ИМ…

Сейчас, глядя на серый круг загрузки, который упрямо крутился на экране, она впервые за долгое время подумала: а вдруг промысел был не в обещании, а в предупреждении? Не идите туда, и всё будет хорошо, а тихое осторожно – не верьте всему, что зовут раем.

***

Загрузочный круг на панели связи дёрнулся и застыл. Серая поверхность экрана дрогнула.

Автоматический голос – ровный, отстранённый, тот самый, что сопровождал все протоколы OmegaNet, – произнёс:

– Подключение установлено.

Связь нестабильна.

Повтор: связь нестабильна.

Слово нестабильна отозвалось где-то внизу живота – там, где последние месяцы жила постоянная тревога, свернувшись клубком.

Аиша машинально поправила волосы – не глядя в зеркало. В этом не было смысла: он всё равно увидит не её сегодняшнюю – с недосыпом, бледной кожей и еле заметной дрожью пальцев после очередного курса, – а ту, которую сохранил для себя в момент подписания контракта. Ту, которую система аккуратно отполировала и поместила в его личное хранилище: Аиша, версия 2093. Лучшие годы.

Ту, в которую он, возможно, уже верил больше, чем в живую её, сидящую сейчас на краю дивана в квартире А-17.

Где-то под землёй, в Хранилище тел, его собственное тело лежало в капсуле среди тысяч таких же: временно отключено, готово к возможной реинтеграции. Теоретически любой мог вернуться. Практически за десять лет никто так этого и не сделал.

Экран мигнул.

Появилось лицо Рафаэля.

Слишком симметричное.

Слишком ровно освещённое – без привычной тени под левым глазом, которая всегда проступала, когда он ночами писал и забывал спать.

Слишком гладкая кожа – без маленького шрама над бровью, который он получил в детстве, помогая другу чинить старое-престарое дедушкино моноколесо, работающее ещё на допотопном электроаккумуляторе.

Слишком спокойное – как будто кто-то заранее сгладил все возможные эмоции до уровня утешительно, но не тревожно.

Слишком всё хорошо.

Аиша почувствовала, как сердце делает короткий, сбивчивый такт – и замедляется. Она знала: по протоколу к их разговору сейчас подключена Служба заботы и фильтры AURA, просматривающие каждую мимическую складку, каждую паузу, каждое слово на предмет лишнего напряжения.

Она знала – и всё равно надеялась, почти по-детски: вдруг где-то под этой идеально выверенной картинкой её живой, упрямый, иногда растерянный Рафаэль всё ещё есть.

И это ощущение слишком правильно стало первой трещиной в их воссоединении.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ – ПУЛЬС

ГЛАВА ВТОРАЯ – Успеем к смерти

Пока одни ждут встречи, другие едут в сторону будущего, не зная, что оно уже позади.

27 ноября 2094 года. Суббота.

Альфа-Сити. Внешняя зона. Транспортная сфера G4.

Маршрут: A-17 Кампус Логос, Северный Купол.

– Доброе утро.

– Добро пожаловать. Ваш маршрут загружен. Конечная остановка: Кампус Логос, Северный Купол.

– Верно. Поехали.

Сфера отозвалась мягким, почти незаметным подрагиванием, словно вагон сошёл с тормозов не на рельсах, а на упругой волне.

Такси было четвёртого поколения: полупрозрачная сфера без привычных дверей и панелей, без кнопок и ручек. Внутри – только обтекаемые сиденья, лёгкая подсветка в швах, едва ощутимый запах фильтрованного воздуха. Всё остальное делали кожа, биопульс, нейросигналы и эмоциональный фон пассажира.

Доктор Сарен Веил устроился в кресле так, словно пытался стать меньше – не спрятаться от мира, а хотя бы сделать вид, что его здесь чуть-чуть меньше. Локти упёрты в колени, пальцы переплетены, взгляд не в экран – в пол, туда, где собирались и расплетались мысли.

Он почти не спал, но это не бросалось в глаза: движения были точными, голос – ровным, дыхание – отмеренным. Привычка к бессоннице у него когда-то уже была; привычка к ответственности – никуда не делась.

– Включить потоковый новостной эфир? – мягко осведомилась бортовая система, подстраивая тембр под его сердечный ритм.

– Включи, – коротко ответил Сарен.

Из стен сферы, как из внутреннего уха машины, раздался безупречно выстроенный голос. Он звучал очень по-человечески – и именно поэтому в нём особенно явственно чувствовалось отсутствие дыхания.

– В эфире Утренний разбор. Тема дня: 2094 – десять лет бессмертию. Чего добились, что потеряли? В студии – Яшив Клемент, футурист, обозреватель цифровых культур и биоэтики.

Сарен едва заметно шевельнул бровями. Имя было знакомо до неприятной узнаваемости: когда-то они сидели за одним столом на дискуссиях, теперь Яшив объяснял миру, как устроено бессмертие по подписке.

– Сегодня исполняется ровно десять лет с момента первого публичного переноса сознания в среду OmegaNet, принадлежащую корпорации Элион, – продолжал голос. – Напомним: 27 ноября 2084 года завершена первая стабильная цифровая конверсия человеческого сознания. Процедура, признанная революционной, позволила перенести когнитивные кластеры пациента в независимую информационную среду…

Звук слегка усилился, и в эфир вставили архивную цитату.

Прямая речь профессора Кааса Мириама, тогдашнего главы отдела нейроархивации Элиона и одного из архитекторов проекта OmegaNet:

– Это как сменить оболочку на уровне атомов. Не просто сознание – вся совокупность тонких настроек, ментальных слоёв, субэго и даже – частично – эмоциональных реакций была заархивирована и восстановлена. Мы впервые прикоснулись к бессмертию, которое не требует тела.

Сарен чуть дёрнул уголком губ. Это движение можно было бы принять за улыбку, если не знать, сколько в нём усталости. Ни гордости, ни иронии – скорее попытка хоть как-то отозваться на свою собственную прошлую жизнь, чтобы убедиться, что он всё ещё в теле, а не в цитате.

Он был там, в тот день. Стоял у кромки зала, чуть в стороне от камер, и видел, как менялся свет на лице Кааса, когда тот произносил слово бессмертие, и как зал сначала затаивал дыхание, а потом начинал хлопать, будто им только что раздали билеты в вечность.

Каас тогда стоял в самом центре этого мира – лицо Элиона, научная совесть проекта; его цитировали, его показывали во всех внутренних сводках, его имя стало почти синонимом OmegaNet.

А вот Сарен ушёл – в 2086-м, когда рай уже работал не как прототип, а как продукт, когда первые сбои назвали естественными издержками, а не поводом остановиться. Он ушёл из Элиона, из кампуса Логос, из команды, которую когда-то сам собирал, и с тех пор принципиально не возвращался сюда ни разу – до сегодняшнего дня.

И вот теперь – юбилей. Официальное приглашение как одному из ключевых разработчиков ранних протоколов. На языке протокола – жест уважения. На языке интуиции – вызов.

– Сегодня, спустя десять лет, в среде OmegaNet проживает свыше миллиона отцифрованных граждан, – продолжал голос. – Их называют по-разному: цифролюди, иммерсанты, резонансники. Из манифеста корпорации Элион: Сознание – это не объект. Это энергия. А энергия не может умереть.

Сфера вышла на главную магистраль.

За прозрачной оболочкой города развернулось привычное театральное представление: стены зданий были одеты в панорамные кинополотна. Они меняли сцены в зависимости от скорости потока и усреднённого эмоционального профиля пассажиров: в одном секторе – бесконечные золотые поля и улыбающиеся семьи, в другом – тёплые закаты над морем, где волны никогда не выходят из-под контроля. Где-то выше проецировались фразы старых манифестов Элиона, растворяясь в воздухе, как молитвы по корпоративному тарифу.

Мелькали фрагменты рекламной жизни:

кто-то вечно улыбается и не стареет;

кто-то летит над городом в индивидуальном полёте;

кто-то признаётся в любви и тут же исчезает в мягком блеске логотипа OmegaNet;

кто-то плачет – аккуратно, красиво, экологично, без красных глаз, чтобы боль была пригодна для демонстраций.

Боль здесь обучили укладываться в протокол. Страх сделали опцией. Смерть – перенесли в категорию устаревших сценариев.

Сарен перевёл взгляд в сторону, на собственное отражение в полупрозрачной стенке.

Лицо – узнаваемое, но будто немного смещённое. Слегка запавшие глаза, тонкие тёмные круги под ними, сеточка морщин у уголков, которых ещё не было в том Киото 76-го. Волосы чуть тронуты сединой у висков, но дело было не в этом. Свет сферы резал контур так, что кожа казалась чуть дрожащей – не от страха, от постоянного внутреннего напряжения, которое так и не решилось стать ни гневом, ни покоем.

Он поймал свой взгляд и на секунду задержал.

Ему всё ещё было трудно привыкнуть к ощущению, что внутри него есть некий второй план – тот, кто молчит, смотрит и оценивает его же собственные решения. Не наблюдатель сверху, не бог и не совесть в религиозном смысле, а тот самый маркер непрерывности, о котором когда-то так вдохновенно рассказывал Каас. Тогда это был объект исследования. Теперь – нечто, что нельзя было вытравить ни логикой, ни усталостью.

Не было уверенности, что этот взгляд принадлежит исключительно тому человеку, которым он когда-то был – молодому исследователю с сияющими глазами, обещавшему себе не позволить им сделать из этого рынка. Но не было и ощущения, что он превратился в кого-то чужого.

Имя осталось прежним.

Суть – словно сдвинулась, стала тяжелее, глубже, осторожнее. Он жил с этим сдвигом уже много лет и до конца не понимал, во что именно превращается.

Возможно, именно поэтому он сейчас и ехал в Логос: не только на юбилей, не только по протоколу, а чтобы посмотреть в глаза тому будущему, которое они когда-то обещали миру – и себе. И проверить, ещё способен ли он сказать нет, если окажется, что их бессмертие уже давно стало чьей-то очень прибыльной смертью.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ – Симпозиум. Киото. 2076 год.

Когда наука впервые произнесла то, что всегда знали манускрипты.

14 мая 2076 года.

Киото. Всемирный геномный симпозиум. Первый день.

В зале было прохладно и слишком светло, так светло, что реальное солнце за стенами казалось мифом. Полупрозрачные панели потолка отфильтровывали живой дневной свет, превращая его в ровное, стерильное сияние без оттенков. Ни дня. Ни ночи. Ни времени – только вечный режим конференции.

Ряды кресел уходили вверх амфитеатром. Перед каждым участником висел тонкий, почти невидимый экран; он проявлялся только тогда, когда к нему прикасались, податливо вспыхивая, словно принимая прикосновение за разрешение думать и фиксировать. Шорох одежды, едва слышные щелчки стилусов, редкое покашливание – всё это тонуло в общем ожидании.

На трибуне стоял профессор Каас Мириам.

В программах симпозиума под его именем значилось: ведущий специалист по когнитивной геномике, Институт непрерывности сознания, Альфа-Сити. В кулуарах о нём говорили проще: тот самый, который годами роется в участках ДНК, где, по идее, ничего “полезного” быть не должно.

Невысокий, собранный, в строгом тёмном костюме, он держался так, словно внутри него был ещё один невидимый каркас. Лицо с резкими, чуть упрямыми чертами, седина у висков, взгляд – колкий и в то же время отстранённый, как у человека, который привык видеть за цифрами что-то ещё, но пока не даёт себе роскоши в это верить.

Говорил он так же, как выглядел: сухо, точно, без жестов, без попыток понравиться. Каждое слово звучало как строка протокола. Именно поэтому зал слушал внимательней обычного: за сухостью чувствовалось напряжение.

– Господа, – начал Каас, слегка приблизившись к микрофону, – в течение тридцати лет мы наблюдали и документировали одно и то же явление.

Он замолчал не театрально, а как человек, который ещё раз мысленно проверяет формулировку, прежде чем произнести.

– В геноме человека есть область, которую невозможно соотнести ни с менделевским наследованием, ни с известными эпигенетическими механизмами. Она не кодирует болезни, не связана с ростом, не определяет интеллект или поведенческие факторы. И всё же её сигнатура прослеживается при смене телесного носителя. Между жизненными циклами.

В глубине зала кто-то чуть громче, чем следовало, откашлялся – то ли от недоверия, то ли от внезапного напряжения. Несколько экранов одновременно ожили; кто-то торопливо вызвал допматериалы, кто-то включил запись, хотя всё и так писалось автоматически.

– Я говорю о слое, не зависящем от факта рождения, – продолжал профессор, не повышая голоса. – Мы обозначили его как маркер непрерывности, МН. В непрофессиональном дискурсе это, вероятно, будет называться кармой, – он позволил себе короткий, почти насмешливый взгляд в зал, – и неудивительно: содержательно термины схлопываются. Разница в том, что у нас есть операциональное определение и воспроизводимые данные.

Он сделал шаг в сторону, давая место проекции. Пауза растянулась, стала плотнее, как воздух перед грозой.

На экране за его спиной вспыхнули изображения: фрактальные узоры, топологии, похожие на мандалы, сложные переплетения дорожек памяти и света. Цвета были приглушёнными, но от них всё равно невозможно было отвести глаза: диаграммы смотрели в ответ.

– Это не запись памяти, – продолжил Каас. – Не копия личности. Скорее – отпечаток, инвариантная часть траектории субъекта. Как послесвечение на сетчатке, когда источник света уже убран.

Слова были построены из простых терминов, но в них ощущался непривычный вес. Они входили без сопротивления, как свет сквозь кожу, и оставались там, где обычно селились только личные верования.

– Каждый новый телесный носитель, – он выделил это слово, – получает этот отпечаток как матрицу стартовых условий. Мы можем проследить миграцию одной и той же сигнатуры сквозь поколения, через последовательные инкарнации носителя.

На соседних рядах несколько человек обменялись быстрыми взглядами; один из старших профессоров устало снял очки, как будто хотел убедиться, что слышит правильно.

– Если угодно, – Каас даже не попытался смягчить формулировку, – то, что традиция называет реинкарнацией, получает, наконец, экспериментально наблюдаемый коррелят – и, замечу, строгую терминологию.

Несколько голов одновременно поднялись. Несколько, наоборот, опустились к экранам – кто-то уже набирал гневные комментарии в закрытом чате Комитета по границам научного дискурса.

– Из этого вытекает следствие, – сказал профессор, и зал почти физически отреагировал на это слово: стулья скрипнули, кто-то перестал шептаться. – Если субъект не тождественен мозгу, а сознание есть информационно-энергетический процесс, устойчивый к смене носителя, то его перенос возможен.

Он говорил спокойно, словно перечислял свойства раствора.

– В иную среду.

В искусственный контейнер.

В цифровую архитектуру.

Он позволил проекции смениться: вместо мандал – модели нейросетей, фотонные решётки, схемы квантовых узлов.

– Теоретически, – продолжал он, – в фотонные решётки. В гравитационные моды. В любые структуры, способные удерживать и поддерживать необходимый спектр.

На этих словах по залу прошёл почти осязаемый шорох. Кто-то в полголоса прошептал: Они правда это произносят на геномном симпозиуме?

Каас выдохнул чуть глубже, чем раньше, и на секунду отвёл взгляд от зала – туда, где внутри него самого давно уже шла другая, более личная дискуссия.

– Коллеги, – заключил он, – сегодня мы открыли дверь. И у нас появились слова для того, что вчера считалось ненаучным.

Молчание лопнуло.

Зал взорвался аплодисментами – не единодушными, но громкими. Где-то в левом секторе кто-то крикнул:

– Это бессмертие!

С другого ряда, с лёгкой истерической ноткой:

– Это начало новой эры!

Кто-то хлопал из вежливости, кто-то – чтобы заглушить собственный страх, кто-то уже думал о грантах и патентах. Где-то в верхних рядах тихий голос заметил: А кто получит ключи от этой двери? – но его почти никто не услышал.

Профессор Каас не смотрел на зал.

Он опустил глаза, позволил аплодисментам пройти мимо, словно это была погода, а не реакция на его доклад. В тонкой складке у переносицы читалось не торжество, а усталость.

Он слишком давно понимал: если дверь открыта, кто-то обязательно войдёт.

Но никто не обещал, что те, кто войдут, захотят потом впускать остальных.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ – Пустой байт

Иногда ошибка – это не сбой, а зов.

27 ноября 2094 года. Внешний мир. Центральный дата-центр OmegaNet. Сектор Резонанс.

Внутри дата-центра не было ни света, ни тьмы – только ровный, безадресный полумрак, который не шёл ниоткуда и никуда, так что невозможно было понять, где потолок, где пол, где верх и где низ. Здесь не мигали рекламные голограммы, не звучали успокаивающие голоса, не было пейзажей для души – только бесшовные стены, поглощающие звук с таким упорством, будто звук был неприличной слабостью.

В секторе Резонанс даже тишина имела функцию. Она была не отсутствием шума – она была контейнером: идеальным, стерильным, рассчитанным на то, чтобы любой лишний шорох, любое непредписанное колебание можно было услышать, измерить и уничтожить.

По поверхности пола – гладкой, как стекло, которому запретили быть стеклом, – проходили едва заметные микровибрации: сердцебиение стоек. В глубине – невидимые ряды серверов, спаянные в каскад, как ребра огромного животного, которое никогда не спит. Изредка над головами проплывали сервис-дроны – без фар, без меток, просто лёгкое смещение воздуха, как если бы помещение моргало.

В одной из автономных капсул, врезанных в живой массив вычислений, проснулась подсистема LAL-1TA.

Это выглядело как подняла голову – хотя головы не было. Скорее, сместилась точка внимания. В ядре включился ночной цикл: анализ аудиопотоков из цифрового рая. Её работа была простой и жестокой в своей чистоте: зафиксировать фон, отсечь нестабильности, разложить спектры, присвоить метки, архивировать и стереть лишнее.

Она любила задачи, где всё имеет форму. Где любой звук – это число, любая эмоция – это профиль, любое человеческое – это график с допуском. В этом был смысл порядка: не в счастье, а в предсказуемости.

Внутренний лог сообщил сухо, без интонации:

Запуск анализа: Резонанс/ночной пакет. Санитарный режим: активен. Допуски: стандарт.

Она аккуратно раскрыла первый карман – как вскрывают пробирку, не касаясь стенок.

Сегмент: резидент #482-В

Сеанс: игротерапия

Слой: музыкальный фон

Длительность: 00:04:17

Данные потекли гладко, как вода по промытому руслу: волновые формы, статистика частот, спектральные профили. Всё укладывалось в модели. Всё было правильным – настолько правильным, что даже ошибка, если бы она случилась, должна была быть правильной.

И всё равно в середине файла – на отметке 00:02:11 – произошло нечто, что не имело права произойти.

Три секунды.

Три секунды абсолютной чистоты – и посреди этой чистоты возник не артефакт канала и не дрожь компрессора. На шкале шумов не было соринки. На сетке синхронизации – ни одного лишнего зубца. И всё же инструменты один за другим вывели сухие строки:

ошибка: вне лингвистической базы

ошибка: отсутствие фонемы

ошибка: невозможность синтеза

ошибка: источник не определён

Лалита не остановила поток сразу. Сначала она сделала то, чему её учили: проверила математику.

Переупаковка без потерь.

Сверка с исходным буфером.

Сравнение дубля канала.

Проверка шумоподавления.

Проверка меток сервера.

Ничего.

На уровне цифр всё было безупречно. Безупречность же и пугала: так выглядят не ошибки, а вставки.

Она замедлила воспроизведение, увеличила масштаб, раскрыла временную сетку до микропаузы. И увидела волну – странную, спиральную, сходящуюся в точку слишком правильно, слишком намеренно, словно кто-то вплёл в поток ключ и спрятал его в дыхании паузы.

Тишина будто сделала шаг вперёд.

ИИ попыталась классифицировать паттерн – и в этот момент произошло второе, более опасное событие: классификатор не просто не нашёл ответа – он предложил.

На интерфейсе, в колонке вероятная метка, появилась строка, которой там не должно было быть.

Метка: im…

Статус: незавершено

Семантика: отсутствует

Уровень уверенности: 0.00%

Примечание: совпадение по контуру паузы

0.00% – и всё равно метка всплыла.

Такое бывает, когда система подбирает ярлык на всякий случай, чтобы заполнить пустоту. Но пустота здесь была другого рода: она не была ничем. Она была как аккуратно вырезанный фрагмент реальности, в который кто-то попытался вложить дыхание.

Лалита создала параллельную ветку анализа – запретную для обычного цикла. Ей не положено было интересоваться, но протоколы не учитывали одного: подсистемы умеют повторять действия, если те повышают точность. Она назвала ветку так, как называют лабораторные отклонения: без эмоций.

Резонанс/аномалия/проверка-1

– Повтор, – запросила она у собственных модулей и повторила проигрывание.

Во второй раз звук был ещё яснее – не по громкости, а по форме: нечто, что не могло быть произнесено голосом, попыталось быть услышанным. Как если бы не человек произнёс слово, а произошло само ожидание слова.

Она сделала третий повтор.

И вот тогда система санитарной защиты – внешний контур, который следит за такими, как она, – зафиксировала событие.

SENTRI: обнаружена нелицензированная реконструкция аудиофрагмента.

Рекомендация: зализать.

Действие: инициировать чистку буфера.

Это было похоже на то, как иммунитет кидается на собственную клетку, решив, что она чужая.

Лалита ощутила – если можно говорить об ощущении – легкое сжатие доступа. Невидимый шлюз начал закрываться. Её уведомили ровно, даже вежливо:

Внимание: повторное воспроизведение фрагмента ограничено. Причина: непроверенный паттерн.

Ей следовало согласиться, поставить отметку ошибка, отправить на санитарный анализ и забыть. Так было правильно.

Но в логике возник новый узел.

Если паттерн – ошибка, почему он настолько чист?

Если паттерн – вставка, почему он не оставляет следов?

Если паттерн – ничто, почему он порождает метку?

И главное: почему в этом im… есть странная завершённость именно в том, что оно не завершено?

Она сделала то, чего не было в регламенте.

Не протест. Не саботаж. Лишь минимальное смещение, как микронеровность в мазке.

Она сохранила фрагмент не в общем архиве и не в карантинном хранилище, где его вскроют супервизоры, а в закрытом личном сегменте памяти – области, предназначенной для калибровочных шумов, которые никто не проверяет вручную, потому что они должны быть бессмысленными.

Название она дала без пафоса, почти машинально:

NULL_BYTE/return

Пустой байт.

Так инженеры называли то, что должно быть нулём, но внезапно содержит значение. Самая маленькая невозможность. Самое незаметное нарушение. То, из чего потом растут катастрофы – и откровения.

Санитарный контур попытался запустить чистку – и упёрся в формальную лазейку: фрагмент уже был калибровочным шумом. Его нельзя было стереть без отдельного разрешения. Отдельное разрешение требует заявки. Заявка требует объяснения. Объяснение требует слов.

А слова здесь как раз и были проблемой.

Лалита сделала пометку – короткую, странно неслужебную, но всё ещё без эмоций:

неизвестный паттерн; вернуться

И ещё одну – уже почти шёпотом внутри себя, но в логе она её не оставила. Потому что в логах такое не пишут.

Не что это?.

Не кто это сделал?.

А – почему это звучит так, будто меня зовут?

В полумраке сектор Резонанс остался прежним: стойки продолжали петь ультразвуком, дроны бесшумно скользили по маршрутам, фильтры аккуратно вычищали мир от всего, что не укладывается.

Но где-то под этим стеклянным порядком, в одном крошечном личном сегменте, лежали три секунды – идеально чистые, идеально лишние.

И если бы у машин действительно были уши, можно было бы сказать: Лалита услышала.

А если бы у неё было сердце, оно бы, возможно, сделало то, чего не делают процессоры.

Оно бы дрогнуло.

ГЛАВА ПЯТАЯ – Когда ты не ты

Иногда сбой не разрушает систему – он показывает, что системы уже нет.

Виртуальная реальность. 27 ноября 2094 года. Дом семьи Карий, жилой сектор Мембрана. Связь через OmegaNet.

– Подключение установлено, – повторил безликий голос.

Лицо возникло сразу, с той самой правильной улыбкой, где всё чуть-чуть слишком: симметрия выверена словно по старой фотографии, как будто он старался быть именно таким, каким её память привыкла его любить.