Наследие

— Понимаю.

— Не понимаешь. Не можешь понимать. У тебя нет памяти. Ты не знаешь, что такое одиночество длиной в годы, потому что не помнишь, чем жил до этого. — Кассидий не кричал и не давил. Говорил ровно, как вчера говорил о войне. — Но я скажу тебе вот что. За двадцать лет на этом маяке я видел троих, кто просился в помощники. Двое ушли через полгода. Третий продержался год и сбежал ночью, не попрощавшись.

— Почему? Чего они испугались?

— Тишины. Океан молчит неделями. А когда он шумит, ты не спишь, потому что каждый шторм может оказаться тем самым. И кристалл на подоконнике мигает редко, но каждый раз ты думаешь: вот оно. Каждый раз.

Эйнар молчал. Старик долго смотрел на него, изучающе, как утром на берегу, когда проверял пульс.

— Понимаешь и другое, — продолжил Кассидий медленно. — Пока я не знаю, кто ты, ты будешь там, где я тебя вижу. Маяк лучшая клетка и лучшая школа одновременно. Тебе крыша, еда и работа. Мне глаза в доме, где ночует неизвестно кто. — Он отхлебнул отвара. — И честно скажу: я не добрый. Я осторожный. Если ты чужак, так лучше, чтобы чужак был у меня перед глазами. Если не чужак, тем более.

Парень кивнул. Обидеться было не на что: старик сказал то, что он сам думал.

— Ладно. — Кассидий допил отвар одним глотком. — Я не обещаю. Пока что оставайся. Будешь помогать. Смотреть за кристаллом, поддерживать огонь, чинить механизмы. Если через месяц не сбежишь, начну учить по-настоящему.

— Спасибо.

— Не благодари. Благодарить будешь, если дотянешь до зимы. А сейчас доедай. После завтрака пойдём наверх, покажу тебе линзу и механизм вращения.

Лирра вернулась за темно, как и обещала. Лавки в Тарисе закрывались поздно, и она прошла последние мили по обочине уже в сумерках, с узлом за спиной и довольным лицом человека, который потратил деньги правильно.

С порога она напустила на себя таинственный вид, но не выдержала и минуты. Выпалила всё за ужином, да так быстро, что Эйнар едва поспевал следить.

Жена городского старейшины, оказывается, ухнула уйму золота на голема-помощника с Мехтариума. Механического слугу, ростом с человека, медного, с эфирным сердцем. Обошёлся он семье в такую сумму, что они остались практически без гроша. А торговцы, продав зверя, тут же свернули лавку и убрались из Тариса под ночь. Не попрощались, не дождались утра. Словно боялись, что покупательница передумает и потребует деньги обратно.

— И вот что я вам скажу, — Лирра стукнула ложкой по столу, как судья молотком. — Они знали, что продавали. Голем-то, наверно, из тех, что снимают с арсеналов после смотра. Подкрашенный. Дед, скажи, что я права.

— Не знаю, что продавали, — сказал Кассидий. — Знаю, что золото они возьмут любое. Дальше.

— Дальше смешнее. Ставят они его на кухне. Голем стоит. Стоит день. Стоит два. На третий день хозяйка велит ему натопить баню. Ну он и топит. Всё, что было дров в амбаре, ушло. Голем не понимает слова «хватит», его видимо не учили останавливаться.

— Потому и уехали, — старик кивнул своим мыслям. — Грамотного механика с ними не было. Сердечник настроен, а повадки никто не выставил. Искали, кому сбыть, пока покупатель не разобрался.

— Вот! — Лирра победно подняла палец. — А я хочу посмотреть, как он устроен. На настоящем. В Академии же механизмов нет, только теория. Приеду на каникулы, найду, где живёт старейшина. Поговорю с хозяйкой.

— Начнни с того, что разузнай, как их собирают, — вставил Эйнар. — Сердечник, наверно, главное. Если сердечник запечатан, остальное не важно.

Лирра посмотрела на него так, будто он её обокрал.