Ржавое Евангелие

«Мираж», – хрипло сказал Бочка.

«Слишком детальный», – возразил Лоренцо, снова наводя зрительную трубку. «Вижу движение. Человек у колодца. Женщина… кажется, ведра несет».

«Это ловушка», – мгновенно вынес вердикт Игнатий. Его рука легла на рукоять «Вестника». «Ничто в этой пустоши не бывает просто так. Процветание здесь всегда имеет цену».

«Цену, которую, возможно, мы сможем заплатить», – сказал Костлявый, и в его голосе зазвучала алчная нотка. «Еда. Вода. Может, даже кров на несколько дней. Мы как раз выглядим достаточно жалко, чтобы вызвать жалость».

«Или достаточно угрожающе, чтобы вызвать страх и выстрел из обреза», – парировал Лоренцо.

«Риск есть. Без риска здесь мы просто сдохнем через три дня от жажды, даже если доберемся до этих скал», – Костлявый уже оценивал ферму как объект: подступы, укрытия, возможные пути отхода. «Подходим мирно. Просим воды. Смотрим в глаза. Если что – мы сильнее. Их, судя по всему, немного».

Игнатий колебался. Его принципы восставали против такого легковерия. Но физическая реальность в лице сухих губ и пустых фляг была неумолима. Он кивнул, резко, один раз. «Осторожно. Я беру на себя переговоры. Вы – молчите. И будьте готовы».

Молчальник кивнул, почти незаметно. Его пальцы скользнули под манжеты, коснувшись холодного металла направляющих.

Они двинулись к ферме, стараясь идти не строем, а рассредоточенно, но без явной угрозы. По мере приближения детали проступали четче. Ферма была не просто ухоженной – она была идиллической, словно вырезанной из детской книжки о мире, которого никогда не было. Забор был покрашен, краска! невообразимая роскошь! На грядках росли помидоры, огурцы, даже кукуруза. Возле дома цвели простые, но яркие цветы. От всего веяло таким противоестественным для Пустоши миром и достатком, что по спине пробегал холодок.

У колодца действительно стояла женщина. Лет сорока, с лицом, опаленным солнцем, но не искаженным голодом. Волосы, собранные в аккуратную косу. Простая, но чистая одежда из домотканого полотна. Она увидела их, замерла на секунду, затем, не проявляя ни паники, ни особой радости, помахала рукой.

Из дома вышел мужчина. Крупный, плечистый, с окладистой бородой и добродушным, широким лицом. В руках он нес не оружие, а деревянную миску с какими-то кореньями.

«Путники!» – крикнул он голосом, в котором звучала непритворная сердечность. «Редкие гости в наших краях! Вы к буре попали?»

Его тон был таким нормальным, таким… человеческим, что это сбивало с толку больше, чем откровенная враждебность.

«Да», – отозвался Игнатий, взяв на себя роль глашатая. Его голос прозвучал неестественно жестко на фоне этой пасторали. «Буря застала нас врасплох. Мы ищем воды. Можем заплатить».

«Какой может быть разговор об оплате!» – мужчина жестом показал на колодец. «Пейте, сколько душе угодно. Зовите меня Гарт. Это моя жена, Лира. А это…» – из-за его спины выглянули двое детей, мальчик и девочка, лет восьми-десяти. Чистые, румяные, с любопытными глазами. Они робко помахали.

Бочка не выдержал. Он, не дожидаясь приглашения, шагнул к колодцу, схватил бадью и зачерпнул воды. Звук его жадного глотка был громким, животным. Костлявый бросил ему сердитый взгляд, но и сам не мог оторвать глаз от ведра с чистой, прохладной влагой.

Лоренцо наблюдал. Его глаза, лишенные былого цинизма, стали просто аналитическими. Он смотрел на безупречно отремонтированную крышу, на идеально подогнанные доски забора, на отсутствие даже намека на сорняки в огороде. Все было слишком правильно. Слишком… отлажено.

«Вы одни тут живете?» – спросил Лоренцо, подходя.

«Да, вот уже пятнадцать лет», – улыбнулся Гарт. «Нашли это местечко после того, как наш караван разграбили мародеры. Колодец здесь хороший, глубокий. Земля, если за ней ухаживать, родит. Живем тихо, никого не трогаем».

«Вам не страшно?» – вступил Игнатий. «Одинокое хозяйство… привлекает внимание».

Гарт вздохнул, и на его лице на мгновение мелькнула тень. «Кого тут бояться? Зверей? У нас есть ружье. Бродяг? Мы помогаем, чем можем. Зло, судьба, оно обычно от людей приходит, которые сами себя накрутили. У нас тут все просто».

Лира, между тем, уже поставила на стол у дома кувшин с водой и тарелку с лепешками. «Вы, наверное, голодны. Прошу, не стесняйтесь».

Запах свежего хлеба ударил в ноздри, пересиливая все доводы рассудка. Даже Игнатий дрогнул. Голод и жажда были более убедительными дипломатами, чем любая осторожность.

Они сели за стол. Дети с любопытством разглядывали странных гостей, их оружие, их грязную, потрепанную одежду. Гарт разлил по кружкам какой-то травяной отвар. Лира раздала лепешки. Еда была простой, но невероятно вкусной. После недель сухарей и вяленого мяса это казалось пиром богов.

Разговор тек плавно, неспешно. Гарт расспрашивал о новостях извне, качал головой, услышав о бандах и мутантах. Он рассказывал о своем хозяйстве, о том, как вывел особый сорт картофеля, устойчивый к засолению почвы. Все было мило, спокойно, по-домашнему.

И только Молчальник, сидевший чуть в стороне и не притронувшийся к еде, не спускал глаз с Гарта. И с его рук. Особенно с правой руки, где на указательном пальце был странный, не фермерский шрам – ровный, как от пореза острым лезвием, и старый.

А Лоренцо, отломив кусок лепешки, вдруг почувствовал под пальцами не просто шероховатость муки. Что-то маленькое, твердое, запеченное внутрь. Он незаметно размял крошку. Это был не камешек. Это был обломок. Крошечный, изогнутый обломок. Он поднес его к глазам, развернув к свету. Это был осколок зубной эмали. Человеческой.

В тот же миг его взгляд упал на «окорок», висевший под навесом сарая, который он раньше принял за ветчину. Теперь, приглядевшись, он увидел не естественную форму мышцы, а странные, слишком уж правильные изгибы, и… полоску более темной, татуированной кожи, которую не до конца соскоблили.

Все части мозаики, разбросанные его аналитическим умом, сошлись в одну, чудовищную картину.

Он медленно поднял глаза и встретился взглядом с Гартом. И в этих добродушных, голубых глазах он прочитал не тепло, а холодный, спокойный, почти профессиональный интерес. Интерес мясника, оценивающего скот.

Лоренцо едва заметно кивнул Молчальнику. Тот, не меняя позы, уже отпустил предохранительный штифт на левом предплечье.

Игнатий, ничего не заметивший, допивал свой отвар.

А Костлявый, с полным ртом лепешки, потянулся за куском «ветчины», похвалив: «А у вас, я смотрю, и мясцо в запасе есть!»

ГЛАВА 2: УЖИН С СЕМЬЕЙ

Тишина, наступившая после кивка Лоренцо, длилась, возможно, полсекунды. Но в ней уместилась вечность. Это была тишина перед щелчком взведенного курка, перед разрядом молнии, перед падением ножа. Добродушие с лица Гарта не ушло – оно застыло, превратилось в гипсовую маску, за которой просвечивало нечто холодное и оценивающее.

Костлявый, с его воровской чуткостью, уловил перемену в воздухе раньше, чем осознал причину. Его рука, тянувшаяся к «окороку», замерла в сантиметре от него. Он не отвел взгляда от Гарта, но все его тело напряглось, как у кошки перед прыжком.

Игнатий, допивавший отвар, почувствовал не взгляд, а его отсутствие. Взгляд Лиры, секунду назад теплый и материнский, теперь скользил по ним, как скальпель по трупу. Он медленно поставил кружку на стол. Звук глины о дерево прозвучал невероятно громко.

«Что-то не так, гости дорогие?» – спросил Гарт. Его голос был все так же ровен, но в нем исчезла сердечность. Осталась лишь вежливость, плоская и безжизненная, как поверхность стола.

Лоренцо разжал пальцы, и крошечный осколок зуба упал на глиняную тарелку с тихим, зловещим звуком. Он не отвечал. Его мозг работал на пределе, анализируя углы атаки, расстояния, возможное оружие. Сарай, где «окорок». Колодец, где могут быть спрятаны инструменты. Дверь в дом, откуда может появиться что угодно. Дети. Он бросил на них быстрый взгляд. Они не улыбались. Они просто смотрели. В их глазах не было детского любопытства. Было терпеливое ожидание, какое бывает у хищников в засаде.

«Хлеб у вас, Лира, интересный на ощупь», – наконец произнес Лоренцо, его голос был сухим, как пыль. «С хрустящими… вкраплениями».

Лира улыбнулась. Улыбка была оскалом. «Старый рецепт. С добавлением костяной муки. Для крепости».

Бочка, туго соображавший, но инстинктивно чувствовавший угрозу, глухо зарычал. Его рука потянулась к рукояти кувалды, лежавшей у его ног.

«Костяной муки», – повторил Игнатий. Он поднял голову, и его глаза, цвета оружейной стали, впились в Гарта. В них не было ни страха, ни отвращения – лишь леденящее спокойствие судьи, установившего факт преступления. «Человеческой костяной муки».

Гарт вздохнул, как уставший человек, которому надоело притворяться. Его плечи опустились, но не от усталости, а от сброшенного напряжения. Добродушный фермер растворился, и перед ними стоял другой: спокойный, эффективный, смертельно опасный мясник.

«Жаль», – просто сказал он. – «Обычно гости к этому моменту уже теряют сознание. Отвар, знаете ли, с добавлением успокоительных кореньев. Но вы… вы крепкие. И недоверчивые».

Он щелкнул пальцами.

Это был сигнал.

Дверь дома распахнулась, и оттуда выскочили не дети, а два подростка лет пятнадцати-шестнадцати. Но это были не те румяные отпрыски, которых они видели минуту назад. Лица их были искажены холодной, недетской яростью. В руках у одного – длинный, заточенный с одной стороны нож-мачете, сделанный из автомобильной рессоры. У второго – самодельный арбалет, уже взведенный, с толстой, тупой болванкой на конце болта (для оглушения, понял Лоренцо, чтобы не портить мясо). «Дети», которых они видели, исчезли – вероятно, просто ушли в дом по невидимому сигналу. Эти двое были старше, сильнее. Охранники. Или помощники по разделке.

Лира отступила к стене дома, и из складок ее юбки она вытащила короткое, широкое лезвие – тесак, идеально подходящий для отрубания суставов.

Все произошло за мгновение ока. Но для этой группы мгновения было достаточно.

Молчальник среагировал первым. Он не стал вставать. Резкий, отрывистый спазм прошел по его левому предплечью. Раздался сухой, хлопающий звук, как от лопнувшей пневматической петарды. Его левый клинок, блеснув в холодном свете, выстрелил вперед. Не в Гарта, который был дальше и прикрыт столом. А в подростка с арбалетом.

Тросик, тонкий и почти невидимый, прошил воздух. Клинок вонзился парню не в грудь или голову, а точно в правое предплечье, где мышцы управляли спусковым крючком арбалета. Легкий чпок пробиваемой плоти, хруст кости. Подросток вскрикнул, больше от неожиданности, чем от боли, и арбалет выпалил в воздух, болтанка с глухим стуком вонзилась в бревно сарая. Молчальник рванул тросик на себя, клинок вырвался из раны, оставив рваное, кровоточащее отверстие, и вернулся в направляющую с мягким шелестящим звуком. Вся атака заняла меньше двух секунд.

Бочка, ревя от ярости и внезапно обрушившегося на него понимания, что его чуть не накормили человеком, вскочил, опрокидывая скамью. Его кувалда, «Дробовик» (как они ее называли), описала в воздухе короткую, сокрушительную дугу. Он целился не в людей, а в стол – массивную деревянную плиту, стоявшую между ними и Гартом. Удар был чудовищной силы. Древесина треснула с грохотом, разлетелись щепки, тарелки, кружки. Стол рухнул, создавая хаотичный барьер и лишая Гарта укрытия.

Костлявый использовал этот хаос. Он не полез в драку. Он рванул не к «окороку», а к сараю, где висело мясо. Его воровской ум уже оценил: там могут быть инструменты. Или оружие. Или просто укрытие. Он двигался низко, зигзагами, как крыса, делая себя трудной мишенью для возможного выстрела из дома.

Игнатий действовал методично, как предписывал его внутренний Кодекс. Он не закричал, не бросился в атаку. Он отступил на шаг назад, за спину Бочки, используя его как живую башню. Его «Вестник» уже был в руке. Медленно, слишком медленно для обычной перестрелки, но с гипнотической, ритуальной точностью, он большим пальцем взвел курок. Щелчок. Затем он повернул барабан, подводя под курок единственный патрон, который у него был в каморе. Звук вращающегося механизма – скр-скр-скр. Его глаза нашли цель: Гарта, который, отпрыгнув от разваливающегося стола, тянулся за пояс, где висел тяжелый, похожий на мясницкий, топор.

Лоренцо остался на месте. Он поднял свой «Умиротворитель». Он не целился в людей. Он целился в землю перед ногами Лиры и в клубы дыма, поднимавшиеся из трубы дома. Он нажал на скрытую кнопку на рукояти. Внутри дубинки сработал ударный механизм, поршень ударил по воздушной камере.

Раздался не выстрел, а оглушительный, разрывающий барабанные перепонки ХЛОПОК. Звуковая волна ударила по всем без разбора. Лира вздрогнула и зажмурилась инстинктивно. Из трубы дома вырвалось облако искр и пепла – звуковая волна нарушила тягу в печи.

Это был сигнал хаоса, дезориентации. Идеальное начало для бойни.

Гарт, оглушенный хлопком, на миг потерял фокус. Этого мига хватило Игнатию.

«Гарт. За убийство, каннибализм и предательство законов человечности», – произнес Судья холодным, звонким голосом, который перекрыл звон в ушах. – «Приговор – смерть».

Палец нажал на спуск.

Пистонный револьвер выстрелил с густым, бархатистым ба-бахом, совсем не похожим на резкий хлопок порохового оружия. Из короткого ствола вырвалось облако белого дыма и яркая вспышка. Пуля – кусок свинца, грубо отлитый в пустой гильзе – полетела не быстро, но с неумолимой прямотой.

Гарт, инстинктивно дернувшись, все же не успел. Пуля ударила ему в левое плечо, не в сердце, как, вероятно, целился Игнатий. Раздался мокрый, хлюпающий звук, кость хрустнула. Гарт ахнул, больше от удивления, чем от боли, и топор выпал из его ослабевшей руки. Он отлетел к стене дома, хватая рану правой рукой, из-под пальцев которой тут же сочилась темная кровь.

Но фермеры не были новичками. Это была их земля, их охота. Подросток с мачете, видя раненого отца, с диким воплем бросился на Бочку. Бочка, только что вытащивший кувалду из обломков стола, был неповоротлив. Мачете блеснуло, целясь в его бок. Но удар пришелся не по плоти, а по металлу – по болтам и гайкам, нашитым Костлявым на кожаную безрукавку Бочки в районе ребер в качестве импровизированной кирасы. Лезвие скользнуло, высекая искры, и лишь распороло кожу.

Бочка ответил не кувалдой, а свободной левой рукой. Он схватил подростка за волосы и со всей силы рванул его вниз, прямо на поднятое колено. Раздался ужасный хруст носа. Подросток обмяк, заскулив.

Лира, оправившись от хлопка, бросилась не на Лоренцо, а на Игнатия, понимая, что тот с его громоздким оружием сейчас наиболее уязвим для ближнего боя. Ее тесак сверкнул, целясь в его руку с револьвером.

Но она не учла Молчальника.

Он был уже на ногах. Беззвучный, как дым. Пока она делала бросок, он сделал шаг вперед и в сторону. Его правая рука мелькнула. Не было хлопка выстрела клинка. Он просто нанес удар рукой, но не кулаком. Ребром ладони, усиленным скрытой внутри направляющей из стали, по запястью Лиры. Кость не сломалась, но онемела. Тесак выпал. Прежде чем она успела вскрикнуть, левая рука Молчальника, уже с выдвинутым на полную длину клинком (он выстрелил его вручную, рычажком), совершила короткое, точное движение – снизу вверх, под реберную дугу. Лезвие вошло глубоко, почти до рукояти. Лира издала странный, захлебывающийся звук, больше похожий на отрыжку, чем на крик. Ее глаза, широко раскрытые, уставились в никуда. Молчальник выдернул клинок, и она рухнула на землю, дергаясь в луже собственной крови.

Тем временем из дома с визгом выбежала «девочка» – теперь видно было, что это худющая, злая бабка лет шестидесяти, с лицом, как сморщенное яблоко, и с заточкой в руке. Она метнулась к раненому подростку.

А второй подросток, с пробитым предплечьем, схватил арбалет левой рукой и, стиснув зубы от боли, попытался вставить в него новый болт.

Лоренцо видел это. Его «Умиротворитель» был бесполезен в ближнем бою. Он огляделся. Его взгляд упал на котел с отваром, все еще стоявший на развалинах очага. Рядом лежала груда дров. И идея, холодная и циничная, оформилась мгновенно.

«Бочка! Котел!» – крикнул он.

Бочка, отшвырнув окровавленного подростка, повернул тупую башку. Увидел указательный жест Лоренцо. Не думая, он рванул к очагу, схватил котел за одну из ручек (другая отлетела) – железная посудина была еще наполовину полна кипятка и горячих кореньев – и с ревом, как метатель молота, раскрутился.

Котел полетел тяжелой, шипящей массой. Он не попал в бабку. Он врезался прямо в стену дома рядом с дверью, где стоял подросток с арбалетом.

Глиняный котел разбился с оглушительным грохотом. Но главное – его содержимое, литры обжигающей жидкости, брызнуло во все стороны, как шрапнель. Подросток взвыл, когда кипяток ошпарил ему лицо и грудь. Бабка вскрикнула, отпрыгивая, но капли достались и ей. В воздухе повис запах вареного мяса и… паленой кожи.

Дезорганизация была полной.

Игнатий, воспользовавшись паузой, снова занялся своим револьвером. Он вытряхнул стреляную гильзу (та упала в грязь с тихим плюхом), достал из поясного подсумка новую – готовый патрон в медной гильзе с капсюлем – и начал неторопливо, с маниакальной точностью человека, выполняющего священный ритуал, заряжать «Вестник». Он игнорировал все вокруг.

Костлявый, тем временем, вернулся из сарая. В руках у него был не топор и не нож. В руках у него был инструмент. Длинный, около метра, лом с заостренным и загнутым концом – «фомка» Древних, невероятно прочная сталь, почти не тронутая ржавчиной. И еще – несколько крючьев на цепях, видимо, для подвешивания туш.

«Сарай – их мастерская», – бросил он хрипло, его глаза блестели холодной яростью. «Там… разделочный стол. Пилы. Бочки с солью».

Эта информация, произнесенная вслух, на миг приковала всех. Даже Игнатий поднял взгляд от револьвера. Это уже было не просто убийство. Это был конвейер.

Гарт, истекая кровью у стены, слабо захохотал. Хриплый, пузырящийся кровью смех. «А вы… вы думали, в Пустоши выживают… на помидорах?» – он выплюнул сгусток. «Здесь все… все едят друг друга. Просто… одни честнее в этом».

«Молчание», – сказал Игнатий. Он закончил заряжать револьвер. Щелчок замка. Он поднял ствол, целясь теперь уже прямо в голову Гарта.

«Подожди», – жестко остановил его Лоренцо. Он подошел к Гарту, пригнувшись. Его глаза были лишены гнева. В них был лишь научный интерес. «Вы свозили сюда «особых» пленников. Тех, у кого были железки. Механические штучки. Почему?»

Гарт смотрел на него сквозь пелену боли. «Не… не мы. Хозяева».

«Какие хозяева?» – настаивал Лоренцо.

«Из… Из Сияющего Града. Черная Игла… Они давали… воду. Чистую. Металл… За… за поставку».

«Поставку чего? Людей с механизмами?»

Гарт кивнул, с трудом. «Да… Живых. Или… или хотя бы железки с них… Они говорили… для Образа. Для… совершенствования».

«Где этот Град?»

Гарт выдохнул кровавый пузырь. «На западе… За Треснувшими Холмами… К осколку… Черной Иглы… Там стучит… великое сердце…» Его голос ослабевал. «Они… они все равно всех… всех переработают… Вы… вы просто… мясо посвежее…»

Он закрыл глаза, сил больше не было.

Игнатий взвел курок.

«Нет», – снова сказал Лоренцо. «Он уже приговорен. Пусть умрет медленно, созерцая последствия своего выбора. Это более… соразмерно».

Игнатий посмотрел на него. Взгляды их встретились. В глазах Судьи – неумолимость закона. В глазах бывшего священника – холодный расчет. Но расчет оказался весомее. Игнатий медленно опустил «Вестник». Его приговор был приведен в исполнение – не пулей, а неизбежностью. Он отвернулся.

Костлявый и Бочка тем временем «зачищали» территорию. Подросток с разбитым лицом уже не двигался. Бабка, обожженная, сидела на земле и тихо плакала, сжимая в руках свою заточку. Подросток с ошпаренным лицом и пробитой рукой лежал, стонал.

«Что с ними?» – хрипло спросил Бочка, сжимая окровавленную кувалду.

Костлявый посмотрел на Лоренцо и Игнатия. В его глазах читался немой вопрос.

Молчальник уже вытер свои клинки о штаны и снова стоял, завернувшись в молчание, наблюдая.

Лоренцо вздохнул. Он подошел к котлу, вернее, к его осколкам. Поднял один, побольше, с острым краем. Подошел к бабке. Та смотрела на него пустыми, выцветшими глазами.

«Сколько?» – тихо спросил Лоренцо. «Сколько людей вы здесь переработали?»

Она что-то прошептала. Слов нельзя было разобрать. Может, число. Может, молитву.

Лоренцо посмотрел на ее морщинистые руки, испачканные землей и кровью. Руки, которые, наверное, колдовали над тестом… и разделывали туши.

Он бросил осколок к ее ногам. Острым краем вверх.

«Выбор за тобой», – сказал он и отошел.

Он не стал смотреть, что она выберет. Это было уже неважно.

Они собрали то, что можно было использовать: инструменты из сарая, настоящие сокровища – стальные пилы, ножи, тот самый лом, запасы соли, мешок настоящей муки, Лоренцо проверил ее на предмет включений, несколько чистых фляг с водой из колодца. Нашли и спрятанное оружие: еще один арбалет, несколько обрезков. И главное – нашли карту. Не на пергаменте, а выцарапанную на листе жести. На ней был обозначен их район, ферма, и на западе – условный знак, похожий на сломанную башню, с надписью «Гефест?» и стрелкой. Рядом каракуля: «Сердце стучит. Стражи не спят».

Пока они собирали трофеи, сзади раздался приглушенный хрип, а затем тихий стон. Бабка сделала свой выбор. Обоих подростков Костлявый прикончил быстро и без жестокости – ударом лома в основание черепа. Это был не акт милосердия, а практичность: нельзя оставлять сзади мстителей. Гарт истек кровью еще раньше.

Когда они выходили за забор, неся добычу и новую карту, ферма уже не казалась идиллией. Она была бойней, скотобойней, местом промышленного людоедства. Дым из трубы почти погас. Ветер шелестел листьями на слишком уж яркой зелени, удобренной костями.

Игнатий шел молча, его лицо было каменным. Он выполнил свою функцию.

Костлявый и Бочка обсуждали трофеи, но в их голосах не было радости, лишь усталое, циничное удовлетворение.

Молчальник, как всегда, безмолвствовал.

А Лоренцо смотрел на жестяную карту в своих руках. На знак «Гефест». На слова «Стражи не спят».

«Великое сердце», – пробормотал он. – «Завод. И «Образ». Совершенствование». Его ум, механический и аналитический, уже складывал новую гипотезу. Гипотезу, которая была куда страшнее, чем семейство каннибалов.

Они шли на запад. К Треснувшим Холмам. К осколку Черной Иглы.

К стуку, который обещал не спасение, а нечто совершенно иное.

ГЛАВА 3: ИСПОВЕДЬ НА КРОВИ

Тишина после бойни была густой и липкой, пропитанной запахами крови, кишок и пылающей в очаге древесины. Это не была тишина покоя. Это была тишина конвейера, внезапно остановленного. Забор, покрашенный в веселые цвета, теперь казался насмешкой, картонными декорациями к спектаклю ужаса. Зелень огорода, такая яркая на фоне бурой пустоши, выглядела теперь зловеще: что поливало эти корнеплоды? Дождь или кровь, сливаемая в специальные стоки?

Группа не торопилась уходить. Теперь, когда адреналин схлынул, наступила фаза холодного, методичного грабежа. Но это был не просто грабеж. Это была аутопсия целого мира, вскрытие маленькой, самодовольной вселенной зла.

Бочка и Костлявый занялись «хозяйственной» частью. Они методично, с каменными лицами, обшаривали дом и сарай. Бочка, с его грубой силой, выламывал запертые сундуки и ломал половицы в поисках тайников. Он действовал молча, лишь изредка хрипло комментируя находки: «Мука. Три мешка», «Консервы. Старые, с символами Древних», «Одежда. Крепкая».

Костлявый же был хирургом. Его длинные, цепкие пальцы ощупывали каждую щель, каждый ложный дно. Он нашел спрятанное под полом сарая оружие: не просто обрезы, а две настоящие пистонные однозарядки, ухоженные, смазанные. Нашел ящик с боеприпасами – самодельные пули, отлитые в кустарных формах, и капсюли, сделанные, судя по всему, из состава на основе ртути и серы – опасная, но эффективная химия. Но главной его находкой стал дневник. Не книга, а набор пергаментных листов, переплетенных грубой нитью. Это был не дневник чувств, а учетная книга. Колонки: «Дата», «Тип товара» (с пометками: «мясцо», «железо», «целый»), «Масса», «Обменян на». В последней графе часто фигурировало: «Вода (бочка)», «Фильтры (2 шт.)», «Медная проволока», «Болты М-12».

«Смотри», – позвал Костлявый Лоренцо, протягивая лист. ««Товар: целый, мужчина, молодой, с механической рукой (правой, кисть-захват). Обменян на: 3 бочки воды, набор инструментов, сведения о караване к Южным горам». Это… это как скотный двор».