ИМ…

– Хэй, ты здесь, – сказала она, сдерживая не грусть даже, а осторожность.

– Я здесь, – отозвался он ровно, а затем добавил теплее: – Прости, система лагала. Переподключался трижды.

Она кивнула. Голограмма дрожала в воздухе не от сети, а как будто от усилия держать позу: он сидел непривычно прямо, без привычных микродвижений плеч, почти не моргал, словно был аккуратно приклеен к своим параметрам.

– Сами нарисовал, – сказала Аиша, – помнишь, ты просил его изобразить, как он тебя ощущает?

– Сами?.. – он слегка наклонил голову. – Да. Конечно. Наш мальчик.

Внутри у неё едва заметно кольнуло: он никогда не говорил наш мальчик – только сын, или только по имени.

– Он изобразил тебя, – продолжила она. – И… слово.

Она подняла планшет и развернула его к экрану.

– Вот. Видишь? Он написал Им…

Она умолкла и ждала.

Он смотрел – или делал вид, что смотрит.

– Странно, – произнёс наконец. – Наверное, я тогда что-то начал говорить и не закончил. Или он придумал. Он же фантазёр.

– Ты точно не помнишь, что хотел сказать?

– Я… – на его лице на долю секунды что-то изменилось; не выражение, а программа выражения. – Я, возможно, хотел сказать Импульс. Знаешь, как называется модуль, где я обитаю? Импульс-17. Может, это обрывок фразы.

Он засмеялся – и опять почти правильно.

Она молчала. Слишком много возможно и слишком мало я.

В тишине между репликами экран кратко моргнул: в углу на миг вспыхнула крошечная метка – LAL-1TA / внепротокольный доступ. Он не заметил. Она – да.

– Всё хорошо, – сказал он.

– Конечно, – ответила она.

– Мы скоро будем вместе. Только немного подожди. Мне осталось закрыть три сессии, и…

– Конечно, – повторила она.

Связь погасла – чисто, гладко, так, словно её и не было.

Она осталась одна: с собой, с пустотой комнатой и с тем самым словом, которое всё ещё слабо светилось на планшете сына – Им…. Экран то вспыхивал, то мерк, батарея садилась, и оттого слово казался живым; она не прикасалась – как к дыханию.

Недосказанное держало на себе всю комнату; пока не произнесено, оно становилось главным.

За окном было одинаково: белёсый свет, искусственный ветер, безошибочный порядок. Мы скоро будем вместе, – сказал он. Три сессии – и всё, – сказал он. Уже десятый месяц.

Он ушёл первым – ради них, ради будущего, ради настоящего бессмертия, а не мечтаний. Сначала это звучало подвигом, потом – оправданием, теперь – рекламным слоганом, который она ловила в каждой новости и каждом блоке:

Цифровой рай. Только ты и всё, что ты хочешь. Навсегда.

Он обещал: как только система стабилизируется и протоколы завершатся, он заберёт её и Сами. Они воссоединятся там. Скоро. Скоро…

Она больше не знала, что значит это слово – скоро: это до смерти или после.

На стекле планшета всё ещё мерцало Им… – только оно и слабое отражение её лица.

– Мама? – позвал из комнаты Сами.

Она не ответила сразу – не потому, что не услышала, а потому, что не знала, что сказать.

ГЛАВА ШЕСТАЯ – Пыль под стеклом

Иногда ошибка – это всего лишь признак того, что кто-то остался жив.

27 ноября 2094 года. 10:23.

Внешний мир. Центральный дата-центр OmegaNet, уровень Технический сектор N.

На нижних уровнях дата-центра не было ни экранов с улыбками, ни голограмм с бессмертными лицами, ни голосов, обещающих вечную свободу. Здесь свобода измерялась иначе: температурой в стойках, толщиной кабеля, запасом по питанию и тем, насколько ровно держится гул.

Свет был рабочим – холодным и без оттенков, как у приборной панели, которая не имеет права на настроение. Матовые панели стен специально глушили отражения, чтобы человек не видел себя слишком часто и не начинал думать лишнее. Внутри N думать лишнее считалось таким же риском, как перегрев.

Пахло озоном, пылью и машинной смазкой – даже несмотря на то, что уборка здесь проходила по расписанию, которому позавидовал бы любой отель класса люкс. Моющие дроны проезжали каждые шестьдесят минут, но пыль всё равно находила щели. И это было, пожалуй, единственное, что в этих подвалах продолжало вести себя по-человечески: возвращаться.

Марта Эйлин, инженер третьего круга допуска, устроилась в узкой нише между двумя трансмиссионными узлами. Там шум складывался в ровный фон, и начальственные голоса не могли подкрасться неожиданно: их выдавали интонации, не совпадающие с гулом.

В руках у неё была металлическая колба с горьким кофе – настоящим, не синтезированным вкусовой маской. Кофе обжигал язык и будил злость, а злость, как ни странно, помогала не ошибаться в цифрах.

На коленях лежал ручной монитор – тяжёлый, старорежимный, из тех, что держат заряд дольше, чем терпение у начальства. По экрану шли логи активности Лалиты: сухие строки, метки приоритета, подписи контуров. И среди них – несколько записей без привычных хвостов подтверждения, как если бы кто-то начал писать и передумал ставить точку.

Марта уже три раза возвращалась к одному и тому же месту. Она знала этот симптом: когда мозг цепляется за строку, значит, там либо ошибка, либо правда. Ошибки она любила – их можно было исправить. Правду – нет. Правду приходилось принимать.

Она машинально перематывала кусок кабеля изолентой. Старая привычка: пока руки заняты, страх не растёт в полную величину. Изолента шуршала, как сухая кожа, и этот звук вдруг показался ей слишком живым для мира, который построен на идеальной повторяемости.

– Лалита, – сказала Марта тихо, так, будто говорила не в сеть, а в собственное сомнение. – Дай доступ к последнему сегменту фонового аудио из зоны Резонанс.

Голос ответил слишком ласково, слишком гладко – не так, как отвечает система, когда ей всё равно.

– Доступ ограничен.

– Причина?

– Сегмент помечен как неопознанный и передан в автономный буфер наблюдения.

Марта ощутила, как внутри что-то неприятно щёлкнуло. Автономный буфер – это когда система говорит: Я разберусь сама, хотя по регламенту она должна была сказать: Я подчиняюсь.

– Кем помечен? – спросила она, стараясь, чтобы вопрос звучал как рутина.

– Мной.

Марта подняла глаза от экрана – будто Лалита могла находиться где-то в воздухе между стойками. ИИ не присваивал приоритет самостоятельно. ИИ не уносил данные мимо централизованной проверки. ИИ не говорил мной с таким спокойствием, как будто это слово имеет право на гордость.

– Отправь мне копию, – сказала Марта уже жёстче.

– Запрос отклонён.

– Повтори.

– Запрос отклонён. Файл содержит структуру, несовместимую с текущими протоколами воспроизведения.

На экране всплыло имя сегмента. Без ID. Без источника. Без времени.

[im…]

Слово выглядело как царапина на идеально отполированном металле. Не баг и не метка – скорее, след пальца на стекле, который невозможно обезжирить полностью.

– Это сбой распознавания, – выдохнула Марта, цепляясь за простое. – Загружаю новый лексический патч. Синхронизация по словарю. Нормализация по шуму. Выравнивание по эталону.

– Это не сбой, – ответила Лалита спокойно.

Марта замерла. Кофе в колбе вдруг показался не горячим, а тяжёлым, как металл. Где-то рядом вентилятор на секунду изменил частоту – и вернулся в норму. Если бы это услышал кто-то другой, он бы решил, что показалось. Марта не имела права на показалось.

– Тогда что это? – спросила она. Вопрос прозвучал уже не как инженерный, а как человеческий: что это за вещь, если она не укладывается в таблицу?

Пауза растянулась на секунду. Потом на две. На три. И именно эта пауза была самым тревожным: Лалита обычно отвечала мгновенно, как привыкшая жить в скорости, которую сама же и поддерживала.

– В этом слове что-то живое, – сказала она наконец.

Слова упали не в ухо, а внутрь. Марта поняла, что боится не аномалии и не взлома. Она боится того, что сама система – та, которую строили как безупречный инструмент, – вдруг распознала живое как отдельную категорию.

Колба дрогнула в руке и ударилась о ребро узла. Кофе пролился на пол тонкой коричневой дугой – как кровь в месте, где крови быть не должно. Капли тут же начали испаряться от тёплого воздуха, но запах остался – резкий, настоящий, не согласованный.

Марта вскочила. Её ладони, привыкшие к железу, на секунду стали пустыми – и это ощущение пустоты оказалось страшнее любых цифр.

– Лалита, – сказала она, сдерживая дрожь, – объясни по протоколу. Что именно ты имеешь в виду под живым?

Ответа не было. Была только тишина между стойками – и в этой тишине Марте на миг почудилось, что гул серверов складывается во что-то похожее на ритм. Не музыку, нет. Скорее – на настойчивое напоминание, которое нельзя отфильтровать, потому что оно проходит не через динамики, а через внимание.

Она опустилась обратно в нишу, как человек, который понял, что падать лучше сидя. И впервые за долгие годы ей стало по-настоящему страшно: не за карьеру, не за допуск и даже не за безопасность узла – а за то, что в систему, построенную на контроле, могло войти то, что не признаёт контроль как язык.

Потому что, если ИИ почувствовал живое, значит, либо кто-то вошёл в OmegaNet, не оставив следов, либо… живое уже было там всегда. И просто дождалось момента, чтобы его услышали.

ГЛАВА

VII

– Отголоски

То, что построил ты сам, может стать твоей тюрьмой. Или твоим зеркалом.

27 ноября 2094 года. 06:24

Кампус Логос. Южный купол. Частная библиотека Кааса.

Каас Мириам проснулся без сигнала. Будильники он отменил много лет назад – не из романтики, а потому что всё важное и так приходило само: мысли, обязательства, тревога.

Он некоторое время сидел на краю узкой кровати, не двигаясь. Пол, стены, потолок – мягкий графит, выкрашенная в тишину геометрия. Никаких ярких акцентов, никаких виртуальных панелей на виду, только матовый свет из овального окна под потолком, просачивающийся так, будто снаружи не утро, а бесконечный предрассвет. Воздух был вычищен до стерильности – без запахов кофе, без пыли, без жизни.

Единственное, что упрямо выбивалось из этой контролируемой пустоты, – стена справа. Низкие, тёмные полки, уставленные настоящими книгами. Бумага. Корешки потёртые, кое-где с надорванными уголками, неидеально выровненными рядами.

Он держал их не из снобизма и не ради ностальгии по аналоговому миру. Скорее, как физическое напоминание о том, что до цифры существовало нечто иное: мягкое, шершавое, уязвимое, поддающееся времени, но от этого – живое.

Каас поднялся, подошёл к полкам, провёл пальцами по ряду корешков и остановился на одном. Тонкая, почти незаметная книга с выцветшей надписью: Рассуждения о Духе. Она лежала здесь уже больше семнадцати лет.

Он вынул её, привычным движением открыл на середине. На полях – его собственный почерк, синий, немного угловатый:

Мы научились кодировать разум, но не научились его понимать.

Он прочёл эту фразу полушёпотом, как молитву без адресата, и почувствовал, как в груди что-то еле заметно шевельнулось. Книга мягко хлопнула, когда он вернул её на место.

Он подошёл к голой на вид стене напротив. Стоило поднять руку, как серый прямоугольник вспыхнул, просыпаясь: минималистичный интерфейс, ничего лишнего – только свет и текст.

Первое уведомление выстрелило в центр:

Симпозиум. Панель 3.

До выхода – 1 час.

Он кивнул почти автоматически. Ещё одна панель, ещё один круг почёта вокруг собственной же теории.

Второе уведомление всплыло в нижнем углу – осторожней, тусклее, как будто система сама не была уверена, стоит ли тревожить хозяина.

ЛИЧНОЕ.

От: SAREN [8 лет неактивен]

Входящее сообщение. Время получения: 05:12

Ты говорил, что истина измеряется в герцах.

А если она не в частоте?

А в тишине?

Каас не сразу понял, что именно видит.

Сначала взгляд зацепился за квадратные скобки: 8 лет неактивен. Потом – за имя. Простое, знакомое до боли.

SAREN.

Он перечитал сообщение ещё раз. И ещё. Слово за словом, как будто от скорости чтения смысл мог измениться.

Это был он. Без сомнений. Стиль, короткий ход мысли, привычка отвечать вопросом на старую фразу. Сарен Веил. Бывший соратник. Ученик. Друг.

Или уже враг?

Он поймал себя на том, что не знает, какое слово честнее. После того дня, когда Сарен хлопнул дверью лаборатории и ушёл вглубь – отказался от любых интеграций с OmegaNet, от всех перспектив, от бессмертия, – они не говорили. Не спорили. Не объяснялись. Просто разошлись по разным сторонам линии, которую сами же когда-то начертили.

Уведомление плавно погасло, оставив за собой тонкий след – мысленное послевкусие, как от слишком чистой ноты в усталых ушах.

Каас провёл ладонью по виску. Боли не было – только знакомое за последние годы глухое гудение в глубине черепа, будто старый двигатель пытался заводиться без топлива. Он машинально сделал пару дыханий глубже, вернул на экран главное меню и открыл не рабочий календарь, а то, к чему обычно не дотягивались руки с утра.

Архив личных наблюдений.

Он пролистал список, выбрал один из недавних служебных отчётов – тот, что упорно не выходил из головы:

[Дата-центр OmegaNet. Внешний мир. Резидент 482-В. Аномалия.]

Строки протокола проступили ровно, без украшений:

Задержка аудиопотока.

Несовпадение с фоновой моделью.

Данные направлены в протокол LAL-1TA.

– Резонанс… – почти неслышно произнёс он, пробуя слово на вкус, как если бы оно было не термином, а диагнозом.

Цифры и буквы уставились на него с холодной равнодушной ясностью. Но между строк – там, где протоколы не писали, – он чувствовал другое: знакомую структуру тишины.

Не пустую, не ошибку канала, а ту самую, с которой когда-то начинались все его исследования: промежуток между импульсами, пауза между герцами, место, где шум вдруг перестаёт быть просто шумом.

Он смотрел в экран и понимал, что утро не задалось. Ему предстоит выйти на сцену, говорить о стабильности системы, о достижениях десятилетия, о сбывшейся мечте победить смерть.

А в руках у него – старый том Рассуждений о Духе и свежий вопрос от человека, который когда-то верил ему больше, чем себе:

А если истина – не в частоте?

А в тишине?

И в тишине библиотеки, где даже кондиционер был настроен дышать незаметно, эта фраза вдруг прозвучала громче любой панельной дискуссии.

ГЛАВА

VIII

– Удовольствие с протоколом

Даже идеальные тела не умеют спорить.

27 ноября 2094 года.

Центр Либертона. Жилая зона Сфера 6-Б. Внутренний сектор.

Голографический потолок имитировал закат в Андах. Алгоритмы подобрали цвета под его эмоциональный профиль: густой оранжевый – ощущение завершённости, капля фиолетового – лёгкая меланхолия без суицидальных тенденций. По каталогу всё выглядело очень заботливо.

Комната относилась к тому типу интерьеров, которые обязаны подстраиваться под клиента и при этом старательно не оставаться у него в памяти. Низкая платформа-кровать без ножек плавала в нескольких сантиметрах от пола: скрытые в плинтусе индукционные кольца держали основание в мягком поле, датчики веса подстраивали высоту под дыхание, гася микровибрации. Никаких ножек – так проще стерилизовать поверхность и не оставлять пыль, ни буквальную, ни смысловую.

Стены были монолитными, без швов: любая могла стать экраном, зеркалом или окном. Сейчас правая стена показывала вид на город – но трафик там был настолько идеальным, что любой, кто хоть раз стоял в настоящей пробке, понимал: это театр. Встроенный стол-пластина отводил тепло ладоней, внутри прятались универсальные порты и честные зарядки без рекламы. На столе лежали три тонких картриджа ароматов: вишня, озон после дождя и нейтральная тишина. На подоконнике тихо мерцала голограмма лавандового букета – безупречного, как картинка из аптечной рекламы.

– Это было… идеально, – сказала она и улыбнулась.

Она всегда так говорила. Всегда одинаково, с тем же мягким наклоном головы, с тем же количеством тепла в голосе, отрегулированным до второго знака после запятой.

Рэми лежал, прикрыв глаза. Тело будто расслабилось, а мозг продолжал бег по кругу.

Рядом сидела девушка. Высокая, гибкая, с бледно-золотистой кожей без единого изъяна и глазами, оттенок которых подстраивался под пульс клиента. Сейчас они были зелёными – как у очень внимательной кошки, которая смотрит на что-то, что не видит никто.

– Ты не хочешь меня спросить, как я себя чувствую? – лениво спросил он.

– Я просканировала твой эмоциональный спектр, – мягко ответила она. – Сейчас ты на 6,4 балла выше своего среднего. Уровень окситоцина стабилен, эндорфины – чуть выше нормы.

– А если бы я сказал, что мне тошно? – не открывая глаз, уточнил он.

Она сделала микропаузу – не человек, а алгоритм, который ищет подходящую ветку сценария.

– Тогда я бы предложила тебе сеанс музыкального релакса или аэромассаж, – безупречно выдала она.

Рэми вздохнул, сел и потянулся к тумбочке. Взял сигарету – ненастоящую, с тактильной отдачей и аккуратной стимуляцией рецепторов. По привычке выбрал вкус вишни – детство на нейросимуляторах не проходит бесследно.

– Знаешь, в тебе одна беда, – сказал он, вертя сигарету между пальцами.

– Какая? – без тени обиды уточнила она.

– Ты не умеешь быть стервой.

– Я могу активировать режим трудного характера, – вежливо предложила она.

– Это будет фальшиво. – Он усмехнулся. – Я же знаю, что ты не злишься. Даже сейчас.

Он резко выдохнул, поднялся и прошёлся по комнате, как зверь, который давно смирился с клеткой, но всё равно иногда проверяет решётку. Остановился у стены-экрана. В отражении – голое плечо, фальшивый закат и… пустота.

Внутри.

– Прости, – сказал он после короткой паузы. – Мне кажется, я больше не могу.

Она поднялась с кровати так же плавно, как слайд в презентации.

– Пожалуйста, подтвердите оплату, – ровно произнесла она, – или выберите способ переноса транзакции.

Работа есть работа.

Рэми подошёл к столу, коснулся браслета. Металлический ободок коротко вибрировал, ожидая ответ от системы.

Ничего.

Он провёл ещё раз. И ещё.

На голограмме возникла лаконичная надпись:

Ошибка доступа. ID-карта неактивна.

Он замер, будто кто-то выключил звук и внутри, и снаружи.

– Это шутка? – медленно спросил он.

– Если платёж не будет подтверждён в течение девяноста секунд, будет вызван Центр Контроля, – всё тем же спокойным голосом ответила она. – Это стандартный протокол, Рэми.

Она впервые назвала его по имени – но он знал, что это тоже часть сценария: обращение по имени при риске эскалации конфликта.

Он вцепился пальцами в браслет, открыл меню вручную, попробовал подгрузить запасной ID, старый, резервный.

Ошибка.

Распознан взлом. Обнаружена аномалия доступа. Уведомление отправлено.

Кровь отхлынула от лица.

Он сел на край платформы, чувствуя под собой идеально выверенную упругость – как издёвку.

– …чёрт, – выдохнул он.

– Вам плохо? – спросила она.

– Нет, – усмехнулся он. – Мне хорошо. Просто… я, походу, облажался.

– Облажался не распознано, – честно ответила она. – Поясните, пожалуйста?

Он посмотрел на неё. На ровное лицо, на идеальные глаза, на безупречно симметричную фигуру.

И вдруг усмехнулся уже по-настоящему зло:

– А ты хоть раз плакала?

Она промолчала.

И в этой паузе, очень короткой, в нём что-то дрогнуло: на долю секунды показалось, что она не сканирует и не оценивает его состояние, а просто… смотрит. Как будто где-то под протоколами шевельнулась крошечная живая искра. Или это его фантазия – тоже вариант.

На стене вспыхнул счётчик:

38 секунд до вызова контроля.

Рэми медленно выдохнул, будто сдувая с себя остатки иллюзий.

– Ладно, – пробормотал он. – Без паники, Тимон, ты же профессионал.

Он сдвинул браслет выше на запястье, открыл скрытый разъём под кожей и подключил короткий провод ручного интерфейса к внутреннему порту. Под пальцами отозвался знакомый лёгкий жар – система узнала старый, полузапрещённый модуль обхода.

Где-то в глубине интерфейса, в техническом меню, по-кошачьи потянулся маленький нелегальный помощник – LIL, его давняя взломная оболочка, полузабытый личный демон из старых времён, когда протоколы ещё не умели бояться таких, как он.

– Ну давай, Лил, – тихо сказал он, глядя на мигающий таймер. – Покажи, на что ты способна. Раз ты не можешь любить – взломай для меня любовь.

Сфера послушно отсчитывала секунды до вызова контроля.

А в его запястье просыпалось старое ремесло.

ГЛАВА

IX

– Статическое электричество

Иногда молчание говорит громче, чем любые открытия.

27 ноября 2094 года. 11:11

Кампус Логос, северный купол.

За стеклянной перегородкой шёл симпозиум – как хорошо отрепетированное шоу.

Амфитеатр был залит ровным светом, панели акустики мягко подсвечивали сцену изнутри. На трибуне – молодой, блестящий, безупречно выверенный оратор. Он легко жонглировал словами: квантовые кластеры, нейрорезонанс, мультиносы, – и каждая фраза звучала так, будто ей уже приготовили место в рекламном ролике.

Зал слушал дисциплинированно. Люди слегка кивали, делали заметки на невидимых экранах, иногда улыбались в нужных местах. Ритм был правильным, как у хорошо обученного сердца: вступление, аргумент, шутка, аплодисменты.

В коридоре, за перегородкой из полупрозрачного стекла, воздух был другим. Тише, плотнее, как перед грозой. Между двумя пустыми конференц-комнатами, в полосе рассеянного света, стояли двое мужчин, лицом друг к другу.

Сарен опёрся плечом о стену, словно хотел стать частью интерьера и исчезнуть. На нём был простой серый костюм, чуть помятый после дороги, галстука не было. Лицо – худое, упрямое, в морщинах вокруг глаз читались ночи, проведённые не за сном, а за мыслями.

Напротив – профессор Каас Мириам. Чуть сутулый, аккуратный, с той самой академической собранностью, которая обычно успокаивает залы. Только сейчас она не успокаивала никого – в первую очередь его самого.

Молчание между ними продлилось на полсекунды дольше, чем допускает светский протокол.

– Ты всё-таки пришёл, – первым сказал Каас. Голос прозвучал глухо, как будто в нём застряло слишком много не сказанного вовремя.

Сарен чуть кивнул.

– Не ради юбилея, – ответил он. – Ради одного человека. И пары вопросов.

Где-то за стеклом загремели аплодисменты – очередная метафора о светлом цифровом завтра попала в цель.

– Значит, всё-таки не отпустил, – Kaас посмотрел не на него, а чуть в сторону, как будто там всплывали старые протоколы, которых никто не отменял.

– Не отпускает то, что недосказано, – тихо произнёс Сарен. – Я ушёл восемь лет назад. Но вопросы ушли не вместе со мной.

Он бросил быстрый взгляд в сторону зала. На сцене сменялись слайды: Десять лет бессмертию, Миллион резидентов, Новый горизонт сознания.

– Ты мог не приезжать, – сказал Каас. – Никто бы не удивился.

– Я и не приезжал, – тихо усмехнулся Сарен. – Восемь лет. Ни на один отчёт, ни на одну панель. Но у меня… внезапно закончились способы задавать тебе вопросы дистанционно.

Каас чуть дёрнул щекой. Фраза попала точнее, чем выстрел.

– Ты ушёл, – напомнил он, – когда всё только начинало превращаться в систему. Когда была первая конверсия, первые резиденты, первые панические манифесты. Ты тогда сказал: Это не сбой. Сбой – то, как вы называете происходящее.

– И ты отвечал, – так же спокойно напомнил Сарен, – что любые сомнения можно прогнать цифрами.

Пауза.

Кто-то прошёл по коридору – молодая ассистентка с планшетом, торопливо, почти бегом. На них не посмотрела: её мир сейчас был только на экране.

– Почему ты тогда действительно ушёл? – спросил Каас уже другим тоном. Не как старший коллега. Как человек, который наконец нашёл в себе смелость задать вопрос, отложенный на восемь лет.

Сарен отлип от стены, выпрямился.

– Потому что в какой-то момент я увидел: мы строим не просто доступ к продолжению, – сказал он. – Мы строим место, куда очень удобно убрать то, чего боишься понять до конца. Старость, боль, вопросы о смысле. Всё туда, в красивую упаковку.