Наследие

— И ты говоришь, что есть способ их остановить, — произнесла Вэлль. Не вопрос, а констатация. Она уже поняла, куда ведёт Кира.

— Есть! Но не с помощью оружия. Киберсолдаты управляются через единую нейросеть, ядро которой находится на борту флагмана имперского флота крейсера «Абсолют». Если нарушить координацию, хотя бы на короткое время, боевые единицы потеряют синхронизацию. Станут уязвимы. Но чтобы это сделать, нужно знать частотный код, а он меняется каждые семнадцать часов по алгоритму, который нам пока недоступен.

Она сделала паузу, и в этой паузе было то, чего Вэлль ждала с момента, как увидела печать Ордена на консоли.

— Те, кто послал меня сюда, знают больше, чем мы. У них есть ресурсы, технологии и знания, которых нет ни у сопротивления, ни у Империи. Они работают с этим давно. И у них есть ключ к частотному коду, не полный, но достаточный, чтобы создать окно уязвимости.

Командир молчала. Кира видела, как работает её разум: быстрые, точные расчёты, не военные, а политические. Маргарет Вэлль была не просто командиром изолированной базы. Она была одной из тех немногих, кто знал.

— Ты говоришь об Ордене Древних, — произнесла она тихо.

Кира не удивилась. Она рассчитывала на это.

— Да. И именно поэтому я здесь. На Фероне. С тобой.

Маргарет чуть наклонила голову, и в её взгляде мелькнуло не удивление, а медленное, осторожное понимание, собирающееся из осколков в цельную картину.

— Я всегда знала, что рано или поздно этот разговор состоится, — сказала она, и её голос стал тише, словно стены отсека могли слушать. — Когда Эол связался со мной шесть лет назад, я подумала: ещё один тайный орден с притязаниями на спасение мира. Их было достаточно в первые годы мятежей, все с обещаниями, все с планами, все с тайными знаниями. Но Орден оказался другим. Он не обещал. Он действовал. Тихо, незаметно, в тени. И когда вы с Призраком появились среди «Свободных людей», появились ниоткуда, с навыками, которых не было ни у одного из нас, я поняла, кто вас послал.

Кира молча кивнула. Она давно перестала удивляться проницательности Маргарет. Эта женщина, невысокая, жилистая, с короткими тёмными волосами, тронутыми сединой на висках, была одной из немногих в галактике, кому Эол доверял достаточно, чтобы раскрыть существование Ордена. Не полностью, не все его тайны, не все ресурсы, не все цели. Но достаточно, чтобы Вэлль понимала: за сопротивлением стоит сила, которая видит больше, чем любой полководец.

О смерти Хранителя Кира решила умолчать. Сейчас были другие задачи и приоритеты. Оплакивать павших они будут позже. Или не будут вообще, если не останется тех, кто мог бы их оплакать.

— Ты могла выбрать любую базу, — продолжила Вэлль. — Ближе к центру, с лучшей инфраструктурой, с прямым доступом к каналам связи. Но ты выбрала Ферон. Планету-тюрьму. Крайнюю точку освоенного космоса. — Она чуть усмехнулась, впервые за весь разговор. — Не потому, что здесь удобно. Потому, что здесь я. Одна из тех, кто знает.

— Одна из тех, кому можно доверять, — уточнила Кира. — Ферон не просто база. Это точка, которую Империя не сканирует. Магнитные бури, железная атмосфера, хаотичная орбита, отсюда невозможно засечь исходящий сигнал, если знаешь, как его маскировать. Эол выбрал эту планету не случайно. Он выбрал её ещё до того, как ты здесь оказалась.

Командир замерла. Её пальцы, лежавшие на предплечье, чуть сжались.

— До того? — переспросила она.

— Шесть лет назад, когда Орден впервые вышел на тебя, это был не случайный контакт. Хранители искали человека, способного возглавить базу на Фероне. Не просто управлять ею, а сделать её невидимой. Эол знал, что ты из тех, кто выдержит изоляцию и не сломается. И что ты умеешь хранить тайны.

Вэлль смотрела на неё долго, секунд пять, которые в тишине отсека тянулись как минуты. Потом медленно кивнула.

— Значит, я с самого начала была частью плана, — произнесла она без горечи, без обиды, только с холодным пониманием человека, который привык, что его жизнь складывается не по его воле. — Что ж. По крайней мере, план хорош.

— План был хорош, пока мы не потеряли ключевое звено, — сказала Кира, и в её голосе проступила горечь. — Но об этом позже. Сейчас главное связь. Мне нужен защищённый канал к командованию сопротивления. К Билли Моргану.

Маргарет чуть нахмурилась.

— Морган больше не командует сопротивлением, — наконец произнесла она. — Насколько мне известно, от твоего имени и по твоему поручению командование перешло к некоему Колдуну.

Страж замерла. Одну секунду, всего секунду, но в эту секунду что-то изменилось в её лице: не облегчение, не радость, а тихий, глубокий выдох человека, который долго держал стену и вдруг увидел подмогу.

— Колдун, — повторила она. И в этом слове было всё: и доверие, и история, и тихая уверенность в том, что человек, которому она доверила командование, не подвёл.

— Ты знаешь его? — спросила Вэлль.

— Знаю. Один из тех, кому я могла передать управление, не опасаясь, что он развалит всё за неделю. — Кира чуть прикрыла глаза, и когда открыла, в них снова была собранность. — Если Колдун у руля, значит, сопротивление не рассыпалось. Значит, он держит разрозненные силы под единым командованием. Хорошо. Лучше, чем я ожидала.

— Он держит, — подтвердила майор. — Последние перехваченные обрывки передач указывают на координированную активность в трёх секторах. Не крупные операции, но удары по коммуникациям, диверсии на складах, точечные ликвидации сил и средств армии и флота. Тактика, которую ты всегда проповедовала: не лобовые столкновения, а кровоточащие порезы.

— Это его почерк, — Кира едва заметно улыбнулась, уголком губ, на долю секунды. — Значит, связь. Мне нужно поговорить с ним напрямую. Передать данные, которые я привезла, и согласовать действия.

— Связь, — повторила Вэлль, и в её голосе проступила проблема, которую она произнесла вслух: — Ферон не лучшее место для исходящего сигнала. Магнитосферные бури глушат всё, что мощнее стандартного маяка. Мы пробовали, два месяца назад попытались пробить канал к сектору Кассий. Пять секунд чистого сигнала, потом шторм и тишина. Мы потеряли ретранслятор и двух техников, которые работали с антенной на поверхности.

— Я знаю, — сказала Кира. — Поэтому я принесла вот это.

Она расстегнула застёжку на нагрудной пластине брони и извлекла из потайного отделения небольшой предмет — металлический цилиндр размером с мизинец, тускло-серый, с едва заметной гравировкой на поверхности. Внешне он походил на обычный носитель информации, настолько обычный, что ни один таможенный сканер не обратил бы на него внимания.

— Это не просто передатчик, — продолжила девушка, положив цилиндр на консоль. — Он использует магнитосферу Ферона как усилитель, а не как помеху. Бури, которые глушат обычный сигнал, для этого устройства среда передачи. Технология Ордена. Она работает на резонансных частотах, которые синхронизируются с естественными колебаниями магнитного поля планеты. В фазу «Раскола», когда бури максимальны, дальность передачи возрастает в десятки раз.

Маргарет взяла цилиндр, покрутила между пальцами, поднесла к глазам. Её лицо, жёсткое, с резкими чертами, сейчас выражало то, что Кира видела у техников, которым показали инструмент, превосходящий всё, с чем они работали: профессиональный интерес, смешанный с осторожностью.

— Резонансная синхронизация с магнитосферой, — произнесла Вэлль, и в её голосе проступила не интонация командира, а инженера. — Это означает, что нам нужно вынести его на поверхность. В зону прямого воздействия магнитного поля. Во время «Раскола».

— Да, — подтвердила Кира. — Командный пункт на поверхности, открытая антенна. Пять-семь минут окна, пока буря не схлопнется. Этого достаточно для защищённого канала к Колдуну.

Майор положила цилиндр обратно на консоль и посмотрела на Воительницу. В её глазах больше не было настороженности, только решимость человека, который три года ждал и наконец дождался.

— Пять-семь минут под «Расколом». На поверхности. С рудной крошкой, которая режет скафандры, и стигиями, которые активизируются во время бурь. — Она чуть усмехнулась. — Ты всегда умела приносить лёгкие задания, Ингрид.

— Я принесла надежду, Маргарет, — ответила она. — А лёгкими бывают только поражения.

Вэлль кивнула. Активировала кибстек.

— Рам, — её голос снова стал командирским, жёстким, коротким, без лишних нот. — Подними техническую группу. Через час жду план выноса передатчика на поверхность. Мне нужна точка установки, маршрут подхода и расчёт времени до ближайшей фазы «Раскола». Все расчёты проверить лично.

Она повернулась к Кире и сказала так тихо, что даже гул систем жизнеобеспечения будто отступил:

— Шесть лет, Ингрид. Шесть лет я держала эту базу. Я ждала, что кто-то придёт и скажет: «Всё не зря». — Она помолчала. — Ты это сказала. Но я должна знать ещё одно. Честно. От начала и до конца.

Кира ждала.

— Почему ты? — Вэлль смотрела прямо, без обиняков. — Почему тебя послал Орден? Ты же не их. Ты наша. Ты была «Свободными людьми» до того, как стала... кем ты стала теперь. Почему именно ты?

Валькирия не отвела взгляд. Она молчала несколько секунд, не потому что подбирала слова, а потому что те, которые должны были прозвучать, лежали у неё в горле камнем, который она несла дольше, чем Маргарет Вэлль жила на свете.

— Я не стала, — произнесла она, наконец. — Я всегда была.

Вэлль чуть сузила глаза.

— Что значит «всегда»?

— Именно то, что значит, — она не торопилась. Каждое слово ложилось между ними, как плитка в мостовой, тяжёлая, ровная, неизменная. — Призрак и я были Стражами задолго до того, как родилась ты. Задолго до того, как родился твой отец. И его отец. И его отец. Задолго до того, как ваши предки впервые посмотрели на звёзды и решили, что до них можно дотянуться.

Майор не шелохнулась. Но Кира отчётливо видела, как гибкий, цепкий разум майора Маргарет Вэлль принимал эти слова и начинал с ними работать: не отбрасывать, не пугаться, а примерять, как инженер примеряет деталь к чертежу, проверяя, сходится ли.

— Сколько? — Один вопрос. Без удивления, без шока, деловитый, точный вопрос человека, который три года командовал базой на планете-тюрьме и привык иметь дело с фактами, а не с эмоциями.

— Достаточно, чтобы помнить, как выглядело небо, когда у человечества ещё не было космических кораблей, — ответила Страж. — Достаточно, чтобы помнить, когда первый из ваших предков зажёг первый костёр и испугался собственной тени.

Тишина. Гул систем жизнеобеспечения. Тихое потрескивание кристаллов в стенах.

Вэлль медленно опустила взгляд на свои руки — руки инженера, покрытые мелкими шрамами от рудной крошки, мозолями и химическими ожогами. Руки человека, который построил жизнь на камне и железе, веря, что мир устроен проще, чем кажется.

— Все эти годы, — произнесла она, и голос её стал тише от веса осознания, которое ложилось на плечи, — все эти годы, пока мы сражались, строили базы, теряли людей, поднимались и падали... вы были рядом. Не как союзники. Не как командиры. А как... тени. Наблюдатели.

— Не тени, — возразила Кира. — Стражи. Есть разница. Тень наблюдает. Страж — защищает. Мы не стояли в стороне. Мы стояли так, чтобы вы нас не видели, но между вами и тем, что могло вас уничтожить, всегда были мы.

— И вы решили, что нам не нужно об этом знать, — в голосе Маргарет не было обиды. Была сухая, холодная, безупречно точная констатация. — По соображениям безопасности. Безопасности развития Человечества.

— Именно, — Кира не стала оправдываться. Оправдания были бы оскорблением для женщины, которая задавала правильные вопросы. — Человечество должно было пройти свой путь самостоятельно. Вырасти, созреть, научиться стоять. Если бы мы открылись раньше, сотни, тысячи лет назад, мы стали бы костылём. Опорой, на которую оперлись бы вместо того, чтобы учиться ходить. А потом, когда нас не оказалось бы рядом, а такой момент всегда наступает, вы бы упали. И высота падения была бы тем больше, чем дольше вы на нас опирались.

— Звучит разумно, — Вэлль чуть наклонила голову. — Звучит как решение, которое принимал не один человек, а многие, на протяжении поколений. Система. Протокол. — Она посмотрела на Киру с тем самым инженерным прищуром, который, вероятно, сводил с ума подчинённых. — Вы не просто скрывались. Вы направляли. Тонко. Незаметно. Так, чтобы результат выглядел как человеческий, самостоятельный, заслуженный.

— Иногда направляли, — признала она. — Чаще, просто убирали то, что могло вас убить, пока вы не были к этому готовы. Тёмные всплески. Прорывы Тьмы на планеты, которые ещё не знали о Хаосе. Вещи, о которых ваши летописцы никогда не узнают, потому что мы позаботились о том, чтобы им нечего было записать.

Вэлль долго молчала. Кира не торопила. Она знала, что происходит внутри Маргарет: перестройка. Как у человека, который всю жизнь смотрел на карту мира, считая её полной, и вдруг узнал, что за краем карты есть ещё один материк. Не пустой — обитаемый. И не враждебный, а наоборот, прикрывающий тебя все эти годы.

— Призрак, — произнесла наконец майор. — Он тоже... как ты?

— Был, — Кира подчеркнула прошедшее время. — Призрак был Стражем. Моим напарником. Мы работали в паре — так было всегда. Два меча, два щита, две пары глаз. Он...

Она остановилась, потому что слова, которые шли сейчас, были не для доклада, а из другого места. Из того, что лежало за бронёй, за званием, за тысячелетиями.

— Его больше нет, — сказала она. Коротко. Так, чтобы не было вопросов.

Вэлль услышала. Поняла. Не переспросила.

— Я не ждала, что однажды на мою базу заявится бессмертный Страж, — произнесла она, и в её голосе впервые за весь разговор проступило что-то, похожее на горькую усмешку. — Хотя, если подумать. После всего, что я видела на этой планете, это не самое странное.

Кира не улыбнулась.

— Теперь ты понимаешь, почему мы молчали, — сказала она. — И почему не молчим больше.

— Понимаю, — кивнула Маргарет. — Не люблю это. Но понимаю. Человечество должно было вырасти. Вы не хотели быть няньками. А когда нянька слишком долго стоит рядом, ребёнок никогда не учится ходить сам.

— Именно.

— Но что-то изменилось, — Вэлль снова стала собранной, аналитической, безжалостной в своей точности. — Что-то заставило вас выйти из тени. И это «что-то» хуже, чем всё, что было до.

— Азгорот, — произнесла Кира, и одно это слово легло в тишину отсека, как тяжёлый камень в стоячую воду. — Повелитель Хаоса. Он стоит на пороге нашего мира. Того, который знали мы. Того, который выстроили, защищали, направляли тысячелетиями. И всё, что мы строили, баланс, развитие, путь человечества, всё это для него не значило ничего. Он пришёл не завоевывать. Он пришёл перекраивать. Другие правила, другая реальность, другое всё.

Майор смотрела на неё. Маска инженера и командира, которую она носила все эти годы, как вторую кожу, не дала трещину, но Кира увидела, как за ней шевельнулось что-то глубинное: не страх, не паника, а тихое, ледяное понимание масштаба. Человек, который так долго держал оборону на планете-тюрьме и считал, что видел дно, вдруг осознал, что дна нет. Есть только ступени, ведущие вниз.

— Теперь всё это не важно, — продолжила Кира. — Тайны, сокрытия, протоколы безопасности, страх, что человечество не справится с правдой. Ничего из этого больше не важно. Потому что, если Он прорвётся, не останется ни человечества, ни Стражей, ни Ордена, ни кого-либо, кто помнил бы, за что мы сражались. Тьма не различает тех, кто борется, и тех, кто нет. Она поглощает всех.

Вэлль посмотрела на Киру. И в её тёмных, цепких глазах не было ни обиды, ни возмущения. Было только понимание — тяжёлое, выстраданное, зрелое понимание человека, который достаточно долго командовал людьми, чтобы знать: иногда молчание — не предательство, а защита.

— Я не спрашиваю, сколько вас, — сказала она. — Не спрашиваю, где остальные. Не спрашиваю, что ещё вы скрывали. Мне это не нужно. Мне нужно знать одно: что я могу сделать. Прямо сейчас. На этой планете. С этими людьми.

Майор протянула руку, не для рукопожатия, а просто протянула, ладонью вверх, и Кира положила в неё цилиндр передатчика.

— Один час, — сказала она. — Через час у нас будет связь. А потом — Ферон покажет, на что он способен.

Глава 2. Рассвет.

Ночью бушевал шторм. Здесь, на краю земли, где воды Чёрного океана омывали берег Веридиана, шторма были привычным делом. Но этот не походил на привычные: сквозь рёв ветра и грохот волн пробивались вспышки — короткие, слепящие, от которых на миг проступали очертания скал, будто мир подсвечивали изнутри. Эфир содрогался и не успокаивался: воздух был густым, тугим, как перед грозой, которая всё не решается грянуть. Отголоски ночного катаклизма прокатывались по всему миру, даже самый слабый маг, едва носивший в себе зачатки Силы, чувствовал, как по коже бегут ледяные мурашки.

По берегу шли двое. Впереди — старик, неспешно, но твёрдо, опираясь на резную трость. Он не прятал лица: простое, обветренное, из тех лиц, что высекаются ветром и солью за двадцать лет одного и того же ветра и той же соли. Седые волосы стянуты на затылке, балахон выцветший, подлатанный на локтях, — одеяние человека, который не украшает себя, потому что ему не перед кем. Рядом ступала молодая девушка в добротном походном костюме, с собранными движениями. Её взгляд скользил по полосе выбросов: по водорослям, щепе, обломкам, которые море выдавало на берег, как скупой выдает монеты.

После такой бури море нередко отдавало странные вещи — осколок артефакта, тускло мерцающий в песке; обломок корпуса, покрытый светящимися прожилками; кусок дерева, пропитанный магией так, что от него веяло холодом даже в жаркий день. Ради таких находок они и вышли на берег, хотя старик всё чаще поглядывал на небо: тучи не собирались расходиться, и это ему не нравилось.

— Деда, — девушка остановилась, наклоняясь над грудой выброшенных водорослей. — Тут опять чернопрутник. Много.

Старик подошёл, переступая через мокрые обломки. Вздохнул.

— Собери, что целое. На настой сгодится.

Он пошёл дальше вдоль кромки воды, постукивая тростью по мокрому песку. Она осталась, выдернула из водорослей несколько тёмных, похожих на проволоку стеблей, свернула и убрала в сумку на поясе. Потом догнала.

— Деда, ты сам-то как? Ночью опять не спал?

— Спал, — буркнул он, не оборачиваясь.

— Врёшь.

— Не твоё дело, Лирра.

Она хмыкнула, но не отступила.

— Я ведь тоже чувствовала. Эфир гудел так, что зубы ныли. Что это было?

Старик не ответил сразу. Прошёл ещё десяток шагов, прежде чем заговорил.

— Не знаю. За двадцать лет на маяке, такого не помню. Шторма бывают. Магические бури бывают. Но чтобы эфир дрожал так, будто его рвут на части... Тут, слышишь, — он остановился и стукнул тростью в песок, — тут было два события. Одно далеко. За океаном, там, где начиналось. Эхо дошло сюда, как дрожь от далёкого обвала. А второе... — он нахмурился. — Второе было близко. Совсем близко. Короткий рёв, перед самым рассветом, когда шторм уже шёл на убыль. Я его чувствовал, стоя у окна. Как будто что-то вошло в мир. Или вырвалось из него.

— Вошло? — Лирра посмотрела на него недоверчиво. — Сюда? На этот берег?

— Не знаю. Может, почудилось. Но эфир на побережье той ночью был так насыщен, что не разобрать, где началось и где кончилось. — Он снова зашагал. — Одно скажу точно: шторм был не причиной. Шторм был следствием.

— На весь мир, значит? — тихо спросила она.

— На весь Тетис.

Лирра прикусила губу и какое-то время шла молча. Ветер с океана дул порывисто, холодный, пахнущий солью и ещё чем-то, чему она не могла подобрать названия. Горьковатый, металлический привкус на языке. Не запах моря. Запах, который остаётся после сильного магического разряда.

— Деда, — она остановилась. — Вон там.

Старик проследил за её взглядом. Метрах в тридцати от линии прибоя, у самой воды, на тёмном песке белело что-то большое. Человеческое.

— Стой здесь.

— Нет уж, — Лирра уже шагнула вперёд.

Он не стал спорить, на это не было времени. Старик двигался быстрее, чем можно было ожидать от его лет и трости, но то, как он двигался, выдало в нём не спешащего старика, а человека, который шёл когда-то другим строем, с другим оружием. Песок скрипел под ногами, ветер хлестал по балахону. Пятьдесят шагов. Тридцать. Десять.

Человек лежал на спине, раскинув руки. Голый. Молодой мужчина, на вид лет тридцати. Кожа белая, будто выцветшая, в ссадинах и тёмных пятнах синяков, но без единой серьёзной раны. Ни переломов, ни открытых порезов. Волосы слиплись от соли и песка, серые, почти белые. Глаза закрыты. Грудь едва заметно вздымалась.

Кассидий опустился на колено, упёр трость в песок и приложил два пальца к горлу незнакомца. Пульс был. Слабый, неровный, но был.

— Живой. — Он поднял взгляд на внучку. — Помоги перевернуть. Надо посмотреть спину.

Она опустилась рядом. Вместе они аккуратно повернули тело. Спина была хуже — длинные рваные полосы рассекали кожу от лопаток до поясницы, будто кто-то нёс его сквозь что-то, что цеплялось и рвало. Но и они выглядели странно: края не воспалённые, не загноившиеся — заживающие. Хотя по всему виду человек провёл в воде не один час.

— Это не рыба и не камни, — Лирра провела пальцами вдоль одной из полос, не касаясь кожи. — Когти?

Старик молчал. Он смотрел на спину, и его лицо, морщинистое, обветренное, обычно невозмутимое, окаменело. Так каменеет человек, который узнал то, чего надеялся не вспомнить до конца своих дней.

— Деда?

— Это не когти зверя. — Он произнёс тихо, почти сквозь зубы. — Это следы перехода. Эфир рвал его, когда тащил сквозь... неважно. — Он осёкся, но тут же справился с собой. — Помоги. Надо забрать его на маяк. Быстро.

— Перехода? Он что, плыл через океан?

— Потом. Помоги.

Лирра не стала переспрашивать. Она видела: старик не паникует, но именно сейчас, в эту секунду, он перестал быть дедом-травником, собиравшим с берега чернопрутник. В глазах у него появилось то, чего она прежде не замечала. Сухая, выжженная злость. И страх — не за себя. За берег, который он караулил двадцать лет, и за всё, что стоит за этим берегом.

Незнакомец был тяжёлым — не от телосложения, а так, будто тело его налилось свинцом. Девушка подхватила под одну руку, старик — под другую. Трость пришлось бросить. Песок проваливался под ногами, ветер толкал в спину, мокрый балахон путался в ногах. Каждые двадцать шагов они останавливались, меняли хват и снова тащили.

— Сколько ещё? — выдохнула Лирра, когда они добрались до каменистого подъёма, где песок кончался и начинались валуны, ведущие к маяку.

— Рядом. Не бросай.

Маяк стоял на мысу — приземистая башня из тёмного камня, увенчанная бронзовым куполом с потускневшим фонарём. Этой ночью он не светил: линза была закрыта ставнями, и только из-под двери пробивалась тусклая полоска света. Старик толкнул дверь плечом — она не запиралась изнутри, только на засов снаружи, и тот так и лежал у косяка, где его оставили утром.

Внутри пахло дымом, травами и старым деревом. Узкий коридор, каменный пол, на стенах — связки сушёных растений, полки с банками и склянками, старая карта, изрисованная пометками. Лирра знала здесь каждый угол — она выросла в этих стенах.

— На топчан, — старик кивнул на лавку у очага, покрытую шерстяным одеялом.

Они уложили незнакомца. Девушка отёрла ему лицо мокрой тряпкой, убрала слипшиеся волосы. Лицо было спокойным, ничем не примечательным — ни шрамов, ни татуировок, ни знаков, по которым можно определить, откуда он. Разве что скулы слишком резкие для берегового жителя, а пальцы длинные и тонкие, не рабочие. Таких рук на побережье не встретишь: здесь руки гребут, тягают сети, сушатся от соли.

Старик уже не смотрел на тело. Он стоял у очага, грея руки над тлеющими углями, и думал. Потом повернулся.

— Внучка, принеси из кладовой связку анарита. Ту, что с синей обмоткой. И воды нагрей.

— Анарит? — она подняла бровь. — Это же для отравлений эфиром. Деда, он просто утопленник.