Меня похоронят завтра

24.10, 23:51: оплата подтверждена, банковская карта Visa, окончание 4417.

25.10, 10:15: заказ принят системой, автоматическое подтверждение.

26.10, 17:20: изменён состав венков (с четырёх до шести), добавлены тексты на ленты.

26.10, 17:22: изменён список гостей (с двадцати до сорока).

27.10, 06:12: рассылка приглашений.

27.10, 06:55: назначен ответственный агент: Лавникова В. Г. Назначил: Гусева Т. Л.

Последнюю строку я прочитала три раза.

06:55. Утром. Когда я ещё стояла в прихожей и застёгивала куртку. Тамара Львовна, оказывается, уже сидела в этой комнате, открывала эту программу и тыкала в эту кнопку. Это значит, что про заказ она знала не в шесть вечера вчера, а утром. И что-то решила. И, значит, ждала меня.

- Тамара Львовна, - сказала я, не поворачиваясь. - Вы меня назначили в 6:55.

За моей спиной стало тихо.

- Деточка, у кого же, как не у тебя, лучше всех получится? - сказала она наконец. - Ты у нас лучший агент. Ты никогда ничего не путаешь. Ты спокойная.

Это было не то, что я хотела услышать. Но это было то, что она сказала.

В дверь постучали, и вошла Лика. Для неё это было раннее утро: десять минут девятого. Обычно она появлялась к десяти, с извинениями и пакетом из пекарни.

Лика Сомова, двадцать девять лет, самый шумный человек из всех, кого я знаю, включая оркестр на похоронах генерала. Коллега, сосед по смене, двигатель бюро и главный потребитель тамариных нервов. Волосы у неё всегда разные: на прошлой неделе были розовые, сегодня каштановые с рыжиной. Ногти длинные, миндалевидные, бордовые, с золотой крошкой, такими удобно открывать пакеты с конфетами и ломать чужие планы. На плече сумка из бежевой искусственной кожи, в сумке вечно что-то звенит. В руках коробка из пекарни «Булка и Ко» с пирожными.

- Девочки! - сказала она с порога, раскрывая коробку, как фокусник. - Я принесла «Картошку». Тамара Львовна, вам с ромом, чтобы злее были. Верка, тебе без. Господи, а чего у нас такие лица, у меня уже депрессия началась. Умер кто?

Пауза.

- Это венок? - Лика наклонилась над кушеткой. - Вау. Красота. Чей?

- Заказ пришёл, - сказала Тамара Львовна, внезапно оживившись. - Работать надо. Лика, ты сегодня на цветах. Вера по кладбищу и поминкам. Ты Вере поможешь. Деточки, всё. Чайник.

Она так быстро сменила тему, что я поняла: она уже репетировала.

Мы пили чай. Тамара Львовна ела пирожное с ромом и смотрела в окно. Лика ела свою «Картошку» с жадностью человека, который не завтракал, хотя я знала, что у неё в сумке всегда лежит пакетик миндаля. Она пихала мне в руку вторую, с вишней, и говорила про то, что «в кафе на Рождественской опять поднимают цены», про «этого козла из банка, который звонит с семи утра», и про то, что у её дочки Майи в школе собирают на шторы. Телефон Лики лежал на столе экраном вниз. Дважды он звякнул, и она переворачивала его мельком и снова клала лицом в дерево, тем движением, которым прячут карты. Я знала про её долги. Все знали. Лика влезла в кредит ещё до развода, потом взяла второй, чтобы закрыть первый, потом третий, чтобы Майя не ходила в старых ботинках. Она смеялась над этим громче, чем над любым анекдотом.

- Лик, - сказала я. - Скинь мне фотографии со стенда. Те, что пятого октября снимали.

Она не перестала жевать.

- Зачем?

- Нужно для документов. Свою потеряла.

- Они у всех в общем чате лежат, - сказала Лика. - «Лавр и сыновья, рабочий». Ты листай вверх. Там ещё с корпоратива, где ты в углу стояла и смотрела на торт, как на труп.

- Спасибо.

Телефон Лики снова звякнул. На этот раз она встала, сказала «секунду, это школа» и вышла в коридор, к вешалке. Дверь она не закрыла. Я не подслушиваю, но у меня хороший слух, это профессиональное. Я работаю с людьми, которые говорят шёпотом.

- Я же сказала, сегодня, - зашипела Лика в коридоре. - Нет. Нет, не могу. Дай мне время до вечера. Что значит «некогда»? У меня тут... Да. Да, поняла. Я перезвоню.

Вернулась она с широкой улыбкой.

- Классная руководительница, - сказала Лика. - Опять про шторы.

Классные руководители не говорят «дай мне время до вечера». Но я молчала. Я вообще хорошо молчу. Это единственное моё социальное достоинство.

Я открыла общий чат. Одиннадцать участников: мы трое, наши трое водителей, бухгалтер Галина Ильинична, две уволенные девочки, которые так и остались в чате, потому что никто не умеет удалять людей, плюс санитар Коля из морга и хозяйка цветочной палатки Зинаида. Фотографии с пятого октября действительно были там: пять снимков каждого из нас у стены с фикусом. Моя фотография была третья. Лист Валерия в левом нижнем углу, обрезанный. Любой из одиннадцати мог сохранить её себе.

Любой из одиннадцати. Плюс те, кому из одиннадцати её перекинули.

Это было слишком много, и это было слишком мало. Я закрыла чат.

- Верка, а ты чего вся белая? - Лика села на край моего стола. Пахло от неё ванилью и сладкими духами. - Тебе точно не нужно домой? Я тебя заменю. Ты вообще чем дышишь, у тебя там что, ужас какой-то?

- Нормально.

- Ты просто такая... - она прищурилась. - Ты, когда врёшь, поправляешь рукав. Левый.

Я посмотрела на свой левый рукав. Я действительно его поправляла.

- Давление, - сказала я.

- Давление, - повторила Лика, не веря ни слову, но улыбаясь. - Ладно. Скажешь, если что. Я ж твоя подруга. - И, похлопав меня по плечу, ушла на своё место и стала звонить в «Цветы-Люкс», подтверждать другой заказ.

«Я ж твоя подруга». Я задержалась на этой фразе. Не потому что в ней было что-то особенное. А потому что я была не уверена, как отвечать на неё без заготовки.

До двенадцати надо было решить, что делать с венками. Я позвонила в «Цветы-Люкс», где работает Никита Шмелёв, курьер и по совместительству единственный мой знакомый, который разговаривает со мной без пауз. Никита снял трубку на втором гудке и сразу сообщил, что рад меня слышать, потому что у них распродажа гвоздик, а умирают в основном по расписанию.

- Никита, у вас есть заказ от нас, ПР-48117?

- Минутку. Нашёл. Шесть венков, лилии, искусственные, белые, диаметр шестьдесят. Ленты ушли в печать, текст нам прислали вчера. Вы же сами подтвердили.

- Кто подтвердил?

- В заказе написано: Гусева Т. Л. Вчера в семь вечера, по почте. А что, не так?

Вчера в семь. Тамара Львовна, которая не читала фамилию, вчера в семь вечера подтверждала венки на эту фамилию. Я сидела и смотрела на пластиковую кнопку «Назад» на мониторе. Хорошая кнопка. Никто её не нажимает.

- Всё так, - сказала я. - Доставка в среду к двенадцати на кладбище, к главным воротам. Спасибо.

- Вера, а вы чего такая...

- Никита, спасибо.

Я повесила трубку раньше, чем он договорил. У меня было секунд сорок до того, как я начну сообщать людям лишнее.

Приложение с текстами лент всё равно лежало в заказе, и я его открыла.

Файл назывался «Ленты.docx». Я просидела над ним несколько минут молча, потому что в этот раз по-настоящему было нечем дышать.

Шесть венков. Шесть лент. Я знаю, как это бывает: у людей обычно один-два текста, а остальные придумывает бюро из своего набора. «Помним, любим, скорбим». «Спи спокойно». «От коллег». Скучные, стерильные, безопасные. А тут было написано:

1. «Дочери от мамы».

2. «От коллектива бюро "Лавр и сыновья"».

3. «Верочке. Прости, что так поздно».

4. «От соседей по подъезду».

5. «От друзей».

6. «Тебе, которая держала слово. Н.»

Я прочитала все шесть и поняла, что у меня странно дрожит нижняя губа. Не от страха. От злости.

Мама, которая в Бору, не знает, как меня зовут. Я ездила к ней в последний раз в начале сентября. Привезла ей яблок, которые она не ест, и тёплые носки, которые она не носит. Она сидела у окна в палате на двоих и смотрела на тополь так внимательно, будто тот должен был вот-вот сказать что-то важное. Я просидела рядом сорок минут, а на сорок первой она повернулась ко мне и спросила: «А ты чья?» Я ответила, что её. Она сказала: «Ну тогда ладно». Всего-то. Ничего ужасного. Но «Дочери от мамы» на ленте написал человек, который помнит, чья я.

Бюро, то есть Тамара Львовна, уже в курсе. Соседи по подъезду, Геннадий Павлович и ещё полтора человека, поздоровались бы, но не знают. А «От друзей» меня уязвило сильнее всего. Не потому, что у меня нет друзей. Это я знаю. А потому, что кто-то это тоже знал и всё равно решил, что на моих похоронах должен быть венок «от друзей». Для приличия. Чтобы у покойницы не оставалось причин для обид.

Но последняя лента меня остановила. «Тебе, которая держала слово. Н.»

Я не знала никого, кому я давала слово. Я вообще не давала слов, я давала расписки и подписки о неразглашении. Но в этой строчке было что-то такое, от чего у меня внутри на секунду стало холодно и очень тихо, как в морге ночью, когда выключают компрессор. Будто кто-то сказал это именно мне, не в письме, не в заказе, а прямо на ухо, и голос был знакомый, но я не могла вспомнить чей.

- Тамара Львовна, - сказала я.

- Да, деточка.

- «Н.». Кто такая Н.?

- Не знаю.

- Вы сказали, что не читали фамилию.

- Не читала. - Она сняла очки и потёрла переносицу. - Вера, послушай. Мы с тобой восемь лет вместе. Я тебе когда-нибудь врала?

- Вы мне вчера сказали, что на мне новый график, и он оказался прошлогодним.

- Это не враньё, это экономия. - Она вдруг улыбнулась, и от этой улыбки у меня опять стало не по себе, потому что она была настоящая. - Поезжай на кладбище. Посмотри место. На Ново-Сормовском старые порядки, там не любят, когда агенты не приезжают смотреть. Помнишь, с Ермаковыми?

Ермаковых мы не забудем никогда. Три года назад мы заказали им яму на участке, а оказалось, что на этом месте стоит чья-то бабушка. Разрешение дали, а бабушку не убрали. Была некрасивая сцена с лопатами.

- Помню.

- Вот. А я пока тут побуду. Лика пусть на цветах. Ты на кладбище. И, Вера...

Я уже взяла сумку и застёгивала куртку.

- Что?

- Позвони сначала в контору. Они тебе назовут, на кого оформлено место.

Это тоже было правильно. Нормальная рабочая последовательность. Я набрала номер администрации Ново-Сормовского, который знала наизусть: восемь лет я звонила туда по два раза в неделю, чтобы выяснить, не засыпало ли яму дождём и не перепутали ли блоки.

Гудки. Девять штук. Потом: «Администрация, слушаю».

Голос был женский, усталый, с лёгкой хрипотцой, будто у человека пересохло в горле от многолетнего «приходите завтра». Я назвалась и спросила про участок 41, место 18.

- Лавникова, - сказали на том конце. Не вопрос, а констатация. - Копают по заявке. Захар Иванович с утра там, на месте. Он вам всё покажет. Вы с бюро?

- Да. Я агент по заказу.

- А, ну тогда приезжайте. Он вам яму покажет. Яма хорошая, сухая. Два метра десять, как положено.

- На кого оформлено место?

- Минутку. - Шорох бумаг. - Н. Лавникова. По электронной заявке, через «Прощание.рф». Деньги на счёт поступили. Больше ничего не знаю. А что?

- Нет, ничего.

- Хорошая яма, - повторила женщина, неожиданно мягко. - Земля там лёгкая. Приезжайте.

Я положила трубку и стала смотреть на телефон, как на предмет, который только что сказал мне что-то личное. Фраза «Земля там лёгкая» в устах кладбищенской администраторши должна быть профессионально-утешительной. Но она прозвучала так, будто мне собираются рассказать, как мне там будет удобно.

- Поехали, - сказала я себе вслух.

Лика подняла голову от монитора.

- Куда? А пирожное?

- Съешь за меня.

- Ты же не любишь «Картошку».

- Вот именно.

Она засмеялась. Я пошла к двери. Остановилась рядом с доской, где висел лист дня с моей фамилией в первой строке. Посмотрела на него ещё раз. «В., не волнуйся. Т.Л.» Чернила были те же, перьевые. У Тамары Львовны таких не бывает. У неё вообще нет перьевых, разве что в нижнем ящике лежит ручка покойного Лавра, чёрная, тяжёлая, и достаёт её Тамара Львовна раз в год, в день его памяти, чтобы расписаться в журнале посещений кладбища. Всё остальное у неё шариковое, мелкое, с обгрызенным колпачком.

Я обернулась.

Тамара Львовна смотрела на меня. Не на фикус, не на монитор, не в окно. На меня. Прямо. Глаза у неё были красные, как у человека, который не спал не от бессонницы, а от чего-то другого. Рот сжат, а правая рука лежит на столе так, что я видела, как напряглись костяшки.

Лика как раз отвернулась к телефону, я увидела только её спину и свёрнутую ленту волос.

- Тамара Львовна?

Она медленно, очень медленно и очень тихо, одними губами, так, чтобы слышала только я, сказала:

- Если по дороге кто-то начнёт задавать вопросы, деточка, ты ни про себя, ни про меня не отвечай.

- Какие вопросы?

- Поезжай, - сказала она уже в голос, обычный, хриплый, рабочий. - Венки сама подтвердишь, как вернёшься. Давай, давай. Земля ждёт.

Я вышла из бюро, прошла шесть ступенек вверх, на четвёртой споткнулась о плитку, которая отбита уже два года, и в свете жёлтого клёна увидела, что на моей машине, прямо на лобовом стекле, под дворником, лежит белый листок, сложенный вчетверо.

Не листва. Бумага. Новая, сухая, не промокшая, хотя дождь шёл с шести.

Я подошла. Дворник держал её аккуратно, как билет на парковку.

Я оглянулась. Двор на Коминтерна в половине девятого: дворник в оранжевой жилетке гоняет метлой листья, у арки стоит бабушка с тележкой, водитель маршрутки курит, облокотившись на борт. Все при деле. Никто на меня не смотрел, а так бывает только тогда, когда смотрят очень внимательно.

Я проверила окна бюро. Занавеска на среднем окне, нашем, дёрнулась или нет, я сказать не могу. Могла и от сквозняка. У нас от сквозняков и не такое шевелится.

Развернула.

Там не было ни слова. Только печатный рисунок: маленький, чёрный, аккуратный венок. Такой, какие мы рисуем на бланках для траурных объявлений. И под ним, мелким кеглем, в уголке, как подпись, тот самый номер заказа: ПР-48117.

Я стояла под дождём и держала листок за краешек двумя пальцами, как держат улику, хотя никто не просил меня её хранить. Бумага была плотная, матовая, хорошего качества, не из нашего принтера и не из принтера Лики. Я потёрла уголок. Запах был странный: слабый, чистый, почти аптечный. Так пахнет в приёмной нотариуса.

Складывать обратно по сгибам я не стала. Положила в сумку между рулеткой и мятными пакетиками, села в машину и заперла двери изнутри. Руки не дрожали. Это меня удивило и немного расстроило: хотелось бы хоть какой-нибудь честной реакции.

Я смотрела на бюро через лобовое стекло, мутное от дождя и клёновых листьев. Окна подвала горели жёлтым. Там сидели две женщины: одна знала больше, чем говорила, вторая говорила больше, чем знала. Я не могла решить, кто из них опаснее. Скорее всего, обе мне были дороги, а это в такой ситуации самое неудобное.

Телефон на пассажирском сиденье мигнул. Я не успела взять его в руки, как экран погас. Уведомление было из почты. «Куратор заказа ПР-48117: ваше обращение принято. Ответ будет дан в течение 24 часов». Второй раз за утро. Автоответчик, видимо, решил, что я слишком хорошо себя чувствую для покойницы.

Я завела мотор. Обогрев опять не включился.

Поехали смотреть на мою яму.

Глава 3. Место номер восемнадцать

Место номер восемнадцать

Осталось 29 часов 30 минут.

До Сормова я добиралась сорок минут, из них пятнадцать стояла в пробке у моста на проспекте Гагарина, потому что в Нижнем в дождь все вспоминают, что у них есть машины. Сигналили, ругались, мигали аварийками. Рядом со мной в соседнем ряду мужик в белой «Весте» ел шаурму и плакал, или мне показалось, что плакал. Может, лук.

Я ехала и думала о яме. Профессиональная привычка: нервничаешь, думай о конкретном. Яма на участке 41, место 18. Два метра десять, как положено. Сухая. Земля лёгкая.

Земля лёгкая. Я повторила это вслух раз пять, пока в голове не выветрилось значение слов и не остался один звук. Потом включила радио. Играла «Владимирский централ». Выключила.

На выезде с моста я посмотрела в зеркало заднего вида и увидела серую машину. Просто серую. Не «Октавию», не «Рапид», не «Солярис», а контур с двумя фарами за дождём, в трёх корпусах от меня. Я перестроилась в левый ряд. Машина осталась в своём. Я перестроилась обратно. Она не двинулась. Тогда я себя отругала: во вторник утром на Гагарина сорок тысяч серых машин, и все они едут в одну сторону, потому что другой дороги у них нет.

Но на следующем светофоре я всё равно считала номера. Три цифры закрыты грязью. Остальное скрыто дождём. Не знаю, зачем считала. Наверное, чтобы в голове было что-то, кроме слов «моя яма».

Ново-Сормовское кладбище я знаю лучше, чем собственный район. Оно огромное, больше двухсот гектаров, и устроено, как город: есть главные улицы с асфальтом, есть переулки, где проходит один гроб на двух носильщиках, есть районы, куда ездят на машинах, и районы, куда добираются по тропинке, прихватив зонт и плохое настроение. Мне нравится, как оно устроено. Здесь у каждого мёртвого есть адрес, и ему не приходится объяснять, где он живёт.

Главные ворота кирпичные, красные, с арочным проёмом и жестяной табличкой «Ново-Сормовское кладбище. Режим работы с 9:00 до 17:00». Под табличкой стоит ряд бабушек с вёдрами цветов. Гвоздики по сто двадцать рублей, астры по девяносто, хризантемы кустами за триста. В дождь они продают то же самое и так же спокойно, потому что мёртвым погода не мешает, а живые покупают в любую.

Я припарковалась на площадке у часовни, между «Газелью» с логотипом чужого бюро и ржавой «Нивой». От машины до ворот шестьдесят три шага. Сосчитала шёпотом. Одна из бабушек посмотрела на мои губы, перекрестилась и отвернулась.

На кладбище я чувствую себя нормально. Это не бравада, это факт. Когда рядом нет живых, у меня разжимается что-то в районе диафрагмы, и я начинаю дышать так, как другие дышат в лесу. Здесь тихо. Здесь люди приходят молча, говорят вполголоса, и никто не требует от тебя улыбки. Если бы можно было жить на кладбище, я бы так и сделала, но как агент я знаю: у них там плохая канализация.

- Лавникова? - спросили у меня из-за спины.

Я обернулась.

Захара Ивановича Белова я знала лет шесть. Мы виделись раз в две-три недели на объектах, пили чай на бегу, обменивались ровно одной репликой: «Как там?» - «Сыро». Это был наш способ дружить. Смотрителю кладбища пятьдесят два года, и выглядит он на все шестьдесят пять, как выглядят люди, которые всю жизнь стоят на ветру. Высокий, сутулый, в брезентовом плаще и резиновых сапогах с налипшей рыжей глиной, лицо вытянутое, с длинной челюстью и седой щетиной. Правый глаз у него стеклянный. Он потерял настоящий в девяносто девятом, в споре с экскаватором, и протез ему поставили такой, какой нашёлся в районной больнице: голубой. А второй глаз у него карий. Поэтому когда Захар Иванович смотрит на человека прямо, у собеседника всегда ощущение, что на него глядят двое разных людей: один добрый, другой не очень, и непонятно, кто из них главный.

Он стоял с лопатой на плече. С ним рядом сидела рыжая дворняга по кличке Бублик и смотрела на меня с интересом, как смотрят на еду, которая пока не решила, стоит ли ей бояться.

- Захар Иванович, - сказала я. - Здравствуйте. Я от «Лавра и сыновей», по заказу на участок 41.

- Вижу, что от «Лавра», - сказал он. - Машина ваша. И рулетка из сумки торчит.

Рулетка действительно торчала. Я задвинула её глубже.

Он смотрел на меня. Долго, секунд пять, а для двух разных глаз это много. Я привыкла к тому, что на меня смотрят мимо. Меня замечают в последний момент, как шкаф. А тут я вдруг ощутила, что меня рассматривают целиком, с ног до головы, с разбором, как рассматривает товар опытный покупатель.

Лопата сползла у него с плеча и ударилась об асфальт.

- Господи, - сказал Захар Иванович.

- Что?

- Ничего. - Он наклонился, поднял лопату, и когда выпрямился, лицо у него уже было прежнее, рабочее. - Вы на одну мою знакомую похожи. Было дело.

- Бывает.

- Она давно умерла.

- Тогда мне повезло больше.

- Вам, да, - сказал он и слегка улыбнулся одним углом рта. Карий глаз у него тёплый. Голубой - нет. - Пойдёмте. Покажу вам вашу яму.

«Вашу яму». Он это сказал очень просто, и я не стала поправлять. Может, оговорка. Может, юмор. Кладбищенский юмор вообще странная вещь: он выживает там, где всё остальное сдалось.

Мы пошли по центральной аллее мимо часовни и цветочных рядов, мимо старых участков с чугунными оградами, где деревья такие, что в них можно селить семью. Дождь стал мельче, но настойчивее, как кошка, которая просится на руки. Под ногами хлюпала смесь глины и листьев. Бублик бежал впереди, оглядываясь, чтобы убедиться, что мы идём правильно. Захар Иванович шёл рядом, лопату нёс на плече. Каждые двадцать шагов он останавливался, чтобы кивнуть какой-нибудь могиле, и мне это нравилось. Он здоровался с ними, как с жильцами.

- Вы давно на этом месте? - спросила я, чтобы не молчать.

- В девяносто восьмом пришёл копателем. Потом заведовал бригадой. Потом смотрителем. Двадцать восемь лет получается.

- Не надоело?

- Тут тихо. Не надоедает.

- Это правда.

- И люди к тебе не лезут. Мёртвые не лезут, а живые приходят и сразу уходят.

Мы свернули налево, потом направо, потом ещё раз налево, и аллея сузилась до тропинки между двумя рядами сосен. На стволах были белые цифры, это нумерация участков, нанесённая по трафарету масляной краской. Тридцать седьмой. Тридцать девятый. Сороковой. Сосны здесь старые, толстые, с тёмной корой в трещинах, и между ними лежит густая хвойная подстилка, так что шагов не слышно. Сразу понятно, где ты. Это не парадная часть кладбища, не «Аллея славы», не «Центральный сектор». Это задняя часть, тихая, для тех, кто пришёл сюда не по рангу, а по очереди.

Сорок первый участок начинался за последней сосной.

Я остановилась, потому что поняла: дальше идти нечего.

Прямо передо мной, в третьем ряду, среди ровных аккуратных могил с серыми плитами и железными крестами, зиял прямоугольник свежей земли. Не гладкий, как на картинках, а как на самом деле: рыжий, жирный, с блестящим глинистым срезом, с запахом, который я не спутаю ни с чем. Запах мокрого металла, корней и сырого погреба. Сверху лежал брезентовый тент, придавленный по углам кирпичами. Рядом высилась куча вынутой земли, укрытая плёнкой. Две лопаты воткнуты в землю, как два флагштока. Доски для обшивки сложены штабелем под навесом.

В отдалении, у переносной бытовки, курили двое мужчин в спецовках. Рабочие. Равиль и Коля, как потом назвал их Захар Иванович. Они посмотрели в нашу сторону, коротко кивнули и вернулись к своей сигарете.

А над ямой стоял крест.

Простой, деревянный, сосновый, ещё светлый, не обработанный. Такие ставят на первые полгода, пока земля не осядет и не наступит время для памятника. Высотой по пояс. На перекладине висела металлическая табличка: эмаль, чёрные буквы на белом, углы закруглены, края окантованы тонкой жёлтой полоской.

«ЛАВНИКОВА

ВЕРА ГРИГОРЬЕВНА

1992-2026»

Дождь стекал по ней и капал на землю. Я смотрела на эту табличку и на секунду забыла считать.

Всю жизнь я знала, как выглядит моё имя на документах. На договоре с ипотекой, в трудовой, на банковской карте, на больничных. Бумага, чернила, печать, нормальный мир. Но чтобы вот так, на эмали, на кладбище, под дождём, чтобы оно висело на кресте, как рыба на крючке, этого я не видела. И, надо признать, на эмали оно смотрелось лучше. Строже. Достойнее.

Захар Иванович встал рядом и тоже посмотрел.

- Вчера вечером привезли, - сказал он. - Курьер из «Гранита-Н». Мастерская на Ярмарочной. Под роспись. Сказали, заказ срочный, оплачен.

- Срочный. Во сколько обошлось, не знаете?

- Рублей четыре тысячи. Эмаль, не гравировка. Гравировка дороже.

- А яму когда копали?

- В понедельник к вечеру. Я сам лично показывал ребятам. Они хотели в воскресенье, но я сказал, что в воскресенье на кладбище нельзя ковыряться без заявки. Заявка пришла в понедельник в десять утра.

- Электронная?

- Электронная. Через это ваше «Прощание». Я их заявок не люблю, - сказал он с отвращением. - Раньше приходили люди, плакали, кланялись, носили коньяк. А теперь приходит бумажка на планшет, и на ней: участок такой-то, место такое-то, срок такой-то. А как зовут человека, видишь только в графе «ФИО». А кому он, зачем, откуда - ни слова.

- Вы же не спрашиваете у ямы документы.

- Вот именно. - Он усмехнулся. - Правильно говорите.

Я достала рулетку.

Захар Иванович промолчал, только поднял брови. Я присела у края ямы, на корточки, подтянув мокрые джинсы выше колена, и зацепила начало ленты о край доски. Длина: двести десять сантиметров. Ширина: девяносто. Глубина, судя по прикидке на вес (я опустила конец рулетки на дно и потянула), метр семьдесят. Стенки ровные, без осыпей, углы прямые. Дно выровнено, подсыпано, чистое. Никаких червей, корней, камней, воды. Земля сухая и плотная. Яма была сделана так хорошо, что на ней можно было подавать ужин.