Наследие

— Утопший не дышит. — Кассидий отошёл от очага. — Этот дышит. У утопшего не заживает спина, пока его гонит волна. И утопший не лежит на берегу нагишом — ни обломка, ни верёвки, ни обрывка ткани. У того, кто тонет, есть что-то на теле. У него — ничего. Его несло не по воде, Лирра. Его несло сквозь то, о чём я тебе говорил.

— Через океан?

— Не через океан. — Он опустился на скамью. — Сквозь Мёртвые земли. Полосы на его спине оставляет не вода и не зверь. Так рвёт эфир, когда тянет живого сквозь ту границу. Я видел такое раньше. Давно.

Она застыла с котелком в руках.

Мёртвые земли — так называли то, что лежало за Чёрным океаном, на другом берегу. Туда не ходили корабли, оттуда не возвращались люди, и по преданиям, оттуда иногда приходило то, чему не было названия.

— Ты хочешь сказать, что он... оттуда?

— Я хочу сказать, что его тянуло оттуда. Что-то тащило его через ту границу и выбросило на наш берег, в ночь, когда эфир рвало на весь Тетис. Это не совпадение. Совпадений такого размера не бывает. — Кассидий устало потёр лицо. — А кто он, что он и зачем пришёл, узнаем, когда он очнётся. Если очнётся.

Старик взял из её рук связку анарита, сухие серо-зелёные стебли с резким запахом, и начал растирать между ладонями, бросая щепотки в котелок с кипящей водой. Пар поднялся густой, горьковатый.

— Если он оттуда, — Лирра опустила голос, — может, его не надо было тащить сюда. Может, надо было...

— Добить?

Она замолчала.

— Я хранитель берега. — Он помешал отвар тонкой палочкой. — Мой долг не пустить нечисть. А это человек. Раненый, голый, без сознания. Если он опасен я разберусь. Если нет, пусть живёт. Но помни: если он оттуда и выжил, значит, либо он очень силён, либо его послали. И то, и другое мне нужно знать до того, как узнают другие.

Он зачерпнул отвар в деревянную кружку, подошёл к топчану, приподнял тяжёлую, безвольную голову и влил несколько глотков ему в рот. Гортанный рефлекс сработал: мужчина сглотнул, закашлялся, но не пришёл в себя.

— Теперь ждём. Отвар выведет эфирный ожог, если он есть. Через несколько часов станет ясно.

Лирра подбросила дров. Огонь занялся, отбрасывая тёплые тени на каменные стены. Она села рядом с дедом, подтянув колени к груди.

— Деда, а если он не очнётся?

— Пошлю за стражей из Тариса. Пусть разбираются.

— А если очнётся и окажется... нехорошим?

Старик посмотрел на неё долгим взглядом. Потом на незнакомца, лежавшего у огня без движения. На его спине, между лопаток, белые полосы медленно тускнели. Раны затягивались на глазах, как затягиваются не раны, а чужое.

— Тогда, — он произнёс тихо, — ты побежишь. А я задержу. Насколько смогу. Договорились?

Лирра кивнула.

Снаружи ветер всё нёс над океаном обрывки туч. Маяк молчал, ставни закрыты, линза не вращалась. Но в окне, выходящем на запад — туда, где за тысячи миль воды лежал берег, с которого не возвращаются, — тускло мерцал кристалл. Маленький, тёмно-красный, размером с фалангу пальца. Кассидий поставил его на подоконник много лет назад. Кристалл молчал, когда тот берег был тих. Этой ночью он мигнул — один раз, коротко, едва заметно — и снова погас.

Старик не видел. Он задремал у очага, уронив подбородок на грудь.

Лирра не спала. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на незнакомца: на ровное неглубокое дыхание, на пальцы, что чуть подрагивали, будто он сжимал во сне что-то невидимое. На полосы, которые бледнели слишком быстро.

К утру от них не останется ничего. И тогда станет непонятно — были ли они вообще.

Дни шли медленно. Незнакомец всё ещё не приходил в себя, хотя состояние его улучшалось: царапины на спине затянулись, оставив лишь тонкие белые полосы, и те тускнели с каждым утром. Старик продолжал поить его отварами, Лирра ухаживала — меняла мокрую тряпку на горячем лбу, слушала дыхание, поправляла одеяло. Работа, к которой не привыкают, но которую делают, потому что её нельзя не делать.

В сознании незнакомца была тьма. Иногда сквозь неё пробивалось что-то живое: чужое лицо наклонялось над ним, чужие губы двигались, и доносились звуки — ровные, глубокие, ни на что не похожие. Он не понимал ни слова. Потом тьма снова принимала его, и начиналось падение: долгое, сквозь пустоту, с болью на дне.

Но постепенно звуки переставали быть звуками. Складывались в слова. Слова складывались в смысл, а самого процесса, между звуком и смыслом, он не помнил. Как будто кто-то ставил мост над пропастью, пока он спал, и мост был готов раньше, чем он заметил работы. Это его тревожило — там, в темноте, где тревожиться почти нечем. Иной раз, в полусне, он ловил себя на странном: слова были чужие, а смысл шёл от них, как тепло от печи, минуя уши. Он не знал, нормально ли это. Он не знал ничего, что можно было бы с чем-то сравнить.

В один из вечеров, когда солнце медленно тонуло в водах Чёрного океана, а ветер доносил запах соли и водорослей, он застонал.

Тихо. Едва слышно. Но для старика и Лирры этот звук прозвучал громче раската грома — они одновременно обернулись к топчану.

Мужчина открыл глаза. Серебристые, светло-серые, в них гасло отражение очага. Взгляд не слушался: всё плыло, двоилось, расплывалось.

— Пить... — прохрипел он.

И сам замер. Голос был его — хриплый, ломаный. А слова чужие. Он произнёс нечто, чему не учился, и понял произнесённое так, как понимают родную речь. Старик поднёс кружку к его губам, и он сделал несколько глотков, не отрывая взгляда от кружки, потому что смотреть в глаза людям, говорящим на языке, которого он не знает, а понимает, на это нужна была сила, которой у него пока не было.

— Тихо, тихо. — Голос старика был низким, спокойным. — Ты на маяке. Тебя нашли на берегу после шторма.

Незнакомец попытался подняться. Локоть дрогнул, тело повисло, слабость сняла его обратно на ложе, как снимают упавшую одежду. Не рывком. Просто раз и всё.

— Что... что со мной случилось?

Лирра шагнула ближе. Она говорила ровно, без жалости — жалость раненый чувствует кожей, и от неё ему было бы хуже:

— Мы нашли тебя на берегу пять дней назад. Без сознания, голого, в ранах. Что ты помнишь?

Он стиснул зубы. Память уходила под руку, как ил под ногой, чем сильнее хватался, тем быстрее уходила. Он тянул не воспоминания — направление, откуда они могли прийти. И не находил ничего.

— Тьма... — сказал он наконец. — Боль. Только это. И... вспышки. Странные.

Старик смотрел на гостя молча, и смотрел не так, как смотрят на раненого. Так смотрят на вопрос, на который ещё нет ответа. Он умел слушать людей — двадцать лет на маяке научили: у лжи есть свой звук, чуть ровнее правды. Здесь звука лжи не было. Парень говорил, как говорят из темноты, в которой действительно ничего нет.

— Лирра, дай ему ещё отвара, — сказал он тихо. — Пусть отдохнёт. Главное он жив и в себя пришёл.

Он повернулся к незнакомцу:

— Вспомни, пожалуйста, своё имя. Это важно.

Незнакомец напрягся, пальцы сжались в кулаки, он тянул, и было видно, как тянет, всем телом.

— Не могу... оно... ускользает.

Старик кивнул. Он не надеялся на другое и оттого не разочаровался.

— Ничего. Память вернётся — или не вернётся, но об этом после. Сейчас тебе нужно спать. К утру, возможно, встанешь на ноги, и тогда поговорим как следует.

Он сделал знак внучке, и та, поняв без слов, начала готовить новый отвар, помешивая травы в котле. Старик ещё немного посидел у топчана, следя, как глаза гостя закрываются от усталости, потом поднялся и задвинул засов на двери. Не против гостя. На ночь.

Он с трудом разомкнул веки. Свет пробивался сквозь простую ткань, прикрывающую окно, и мягко ложился на лицо. Прислушался к телу и удивился: тело слушалось. Мысли шли ровно, без прежней мути. Память оставалась пустотой, но пустотой, в которой уже можно было стоять, а не тонуть.

Приподнялся на локтях. Движения дались легко, так, будто никогда и не был ранен. На стуле у топчана лежала аккуратно сложенная одежда: простая рубаха и штаны. На полу добротные ботинки. Чужие, по его мерке чуть широкие, но настоящие. Он оделся, осторожно приоткрыл дверь и выглянул в коридор.

— Не стесняйся, заходи, — раздался спокойный голос справа. — Завтрак на столе.

Комната встретила запахом дыма и травяного чая. Просторная, служившая сразу столовой и кухней: грубый дубовый стол, отполированный руками до гладкости, скамьи, полки с банками. Мебель здесь была не куплена и не украдена из чужой жизни — её сделали для себя, и от этого она была честной.

Он сел за стол. На тарелке лежала рыба, рядом каша, крутое яйцо, ломоть тёмного хлеба. Есть хотелось так, что желудок сжался раньше, чем он успел подумать о приличиях.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, доброе. Как самочувствие?

— Неплохо. Честно.

— Что-то вспомнил?

Он покачал головой.

— После нашего разговора ты провёл без сознания ещё два дня, — произнёс старик, наблюдая, как гость держит ложку. Смотрел недолго — и всё понял. — Позволь представиться: Кассидий, смотритель маяка. Внучку мою, Лирру, ты уже видел.

— Очень приятно, Кассидий. — Незнакомец помолчал. — К сожалению, я действительно не могу вспомнить своего имени.

— Я предполагал такой исход. — Старик отломил хлеб, макнул в кашу. — Тогда будем звать тебя Эйнар.

— Эйнар... — он попробовал имя на вкус. Чужое, но безвредное. — Да. Подходит.

— Оно не с потолка. — Он пожал плечами, как будто говорил о погоде. — Эйнаргон — зверь из наших вод. Такой, что ни сеть его не берёт, ни гарпун, ни заклинание. Никакое. Чешуя как камень, а внутри, говорят, вообще пусто от нашей Силы — как в скале. Рыбаки их зовут «каменный богатырь» и стараются обходить стороной. Крутой зверь. Ты с берега пришёл — так и назвал.

Эйнар замер на секунду. Слово «эйнаргон» задело что-то. Не память, а её место, как задевают пустой гвоздь на стене, где когда-что висело.

— Иммунитет к магии, значит, — сказал он медленно. — А что такое магия?

Кассидий поднял на него глаза.

— Ты не знаешь слова «магия».

— Не знаю.

Старик молчал. Потом положил ложку.

— Хм. Значит, так. — Он сжал кулак, разжал и над ладонью вспыхнул маленький огонёк, ровный, белый, живой. Поплыл вверх, к потолку, погас. — Вот. Сила, которая живёт в эфире и слушается тех, кто умеет её звать. Это и есть магия. Здесь её носят, как воздух.

Эйнар смотрел на ладонь, где только что был огонь. Сердце стукнуло дважды, не от страха. От узнавания, которому не было имени: где-то, в пустоте, где сидела память, что-то шевельнулось и легло обратно.

— Я... — начал он и осёкся. — Первый раз такое вижу.

— Откуда ты — я не спрашиваю, — спокойно сказал Кассидий. — Пока. Что помнишь — говори. Всё, что вспомнишь, как бы мало ни было.

— Очень мало. — Эйнар смотрел на свои руки, длинные и тонкие, чужие среди этой грубой мебели. — Помню простые вещи. Как пользоваться ложкой, чашкой. Как завязать ботинки. Но не помню, где родился и рос. Не понимаю, где я. Что это за мир. И... кто я такой.

Старик помолчал, отхлебнул чая, поёрзал на стуле и спокойно произнёс:

— Тогда, возможно, краткий рассказ о нашем мире поможет тебе что-то вспомнить. Магия это естественная часть нашего существования, Сила, пронизывающая всё вокруг. Она течёт в эфирных потоках, питает растения, защищает животных и даёт силу тем, кто умеет её использовать.

Эйнар внимательно слушал, пытаясь уловить связь между словами старика и смутным ощущением чего-то важного, что крутилось на краю сознания.

— И многие могут использовать эту силу? — спросил он.

— Не очень, — уклончиво ответил Кассидий. — Но это тема для отдельного разговора. Сначала давай выясним, что ты помнишь о себе. Может быть, какие-то обрывки воспоминаний, самые незначительные детали?

Парень закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Но в памяти по-прежнему царила пустота — лишь изредка вспышки боли и давящей тьмы прорывались сквозь неё, как молнии сквозь грозовую тучу.

— Ничего, — наконец признал он. — Только тьма. И боль. Расскажи мне об этом месте. О мире.

Кассидий поставил кружку на стол. Взгляд его стал рассеянным, как у человека, который рассказывает то, что знает с детства, — но для слушателя это в новинку.

— Тетис, — начал он негромко, — наш мир. Величественный и необъятный, хранящий в себе множество тайн и чудес. Два материка раскинулись на его просторах. Веридиан, на котором мы с тобой сейчас находимся, и Мехтариум, что лежит к северу. Между ними простирается Бурный океан, известный также как Стигий. На западе грохочет Чёрный океан, чьи воды ты видишь за окном. А на востоке сияет Меригеум — тёплый, лазурный, ласкающий берега благословенных земель.

Он сделал паузу, давая Эйнару время осмыслить услышанное. Его глаза внимательно следили за реакцией гостя.

— Каждый из этих океанов хранит свои тайны, — продолжил старик. — Чёрный — страж западных рубежей, за которым лежат Мёртвые земли. Меригеум — колыбель жизни и торговли, чьи воды питают плодородные земли восточного побережья. А Стигий — бурный и своенравный, он связывает два великих материка, являясь артерией, по которой течёт жизнь всего Тетиса.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Веридиан это леса, реки, горы. Земля, где магия живёт в диком виде. Здесь не строят машин и не куют големов. Зачем, когда заклинание справится быстрее и чище? Города вырастают из камня и дерева, защищены не железными стенами железными, а эфирными барьерами. Столица Верид, в восточной части, на берегу Меригеума. Город, который называют живым: его башни сплетены из древесных стволов, что не срублены, а выращены, направлены магией так, что камень и дерево стали единым целым. Красота немыслимая. Я бывал там дважды в жизни и оба раза стоял на мосту через реку Сильм, глядя на имперские башни, и не мог поверить, что это создали люди, а не боги.

Кассидий усмехнулся мимоходом, без тепла.

— На Веридиане магия основа всего. Земледелие, строительство, лечение, война, всё через Силу. Маги здесь не исключение, а правило. Не каждый, конечно, способен швырять молнии, но зачатки Силы есть едва ли не у каждого третьего. Орденов и школ десятки: кто-то работает с огнём, кто-то с землёй, кто-то с самим эфиром. Империя стоит на Силе и на тех, кто ею владеет. Императорский дворец в Вериде не просто резиденция, это узел эфирных потоков, крупнейший на континенте. Говорят, стены его помнят магию, которой уже нет нигде в мире.

Эйнар слушал молча. Ни одно из названий не вызывало в нём отклика — ни Верид, ни Сильм, ни имперский дворец. Кассидий замечал это, но продолжал, не сбавляя.

— Мехтариум другое дело. Северный материк. Холоднее, суше, гористее. Но главное отличие в подходе. Там магию не пускают в дикую форму. Её приручают, вкладывают в механизмы, в металл, в камень. Мехтариумские кузни производят то, чего нет больше нигде на Тетисе: боевых големов, каменных и стальных великанов, которые ходят на эфирных сердечниках, как люди на ногах. Магические механизмы, от простонародных мельниц, где жернова крутит не вода, а заклинание, до боевых машин, способных пробить эфирный барьер. У них есть летающие корабли, не те, что ходят по воде, а те, что поднимаются в небо на кристаллических двигателях. Арсеналы Мехтариума — гордость и страх всего севера.

Старик сделал глоток чая, и его взгляд стал жёстче.

— Два материка. Два пути. Веридиан — магия в чистом виде, Сила, текущая через всё живое. Мехтариум — магия, скованная железом и камнем, послушная, управляемая. Ты бы подумал, что они воюют. Но нет. Войны не было уже триста лет. Торговля, вот что связывает их. Веридиан отправляет на север зерно, скот, вино, ткани и заклинания. Готовые свитки, артефакты, эфирные начинки для их машин. А с севера идёт то, чего не сделаешь магией: механизмы, инструменты, големы-работники, защитные конструкции. Обоим выгодно. Но...

Он поднял палец.

— Но отношения натянуты, как струна на лютне. Веридиан боится мехтариумских машин, боится, что однажды големы окажутся сильнее заклинаний. Мехтариум не доверяет веридианским магам, не понимает их, считает непредсказуемыми. Торговля идёт, послы улыбаются друг другу, договоры подписываются, но за каждым столом переговоров сидят люди, которые просчитывают, что будет, если мир рухнет.

— А Стигий? — спросил Эйнар. — Бурный океан. Ты сказал, он между материками.

— Между. Разделяет и связывает одновременно. Торговые пути идут через Стигий — это самая короткая дорога с Веридиана на Мехтариум. Но океан заслужил имя. Течения там бешеные, шторма частые, а в глубинах живёт то, с чем лучше не сталкиваться никогда. Было время, когда через Стигий доходило три корабля из десяти. Теперь семь-восемь. Караваны идут под охраной — боевые корабли с обеих сторон охраняют чужие для себя грузы. Вот так и живём: соседи, которые друг друга охраняют и друг друга боятся.

Смотритель замолчал, наблюдая за Эйнаром. Тот сидел неподвижно, прижав ладони к кружке с остывшим чаем, и его серебристые глаза были сфокусированы на чём-то невидимом — может, на попытке связать услышанное с пустотой в голове, а может, на чём-то совсем другом.

— Чёрный океан, — Кассидий кивнул в сторону окна, — ты видишь за моим маяком. По ту сторону Мёртвые земли. Это не материк и не страна. Это... другое. И об этом я тебе сейчас не скажу. Не потому, что не хочу, а потому, что ты только очнулся, а про Мёртвые земли нельзя рассказывать между делом, за кружкой чая. Сначала отдохни, наберись сил. А когда будешь готов вернёмся к этому разговору.

Эйнар хотел возразить и не стал. По тому, как Кассидий произнёс слова «Мёртвые земли», он понял: вопрос закрыт не гостеприимством. Вопрос закрыт тем, что старик решил, будто его гостю ещё рано.

— Не сейчас. Ешь, пей, сходи осмотрись. Лирра покажет тебе маяк и окрестности. А вечером — побеседуем снова.

Он встал, забрал кружку и отнёс к очагу. Спина его была прямой, несмотря на возраст, и в движениях угадывалась та же собранность, что и на берегу — когда он увидел эфирные когти и не дрогнул.

Эйнар остался за столом. Чай остыл. За окном ревел Чёрный океан, и солнце медленно ползло по небу, заливая комнату тёплым светом, который не мог пробиться сквозь холод, поселившийся где-то внутри, не в теле, а в той пустоте, где должна была быть память.

***

Берег был не тот, что по ту сторону тумана.

Тот, другой, где стоял маяк и куда шторм вынес человека из пустоты, был живым: запах травы, стука волн, дыма очагов. Этот был мёртвым с первого шага. Чёрный песок, тёмная вода, скалы за полосой прибоя, а за ними серая равнина, затянутая туманом, который не рассеивался ни в бурю, ни в зной. Небо — низкое, серое, без солнца. Здесь не пахло ни солью, ни рыбой, ни жизнью. Здесь пахло пеплом.

Тело лежало у самой воды. Голое, беззащитное — лёгкая добыча. Волны накатывали мерно, омывая ноги и живот, и отступали.

Вокруг стояли низшие демоны.

Они учуяли живую плоть за несколько миль и примчались, слюна капала с клыков, когти скребли по мокрому песку. Но не прикоснулись. Уже несколько часов они стояли вокруг неподвижного тела, застывшие, окаменевшие, не смея шевельнуться. Не охраняли. Ждали, пока их подчинит тот, кто лежал перед ними.

Тёмная Сила, исходившая от этого тела, была такой плотности, что даже обитатели Мёртвых земель, привыкшие к жестокости, не смели её тронуть. Она давила, как каменная плита, как присутствие чего-то древнего, чему нельзя противиться, можно только подчиниться.

Самый мелкий, самый глупый дёрнулся было к ноге человека, и тут же отдёрнулся, заскулил, вжался в песок. Остальные даже не посмотрели на него. Они знали: если лежащий не проснётся, его сожрут безнаказанно. Если проснётся — лучше быть подальше.

Человек приоткрыл глаза.

Серое небо. Низкие тучи, быстрые, рваные. Вкус пепла на губах. Холодный песок под спиной. Он моргнул раз, другой, и мир обрёл резкость.

Он поднялся. Не рывком, не с судорогой, а спокойно, как поднимается человек, который никогда не позволял себе лежать дольше, чем нужно. Осмотрел руки, грудь, ноги. Ссадины, синяки. Кости целы. Кожа бледная, будто выцветшая. Он был жив.

Лишь потом он осмотрелся.

Берег. Океан — тёмный, тяжёлый, катящий волны на чёрный песок. Скалы. Туманная равнина. Ничего знакомого.

И демоны.

Он заметил их сразу и не отшатнулся, не напрягся. Лишь бровь едва дрогнула. Существа стояли полукругом, вжавшись в землю: мелкие, уродливые, с кривыми короткими рогами, с тусклыми красными глазами, с приплюснутыми свиными мордами и клыками, торчащими из нижней челюсти. Низший круг. Падальщики.

Демоны не двигались. Ждали. Он не удостоил их взглядом.

В отличие от того, кто лежал на другом берегу этого океана, Моргот помнил всё.

Каждый миг. Каждую деталь. Он помнил Лию — её горло, его пальцы на этом горле, за секунду до конца. Помнил того, кто вцепился в него и обрушил мир: Тьма, боль, снова Тьма, снова боль, и пустота.

Он не проклинал того. Проклятие это эмоция, а эмоция это расход. Он запоминал. Лицо, силуэт, манеру движения. Всё это где-то лежало теперь в памяти, как лежат жернова: не крутятся, но всегда готовы вращаться.

А потом — этот берег. Этот мир. Чужой.

Что-то изменилось.

Связь с Азгоротом.

Он прислушался к себе — туда, где всегда жил гул Повелителя Хаоса. Тёмный, фоновый шум, который он ощущал с того дня, как стал Карателем. Связь, которая делала его сильнее, которая вела его, которая приковывала его к воле Азгорота, как цепь приковывает пса к кольцу.

Её не было.

Моргот застыл. Не от страха. Он давно разучился бояться. От непонимания. Этого не могло быть. После смерти Хранителя Повелитель Хаоса должен был стать сильнее, таков был закон. Смерть адепта Храма — прорыв, питательная среда для Тьмы, сила, обретённая через утрату того, кто держал равновесие. Связь между Повелителем и Карателем должна была окрепнуть, как кость, сросшаяся после перелома.

Но вместо усиления — пустота. Тихая, оглушительная. Словно Азгорот не ослаб, не отдалился, а исчез. Или оказался где-то за барьером, который Моргот не мог пробить.

Либо он больше не был Карателем.

Эта мысль обожгла не болью, а холодом. Если связь разорвана, значит Сила, которую она давала, должна истаять. Иссякнуть, как пересохший колодец. Каратель без Повелителя, как оружие без руки, которая его направляет.

Но Сила была.

Он замер. Сила была другая. Не прежняя, бездонная, тёмная, текущая через него, как вода через трубу. Эта текла изнутри. Из крови, из костей, из каждой клетки. Густая, плотная, тяжёлая, как расплавленный металл.

Что это значило?

Моргот медленно поднял руку и сжал кулак.

По костяшкам пробежала тёмная искра, едва заметная, как трещина на лаке. Он почувствовал её не глазами. Кожей: холодок, толчок, тяжесть. Сила откликнулась. Не как чужая воля, которую надо звать и умолять. Как собственная мышца: сжал — сжалась.

Он разжал пальцы. Искра погасла.

Потом он сделал то, чего не делал никогда: вытянул руку к прибрежному туману и потянул. Не призвал, не приказал. Потянул, как тянут нить из клубка.

Туман дрогнул. Стал сгущаться у его ладони, сплетаться, уплотняться, из бесформенной серости вырос силуэт: плащ. Простой, тёмный, без знаков. Моргот набросил его на плечи. Ткань была настоящая, тёплая, плотная, пахнущая холодом.

И он почувствовал цену.

Сила ушла из него густо, как смола из надреза коры. Не много, но ощутимо. Внутри, там, где теперь жила эта новая, собственная Сила, образовалась тонкая пустота, как после долгого шага по глубокому снегу. Она медленно наполнялась снова.

Итак. Он мог творить материю. Из окружающего — туман, песок, вода, воздух — по образу, который держал в памяти. Но платил за это из себя.

Моргот принял это знание молча, как принимают правило новой игры. Он не знал ещё, дорога ли цена. Узнает. Пока было ясно главное: он не беспомощен.

Но кем он теперь стал? Что за изменения произошли с ним там, во Тьме, когда их затянуло и выбросило в этот чужой мир? И главный вопрос, от которого по спине пробежал холод, не имевший ничего общего со страхом: было ли это освобождением или Потомок просто заточил его в причудливую тюрьму, где он чувствовал себя свободным, но на деле был надежно заперт?