец, дошла до вложения и открыла фотографию, внутри что-то щёлкнуло. Не страх. Обида.

Фото было моё.

Я в чёрном свитере с горлом, лицо спокойное, будто фотограф попросил не моргать и на этом остановился. Серая стена за спиной. Свет сверху, нелестный, как в поликлинике. И в самом краю кадра, слева, обрезанный, но узнаваемый, глянцевый зелёный лист с тёмной жилкой.

Это был лист Валерия.

Валерий - это фикус. Он живёт на столе у нашего директора Тамары Львовны и ненавидит сквозняки. Пятого октября, три недели назад, Лика Сомова щёлкала всех нас на телефон для «корпоративного стенда». Тамара Львовна вычитала в журнале, что на стенде должны быть лица, потому что люди доверяют лицам. Нас построили у стены с фикусом, и Лика, похохатывая, сказала: «Вера, ты как в крематории стоишь, расслабься». Я не расслабилась.

Значит, снимок сделали в бюро. И, значит, письмо отправил тот, кому снимок достался. А достался он, как я знала, троим: Лике, которая снимала, Тамаре Львовне, которая заказывала стенд, и принтеру.

Принтер я в расчёт не брала. Принтер хороший.

Я положила телефон на грудь, как кладут руки покойнику. Привычка. Подумала, что для настоящей покойницы я слишком много думаю, и села.

Кому звонить?

Я посмотрела на этот вопрос со всех сторон и поняла, что список коротковат. Матери нельзя: она в «Тихой гавани» в Бору, у неё деменция, ясные часы случаются раз в неделю, и никогда по расписанию. К тому же в последний раз, пару месяцев назад, она назвала меня другим именем. Медсестра сказала, что это нормально. Я кивнула. Нормально так нормально. Тёте Рае в Балахну я не звонила с прошлого Нового года, и разговор у нас тогда получился короче рекламной паузы. Подруг нет. Мужчина в списке один, но он значился в моей телефонной книге под таким именем, что смотреть на него я не готова.

Я решила не звонить никому.

Решение для человека, у которого заказали похороны, довольно стройное. Если ничего не делать, можно подумать, что ничего не происходит. Это работает с протекающим краном, с долгами, с мужчинами и, как выяснилось, с некрологами.

Я встала.

Ванная у меня размером с гроб «Эконом». Я знаю, потому что мерила. Рулетка у меня всегда в сумке, и я не вижу в этом ничего странного: человек должен знать размеры вещей, которые его окружают. Девяносто на сто шестьдесят, ровно. В этом коробе я почистила зубы и посмотрела в зеркало. Для покойницы выглядела прилично. Круги под глазами, скулы, сухая кожа, волосы, которые я стригу сама на уровне плеч, потому что в парикмахерской надо разговаривать. Кожа бледная, но в нашем деле бледность считается признаком профессионализма.

Я пощупала пульс на шее. Шестьдесят восемь. Пока жива.

На кухне я поставила чайник и достала из холодильника всё, что там было: полбанки кефира, одно яйцо и контейнер с чем-то, что когда-то называлось рагу. Выбрала кефир. Пока я пила его стоя, у окна, в голове крутились цифры, потому что цифры я люблю больше, чем людей. Сто сорок две тысячи шестьсот рублей. Это три моих зарплаты за вычетом ипотеки. Столько нормальный человек тратит на кого-то, кого любит или ненавидит очень сильно. Или на того, кому нужно что-то доказать.

Или на себя. Я подумала о себе, оглядела кухню и поняла, что на мои собственные похороны с «Рябинушкой» и судаком я бы столько не потратила никогда.

Дальше я сделала две вещи, и обе были глупыми.

Первая: ответила на письмо. Нашла внизу мелкую ссылку «Сообщить об ошибке» и написала: «Вы ошиблись. Я жива. Лавникова В. Г.» Подумала, не слишком ли это сухо, и добавила: «С уважением». Покойники так не пишут.

Ответ ушёл. Я смотрела на кнопку «Отправлено» и вдруг ясно поняла, что этой кнопкой только что подтвердила, что письмо дошло по адресу. Живая, настоящая, в чёрном свитере, с яйцом в холодильнике. Адрес верный, получатель найден.

Через четыре секунды пришёл автоответ: «Спасибо за обращение! Ваш запрос передан куратору заказа. Ответ будет дан в течение 24 часов».

Двадцать четыре часа. Я посчитала. До прощания оставалось тридцать два, но это если считать от письма, а если от автоответа, то и того меньше. Куратор успевал ответить впритык, прямо к моему выносу. Не то чтобы это мне как-то помогало, но стало понятно, что шутник не торопится. Либо знает, что торопиться не надо.

Вторая глупая вещь: я проверила паспорт. Он лежал в ящике комнатного стола, под зарядками и квитанциями, там, где ему и положено. Бордовая книжечка, фото двадцатилетней давности, фамилия, имя, отчество, дата рождения, всё моё. Живая. Я пролистала страницы с таким видом, будто искала в нём разрешение на существование, и не нашла ничего нового. Ни штампа «умерла». Ни пометки.

Захлопнула ящик громче, чем следовало.

Дальше я оделась. Чёрные джинсы, чёрный свитер с горлом (точно такой же, как на фото, у меня их три, и я не вижу смысла менять систему, которая работает), кроссовки, куртка. В сумку: рулетка, пачка пакетиков с мятой (завариваю, жую, нюхаю, один пакетик на кризис), телефон, зарядка, второй комплект наушников. Наушники у меня всегда в двух экземплярах. Без шума дождя я не сплю, а не сплю я всегда, когда нервничаю, так что запас должен быть большим.

Я вышла из квартиры в 6:58 и закрыла дверь на два оборота.

Мой дом на Автозаводе, девятиэтажка из серого кирпича, в которой пахнет капустой на втором этаже, кошками на четвёртом и чужим борщом на всех остальных. От моей двери до лифта одиннадцать шагов. От лифта до подъездной двери девятнадцать. От подъездной двери до машины сорок. Всего семьдесят. Я считаю вслух, шёпотом, с детства, и никто меня не научил, это просто как-то пришло. Я не знаю, зачем. Мне спокойнее, когда я знаю, сколько осталось до двери.

Хотя я всегда подозревала, что считаю не расстояние. Считаю время, которое осталось до того, как кто-нибудь со мной заговорит.

- Верочка! Доброе утро! - сказал на девятнадцатом шаге Геннадий Павлович с пятого этажа, пенсионер в синем плаще, хозяин таксы Графа, человек, который здоровается со всем, что движется.

- Доброе, - ответила я и сбилась со счёта.

- Бледная ты какая-то. Не заболела?

- Нет.

- Ну, береги себя. Мы не железные.

Он сказал «мы не железные» с таким добрым лицом, что на секунду мне стало ясно: он не в курсе. Не получал приглашения, не стоит под номером тридцать семь в списке гостей, не знает про котлету и судака. Я кивнула ему и пошла к машине, ощущая себя странно. Как будто я ношу в кармане бомбу, а он спросил, не жмёт ли обувь.

Во дворе работала на холостых серая «Шкода-Октавия». Фары не горели, стёкла запотели изнутри, как у машины, в которой кто-то долго сидит. Я такие не запоминаю: серых «Октавий» в Нижнем больше, чем голубей. Поэтому запомнила.

Моя машина старая, серебристый «Рено-Логан» двенадцатого года с трещиной на лобовом стекле и обогревом, который включается, когда ему вздумается. Я назвала бы его по имени, но не люблю одушевлять технику. Это первое, что делают люди перед тем, как от неё зависеть.

Я завела мотор. Обогрев, конечно, не включился. Как ехала, не помню. Помню только, что на мосту через Оку, на втором участке, где вода внизу чёрная и какая-то слишком спокойная, я перешла на вторую передачу и не смотрела вправо.

Воду я не люблю. Не боюсь, а просто не люблю, как не любят некоторых родственников. Я никогда не умела плавать, и ни разу в жизни меня это не огорчило. В моём детстве была какая-то дыра, лето, которое я проспала с температурой, а мама потом сказала, что это была тяжёлая пневмония и что вспоминать там нечего. Я и не вспоминала. Пока не понадобилось.

В бюро я попала в двадцать шесть лет, по объявлению на столбе. «Требуется спокойный человек». Я пришла на собеседование в чёрном, потому что другого у меня не было, и Тамара Львовна, оглядев меня с головы до ног, прохрипела: «Деточка, ты, главное, не плачь на объектах. Остальному научим». Я не плакала ни на одном объекте. Ни на детских, ни на тех, где вся семья собиралась вокруг гроба и пела «Ой, мороз, мороз», ни на тех, где хоронили одного человека в присутствии одной кошки. Мне нравилась эта работа. Здесь у всех есть чёткий порядок: сначала бумаги, потом тело, потом цветы, потом слёзы, и никто не требует от тебя поддерживать беседу.

Единственное, чего я не умела, - это прощаться с живыми. На выписках, на выходах, на поминках, когда родственники хватали меня за руки и говорили: «Спасибо вам, вы такая чуткая». Я кивала и считала шаги до двери.

За мостом я остановилась на светофоре и снова достала телефон. Открыла фото. Рассмотрела. Просто чёрный свитер, ничего необычного. Я присмотрелась к воротнику. Дырочка на правом шве, у самого горла. Я эту дырочку заметила в сентябре и всё откладывала зашить. На фото она была. Значит, снимали именно этот свитер.

Сзади посигналили.

Загорелся зелёный. Я поехала.

Бюро «Лавр и сыновья» находится на Коминтерна, во дворе, в цокольном этаже жёлтой пятиэтажки, между аптекой и магазином, где продают китайские зонтики. На вывеске белым по тёмно-зелёному выведено наше название и нарисован лавровый венок. Лавр был мужем Тамары Львовны. Он умер двенадцать лет назад от сердца, на дне рождения тёщи, и Тамара Львовна говорит, что это был единственный раз, когда он не опоздал на семейное событие. Бюро он основал за год до смерти. Слова «и сыновья» дописали на вывеске для солидности: люди верят подряду, который переходит от отца к детям. Сыновей у них так и не завелось. Есть дочь Тамары Львовны в Новосибирске и внучка, которую никто не видел, и есть фикус Валерий, и вот он, пожалуй, сын.

Я приехала в 7:41. Припарковалась под жёлтым клёном у входа. Листья налипли на лобовое, и я включила дворники, чтобы они счистили эту золотую грязь. Дворники прошлись по стеклу один раз, оставили широкий, как улыбка, размазанный след и встали. Я сидела и смотрела сквозь него на вход в бюро.

Дверь была приоткрыта.

Это неправильно. Я приезжаю первой, всегда. Тамара Львовна появляется в 8:30, Лика к девяти, если повезёт, к десяти, если нет. А я в 7:40, чтобы выпить чай в тишине, пока не началось. У меня ключ, код сигнализации и привычка проверять по пути, всё ли на месте, потому что в нашем деле «не на месте» может означать всё что угодно, от забытой на столе кружки до чужого покойника в холодильной камере.

Профессия у меня такая, что чужая приоткрытая дверь пугает больше, чем закрытая. За закрытой всё понятно: там либо никого, либо уже поздно. Я вышла из машины, закрыла её, прошла двенадцать шагов от тротуара до двери. Ступеньки вниз, в цоколь. Шесть ступенек, на четвёртой плитка отбита.

Дверь действительно была приоткрыта на ширину ладони. Сигнализация не пищала.

Я толкнула её носком кроссовка.

- Тамара Львовна? - сказала я в темноту и сама удивилась, какой у меня маленький голос.

Никто не отозвался.

Внутри пахло, как всегда: холодным чаем, ландышевым освежителем, которым Тамара Львовна по утрам пшикает на портьеры, и чуть-чуть формалином из задней комнаты. Я включила свет. Приёмная у нас такая: две кушетки для скорбящих, журнальный столик с папками и брошюрами, диван, обитый кожзамом цвета горького шоколада, стол Лики с вазочкой, где вечно лежат чужие карамельки, и большой стол Тамары Львовны, на котором живёт Валерий. Валерий стоял на месте. Листья блестели. Его только что полили.

Только что. Земля в горшке была мокрой, с поддона на лакированную столешницу натекла лужица.

Я постояла, прислушиваясь. Из задней комнаты не доносилось ни звука. Холодильная камера гудела на своей обычной ноте. Туалет пустой. Подсобка пустая. Я прошла по всему бюро, считая шаги, как обычно. Заглянула в холодильную камеру, где на полке лежал единственный наш клиент, дедушка Борисов, чья вдова должна была прийти согласовывать памятник. Дедушка не возражал. У него было лицо человека, которому наконец-то дали выспаться. Я поправила на нём простыню, как поправляют одеяло, и вышла, и когда вернулась к столу Тамары Львовны, то увидела, что не единственная, кто успел сюда прийти.

Принтер.

Серый лазерный принтер на тумбе возле окна был тёплым. Я положила ладонь на крышку, как кладут руку на лоб ребёнку. Тёплый. Недавно работал. В лотке лежал один лист.

У нас такое правило: каждое утро в семь принтер по таймеру, который заводит Тамара Львовна, печатает «лист дня», где всё расписано по часам и фамилиям. Кто ведёт, кто едет, кто за что отвечает. Эту бумагу она любит больше, чем людей, и вешает на пробковую доску у входа, чтобы мы не говорили потом, что нас не предупреждали. Обычно на листе пять-шесть строчек. Сегодня в лотке лежал тот же самый лист: шапка «ЛАВР И СЫНОВЬЯ. План на 27.10», рамочка, логотип с венком.

Я взяла лист в руки. Ладони были холодные, а бумага тёплая, и это почему-то оказалось самым неприятным.

Первая строка:

«09:00. Заказ ПР-48117. Прощание Лавникова В. Г., ср. 28.10, 14:00, Ново-Сормовское, уч. 41. Ответственный агент: Лавникова В. Г.»

Я перечитала строку. Потом прочла остальные: две кремации на среду, один выезд за телом в Кстово, согласование памятника с вдовой Борисовых. Обычные дела обычного вторника.

А первой строкой стояло моё имя. Дважды.

Я, стало быть, не только приглашена на собственные похороны. Я ещё и ответственная за них. Сама себя хороню, сама же и отвечаю за качество. Если венки окажутся не того оттенка, спросят с меня.

Внизу, у самого края листа, чернилами, мелким, острым, знакомым почерком было приписано: «В., не волнуйся. Т.Л.»

Не волнуйся.

Я читала эти два слова и пыталась понять, как их читать. Тамара Львовна за восемь лет ни разу не писала мне записок. Она орёт, хрипит, хлопает дверью, называет всех деточками, но писать не пишет. Она считает, что бумага нужна для денег и смертей, а для всего остального есть голос. И вот на листе, напечатанном в семь утра, чернилами, которых в её ящике нет (у неё гелевая синяя, а эта чёрная, перьевая, с лёгким нажимом), стояло: не волнуйся.

Если бы я была героиней какого-нибудь кино, я бы сейчас уронила лист, ахнула и побежала. Я не ахнула. Я достала из сумки рулетку, зачем-то измерила лист (двадцать девять и семь на двадцать один, обычный А4, всё сходится) и аккуратно прикрепила его кнопкой к пробковой доске, туда, где он висел бы в любой другой день. Так я делаю, когда мне страшно: навожу порядок на маленьком участке, чтобы большой не заметил.

Потом я услышала то, чего не слышала до этого. Кто-то в бюро дышал.

Не громко. Тихо, ровно, из заднего коридора, где у нас кладовка с венками и дверь в подсобку. Так дышит человек, который долго шёл и теперь стоит, ждёт, пока сердце вернётся на место. Я знаю это дыхание. Оно бывает у родственников в коридорах моргов, перед тем как они входят.

Я стояла посреди пустого бюро с этим листком на доске и считала. Раз. Два. На четвёртом шаге половица в коридоре, там, где только что никого не было, тихо скрипнула.

Глава 2. Лилии по списку

Лилии по списку

Осталось 30 часов 4 минуты.

Из коридора вышла Тамара Львовна с венком в руках.

Венок был белый, искусственный, из атласных лилий с жёлтыми тычинками, размером с хорошее автомобильное колесо. Она несла его перед собой обеими руками, как официант несёт торт на юбилей, и это было так по-домашнему нелепо, что я выдохнула впервые за последние три минуты.

- Деточка, ты рано, - прохрипела она. - Хорошо, что рано. Помоги.

Тамара Львовна Гусева, шестьдесят один год, вдова, директор бюро, женщина, у которой голос звучит, как будто в горле работает старый холодильник «Бирюса». Волосы у неё покрашены в цвет баклажана и уложены так, что их можно использовать как каску. На пальцах по перстню, на шее янтарь, на ногах тапочки с помпонами, потому что в обуви с каблуком, говорит она, настоящую работу не сделаешь, а в ритуальных услугах работы много. Курит в форточку «Парламент» и уверена, что никто не знает. Знают все, включая покойников.

- Тамара Львовна, вы же в половине девятого.

- Бессонница, - сказала она, не глядя на меня. - Возраст. Валерия вот полила. Держи этот ужас.

Она сунула мне венок. Он оказался легче, чем выглядел, и пах пластиком и немного клеем. Я стояла с ним на вытянутых руках, как дура, и смотрела, как она идёт к своему столу, садится, подкатывает кресло и достаёт из кармана халата очки на цепочке. Я хорошо знаю эту походку. Когда Тамара Львовна несёт плохие новости, она идёт боком, как краб. Сейчас она шла прямо. Из этого я заключила, что новости у неё хорошие, а это в нашей профессии хуже всего.

- Тамара Львовна, - сказала я. - Это на листе...

- На листе, на листе, - перебила она. - Венки по списку. Шесть штук. Сегодня до двенадцати надо подтвердить цветы и ленты, до пяти согласовать с кладбищем, до шести разобраться с «Рябинушкой». Заказ оплачен, клиент есть. Клиенты у нас, деточка, бывают разные. Работаем.

- Это я.

- Что?

- Заказ. Это я. Лавникова Вера Григорьевна, четырнадцатое марта девяносто второго. Я сегодня утром пила кефир, Тамара Львовна. Покойники кефир не пьют.

Она медленно подняла на меня глаза. Взгляд у неё тяжёлый, в нём можно хранить картошку. Но в этот раз он очень быстро соскользнул с моего лица, скользнул по венку и уткнулся в фикус.

- Однофамилица, - сказала Тамара Львовна, глядя на Валерия.

- С моим именем, отчеством и датой рождения?

- В Нижнем Лавниковых как грязи.

- Тамара Львовна.

- Вера. - Она назвала меня по имени. Это тревожный знак: когда она зовёт по имени, значит, шутки кончились. - Посмотри в систему. Я сама пока ничего не понимаю. Мне вчера в шесть вечера пришло уведомление, что нам передали заказ с партнёрского портала. Всё оформлено правильно, деньги пришли. Я подумала: ну что ж, бывает. Фамилию я не читала. Я сегодня утром прочитала.

Это было враньё. Я знала, как она читает. Она по фамилии узнаёт покойного раньше, чем по документам. Это её профессиональная гордость: прочитать одну строчку и сказать, кто в семье пьёт, а у кого рак. Но спорить с ней в такое утро было так же бесполезно, как просить Валерия потесниться на подоконнике.

- Хорошо, - сказала я. - Посмотрю.

Я поставила венок на кушетку для скорбящих. Он лёг лилиями вверх, как в гробу. Прошла к своему столу, села, включила компьютер.

Наша программа называется «Ритуал-Софт». Она старая, серая, с кнопками, которые нажимаются с задержкой. Восемь лет я привыкала к её характеру. Она терпеть не может поспешность и любит, когда ей вводят пароль два раза. Пока она грузилась, я смотрела на фикус и думала о том, что у Валерия новый лист на втором ярусе, и надо бы подкормить.

Вот что делает со мной страх. Я думаю про листья.

Пароль, второй пароль, главное меню. Раздел «Заказы». Строка поиска. Я набрала «ПР-48117».

Нашлось сразу.

Заказ ПР-48117, партнёрский портал «Прощание.рф». Тип: полная организация церемонии. Статус: принят в работу. Исполнитель: «Лавр и сыновья». Дата создания: 24.10.2026, 23:47.

Суббота, без тринадцати минут полночь. Три дня назад.

Я не стала ничего трогать. Я знаю, как делают, когда хотят, чтобы подозрение не появилось: заказ создают вечером в выходной, когда никто не смотрит, платят вперёд, и к понедельнику он уже живёт собственной жизнью. Мы так принимаем заказы от дальних родственников из других городов. Звонок, анкета, оплата картой, и ты получаешь покойника, которого никогда не видел, но который уже оплачен. Это удобно. Это быстро. Это, как выяснилось, ещё и очень удобный способ организовать чьё-то прощание без ведома самого адресата.

Я пролистала ниже. Вкладка «История изменений».

24.10, 23:47: заказ создан пользователем портала «Н. Лавникова».