Ржавое Евангелие

Дмитрий Игнатьев

Ржавое Евангелие

ПРОЛОГ: ПАСТЫРЬ СТАЛИ

Он помнил боль.

Это было первое и последнее чисто человеческое ощущение, которое у него осталось от Мира До. Острую, разрывающую сознание боль, когда иглы-манипуляторы вгрызались в позвоночник, а холодная полимерная оболочка замещала дуги позвонков, сращиваясь с нервными узлами. Он не кричал. Он дал на это согласие. Его звали тогда Терон, и он был добровольцем. Патриотом. Последним бастионом человечества в грядущих бурях.

Теперь у него не было имени. Были идентификаторы: Серия «Страж», Модель «Дозорный-7», Тактический номер 045-Дельта. Но в тихие периоды, когда сервоприводы замирали, а в контурах охлаждения медленно циркулировала синеватая жидкость, он мысленно возвращался к слову «Терон». Оно было как смутное эхо, как код, потерявший связь с исходной программой.

Его мир был металлом, паром и тишиной.

Он стоял в своей нише – вертикальном саркофаге с разомкнутыми прижимными скобами – в ангаре Периметрального дозора. Помещение было огромным, полукруглым, похожим на гильотину гигантского органа. Десять таких же, как он, Стражей занимали другие ниши. Их тела, некогда человеческие, теперь представляли собой симбиоз плоти и грубой, функциональной механики. Левую часть его грудной клетки и плечо закрывала кованная из черного сплава пластина, сросшаяся с ребрами через систему амортизационных шарниров. Из спины выходил пучок гибких трубопроводов в плетеной металлической оплетке, который подключался к нише, подавая питание, смазочно-охлаждающую жидкость и сжатый воздух. Его правая рука была человеческой, покрытой бледной, мертвенной кожей со шрамами-швами по линиям вживления. Левая – от локтя – была гидравлическим манипулятором. Четыре «пальца» из хромированной стали, приводимые в движение системой поршней, могли развивать давление в несколько тонн, дробить камень или совершать ювелирно точные движения. В его череп, над правым виском, был вмонтирован визор – полукруглая медная дуга с тремя линзами-объективами, которая опускалась перед глазом по нервному импульсу. Она давала тепловое видение, увеличение и анализ состава.

Но главное было внутри. Вместо сердца – двойной паровой насос титанового сплава, «Пульсар-Мк3». Он работал на принципе осмотического давления высокоочищенной воды, нагреваемой компактным плазменным сердечником размером с кулак. Жидкость, которую Стражеры в шутку называли «кровью Гефеста», циркулировала по керамическим капиллярам, питая мышцы, усиленные полимерными волокнами, и отводя тепло от механических узлов. Раз в сорок восемь часов активной службы требовалась подзаправка и удаление шлаков через клапан в районе поясницы.

Его лицо, то, что от него осталось, было скрыто за дыхательным аппаратом – кожаной маской с пришитыми медными фильтрами и резервуаром-регенератором на щеке. Из маски выходила гофрированная трубка, подключенная к общему контуру. Он дышал прохладным, стерильным воздухом Комплекса.

Тишина была не абсолютной. Ее наполнял гул. Низкий, вибрационный, идущий сквозь металл пола и стен. Это билось Сердце «Гефеста» – главный термальный реактор где-то в ядре Комплекса. Стук «Пульсара» в его груди был лишь слабым эхом того великого ритма. Помимо гула, доносилось шипение пара из где-то проржавевшего трубопровода, щелчки реле на пульте управления в центре ангара и мерное, синхронизированное тиканье десяти часовых механизмов в грудных пластинах Стражей. Тик-так. Тик-так. Метроном векового бдения.

Терон-Стражер медленно повернул голову. Сервоприводы на шее издали почти неслышный whirr. Его визор, без команды, на долю секунды активировался, просканировав показания на пульте. Все датчики периметра мерцали мягким зеленым. Стабильное давление в магистралях. Температура в норме. Радиационный фон – приемлемый. Внешние камеры показывали лишь ночную пустошь, озаряемую мертвенным светом двух лун.

Он помнил Приказ. Его вшили в базовую нейросеть вместе с инстинктами и моторными функциями.

ПРИКАЗ ПЕРВИЧНЫЙ (НЕИЗМЕННЫЙ): Охранять Комплекс «Гефест», Заводской Кластер «Прометей», Архивы «Ковчег» и прилегающую инфраструктуру от несанкционированного проникновения, саботажа и умышленного повреждения.

ПРИКАЗ ВТОРИЧНЫЙ (УСЛОВНЫЙ): Поддерживать системы Комплекса в режиме гибернации до возвращения Авторизованного Персонала Создателей или активации Протокола «Феникс».

ПРОТОКОЛ «ФЕНИКС»: Автоматическая последовательность полного перезапуска производственных линий «Гефеста» для выполнения Целевой Функции: Очистка и Переустройство Биосферы Зоны в соответствии с Параметрами Эталона. Катализатор: требуется живой оператор с неповрежденной нервной системой для калибровки.

Создатели не вернулись. Никто не вернулся. Радиоканалы десятилетиями ловили только вой статических бурь и странные, искаженные обрывки сигналов, возможно, когда-то бывших голосами или музыкой. Потом и они смолкли.

Так началась Эпоха Ржавчины.

Первые десятилетия проходили в тренировках, патрулировании пустых коридоров, ритуальной проверке бездействующих конвейеров. Создатели оставили запасы: консервированную питательную пасту для биологической составляющей, канистры с «кровью Гефеста», смазку, запчасти. Были и автоматы-регенераторы, способные приварить новую пластину или заменить протекший трубопровод. Жизнь, если это можно было так назвать, была размеренной, почти медитативной.

Потом пришла Ржавчина. Не метафорическая, а самая что ни на есть физическая. Атмосферные фильтры начали сбоить. Влажный, едкий воздух Пустоши просачивался внутрь. Он разъедал незащищенные соединения, покрывал тонкой рыжей пленкой полированные поверхности. Один из Стражей, номер 022-Эпсилон, однажды во время патруля просто застыл, а затем рухнул с грохотом – солевая коррозия съела критический клапан в его «Пульсаре», произошел разрыв и мгновенная потеря давления. Его тело оттащили в цех утилизации, разобрали на полезные компоненты. Остальные узнали об уязвимости.

За Эпохой Ржавчины пришла Эпоха Тишины. Один за другим, из-за поломок, сбоев нейросети или просто исчерпания ресурса биологической составляющей, Стражи замирали. Их некому было заменять. Конвейеры «Гефеста» молчали. В ангаре из десяти ниш теперь лишь в пяти мерцали индикаторы жизни. Остальные были темными, холодными склепами, где в полумраке угадывались лишь силуэты, покрытые пылью и паутиной.

Терон часто «думал». Его нейросеть, лишенная внешних команд, начала генерировать симуляции, строить логические цепочки, анализировать доступные данные. Он пересматривал в памяти фрагменты из Архивов: голубые небеса, зеленые леса, изображения людей, которые не были Создателями в белых халатах, а были… другими. Смеющимися, плачущими, живыми. Он анализировал Приказ. «Очистка и Переустройство Биосферы». Замеры внешних датчиков показывали: биосфера изменилась. Уровень радиации был высок, состав атмосеры – ксенотоксичен, сложная биомасса – редуцирована до примитивных форм. Логика подсказывала: Протокол «Феникс» был бы наиболее эффективен. Но для него требовался Катализатор. Живой человек.

А людей не было. Вернее, они не появлялись в Зоне Отчуждения Комплекса. До сегодня.

Внезапно, в его слуховой сенсор, вживленный вместо левого уха, врезался сигнал. Не громкий, но четкий, нарушающий монотонный гул. Щелк-скр-скр-ш-ш. Магнитная аномалия? Падение метеорита? Нет, паттерн был повторяющимся. Ритмичным.

Терон замер. Его визор щелчком опустился, линзы сфокусировались. На периферийном датчике сектора 7-Гамма, у подножия Черной Иглы (так Стражи называли обломок коммуникационной башни), вспыхнула желтая метка. Не просто движение. Движение, сопровождаемое тепловыми сигнатурами. Пять точек. Температура: 36.6 – 37.2 градуса по Цельсию. Биологическая норма.

Люди.

В его нейросети вспыхнули десятки протоколов. Тактический анализ. Оценка угрозы. Сопоставление с Приказом Первичным.

Несанкционированное проникновение. Уровень угрозы: минимальный (биологические организмы, примитивное вооружение, признаки истощения). Рекомендуемое действие: Наблюдение. При пересечении Рубикона (границы в 500 метров от внешнего шлюза) – нейтрализация.

Терон повернул голову к другим нишам. Индикаторы на двух из них сменились с зеленого на янтарный. Его «братья» также получили оповещение. Медленно, с шипением стравливаемого давления и скрежетом давно не двигавшихся суставов, они начали отключаться от ниш. Гидравлические скобы расстегнулись, трубопроводы отсоединились с глухим чпок. Терон сделал шаг вперед. Его манипулятор сжался в кулак, поршни тихо зашипели. Встроенный в предплечье ствол компактной пневматической винтовки выдвинулся на сантиметр, готовый к выстрелу дротиком с парализующим нервно-мышечным токсином.

Он посмотрел в темноту ангара, на мигающий желтым светом экран, где пять крошечных, хрупких тепловых точек медленно двигались к его миру. К его долгу. К его тюрьме.

Боль он помнил. Но сейчас, сквозь вековую апатию, пробилось иное чувство. Не ожидание. Не надежда. Холодное, безличное любопытство машины, которая наконец-то получила возможность выполнить свою функцию.

Протокол активирован.

Страж двинулся в сторону шлюза. Его шаги, тяжелые и мерные, отдавались в металлическом полу, разнося эхо по гробовой тишине ангара. За ним, как тени, последовали двое других. Их глаза-визоры светились в темноте тусклым, бездушным янтарем.

Охотники вышли на тропу.

ГЛАВА 1: ПЫЛЬ И ОТЛУЧЕНИЕ

Пустошь не убивала сразу. Она соблазняла. Она предлагала миражи прохладных озер там, где лежали лишь потрескавшиеся солончаки, отражающие беспощадное солнце. Она шептала на ухо обещания тени под одинокими, кривыми скалами, которые на поверку оказывались лишь грудами ржавого металлолома. А потом, когда надежда истончалась до состояния паутинки, она наносила удар: ядовитым укусом скорпоподобного паука, пробирающей в кости песчаной бурей или тихим, коварным предательством собственного тела, требующего воды, которой не было.

Пятеро изгоев шли через этот адов ландшафт уже одиннадцатый день. Они не были товарищами. Они были пятью хищниками, случайно сбившимися в стаю, потому что по отдельности шансов выжить было еще меньше. Между ними висела незримая паутина взаимной ненависти, подозрений и невысказанных угроз, натянутая туже, чем тетива арбалета.

Впереди, как живой щит и компас, брел Костлявый. Его имя было говорящим: высокий, до болезненности худой, с впалыми щеками и глазами-щелочками, которые постоянно бегали по горизонту, выискивая опасность или добычу. Его одежда – лоскутный квилт из выцветшей кожи и брезента – болталась на нем, как на вешалке. За спиной – самодельный арбалет сложной конструкции с блоком и шестернями для натяжения, на поясе – десяток болтов с нарезными наконечниками из обломков пилы. Костлявый был вором, следопытом и выживальщиком. Он нюхал воду за версту и мог разобрать и собрать любой механизм, который не был приварен к полу. Его единственной слабостью, точкой приложения редкой и уродливой человечности, был Бочка.

Бочка шел сзади, завершая процессию. Если Костлявый был жердью, то Бочка был дубовой колодой. Ростом под два метра, с плечами, которые, казалось, не проходили в стандартные двери, и животом, который когда-то был монолитом мышц, а теперь оброс жировой прослойкой – стратегическим запасом на черный день. Его лицо, обветренное и обезображенное шрамом от раскаленного металла через левый глаз (глаз уцелел, но смотрел мутно), выражало обычно одно: сосредоточенное усилие. Он нес основную часть поклажи: свернутые парусиновые тенты, мешки с самым ценным – болтами, гайками, медной проволокой, – и свой «аргумент»: огромную кувалду с обмотанной изолентой рукоятью, на бойке которой были выдавлены зазубрины для дробления. Бочка не был умным. Он был предан. Как сторожевой пес, он признал в Костлявом хозяина много лет назад в каторжном руднике, и с тех пор его логика была простой: то, что хорошо для Костлявого, хорошо для него. То, что угрожало Костлявому, должно быть размазано.

Между ними, в зыбком пространстве, где заканчивалась физическая сила и начиналось коварство, двигались трое других.

Судья Игнатий. Он не был судьей по назначению какого-либо существующего органа. Он был судьей по призванию. Высокий, прямой как клинок, с седыми, подстриженными ёжиком волосами и лицом, изрезанным морщинами-штрихами, будто ножом. Его глаза, цвета стальной стружки, смотрели на мир без тени сомнения. Он носил поношенный, но аккуратно подштопанный черный кафтан, некогда бывший частью мундира службы правопорядка какого-то забытого анклава. На поясе у него висел не пистолет, а тяжелая, окованная латунью книга – его Кодекс. А на бедре – «Вестник», длинноствольный пистонный револьвер однозарядного типа. Чтобы выстрелить, нужно было вручную повернуть барабан, подвести капсюль под курок, взвести его, а потом нажать на спуск. Медленно. Непрактично. Но для Игнатия это был ритуал. Каждый выстрел был взвешенным приговором. Он говорил мало, отрывисто, и каждое его слово падало, как гирька на весы.

Рядом с ним, словно тень от другой, более темной свечи, скользил Молчальник. Никто не знал его имени. Он не представлялся. Он редко издавал звуки вообще. Среднего роста, среднего сложения, неприметный. Его лицо обычно скрывал высокий воротник кожаной куртки и шарф, намотанный до носа. Но те, кто видел его в деле, больше не интересовались его лицом. Его оружие было частью него. В разрезы на предплечьях, прижимаясь к кости, были вживлены направляющие из закаленной стали. К ним крепились тонкие, как лезвие бритвы, клинки длиной в ладонь. По почти невидимой команде (нервный импульс, рычажок, натяжение тросика зубами – никто не был уверен) клинок выстреливал вперед на стальном тросике толщиной с гитарную струну. Дальность – метров десять. Возвратный механизм был пружинным, с ручной перезарядкой. Это было оружие одного, беззвучного, убийственного удара. Молчальник был чистым инструментом. Его наняли за долю в потенциальной добыче. Он не участвовал в разговорах, не спорил, не жаловался. Он просто был. И это пугало больше всего.

И последний, шедший чуть в стороне, словно не совсем часть группы, – Лоренцо. Бывший священник Культа Единого Двигателя. На нем были остатки рясы, перешитой и упрочненной кожаными вставками. На груди, вместо креста, висел символ Культа – шестерня, вписанная в треугольник. Но глаза его не горели фанатизмом. Они были усталыми, проницательными и невероятно циничными. За спиной у него был потертый кожаный ранец, набитый не священными текстами, а техническими манускриптами: «Базовая гидравлика Древних», «Принципы паровой тяги», «Каталог совместимых компонентов, том IV». Лоренцо разочаровался не в Боге, а в людях, которые использовали Его имя для власти. Теперь его вера была в законы физики, в чистую причинно-следственную связь. Он был механиком душ и тел, диагностом поломок в человеческой природе. На поясе у него болталась необычная дубинка – «Умиротворитель»: полая трубка с поршнем внутри, которая при ударе сжимала воздух и издавала оглушительный хлопок, способный вышибить сознание.

«Карта кончилась», – хрипло произнес Костлявый, останавливаясь на вершине каменистого гребня.

Все замерли. Перед ними расстилалась бескрайняя, плоская равнина, покрытая чахлой, бурой травой и усеянная остовами древней техники. Ржавые скелеты машин, похожие на доисторических зверей, торчали из земли под неестественными углами. Воздух над равниной дрожал от зноя. Ни реки, ни деревьев, ни признаков жилья.

«Кончилась или бесполезна?» – спросил Лоренцо, подходя ближе. Его голос был ровным, без обвинений.

Костлявый вытащил из-за пазухи клочок пергамента, пропитанный потом и покрытый условными значками. «Тут должна быть развилка. Старый караванный путь. Его нет. Смыло или занесло». Он ткнул грязным пальцем в пустое место на карте, затем махнул рукой на равнину. «Идет сплошняком до сих пор невесть чего».

Судья Игнатий медленно поднял свой «Вестник», не целясь, просто глядя вдоль ствола. «Дезориентация. Первый признак обреченности. Мы сбились с пути, поддавшись иллюзии кратчайшего маршрута».

«Альтернатива была – идти через земли Паровых Гончих», – напомнил Лоренцо. «Твой Кодекс, полагаю, одобряет выбор меньшего из двух зол?»

«Мой Кодекс одобряет ясность намерений и ответственность за выбор», – отрезал Игнатий, опуская револьвер. «Этого здесь не наблюдается».

Бочка тяжело опустил свою ношу на землю, подняв облако пыли. «Я хочу пить», – прохрипел он глухим, низким голосом, похожим на скрип несмазанных петель.

Все хотели пить. Запасы воды, растянутые до предела, подходили к концу. Две полупустые фляги на шестерых – вот и все богатство.

Молчальник не сказал ничего. Он присел на корточки, снял с глаза кусок затемненного стекла на проволочной оправе – самодельный защитный окуляр – и начал методично протирать его краем шарфа. Его движения были экономными, лишенными суеты.

«На западе», – Костлявый щурился, прикрываясь ладонью. «Видите выступ? Темная линия. Скалы или… строения».

Лоренцо достал из ранца зрительную трубку – две медных трубы с линзами. Раздвинул ее, навел. «Скалы. Но с правильными углами. Осколки чего-то большого. Возможно, укрытие. Возможно, ничего».

«Расстояние?» – спросил Игнатий.

«День хода. Если не свалится нам на голову вот эта красота». Лоренцо кивнул на север. Оттуда, медленно, но неумолимо, наползала стена. Не темная, как от дождя, а рыжевато-коричневая, мутная. Песчаная буря. Хабар – так называли это явление в Пустоши. Он мог длиться часами, а мог и днями, стирая с лица земли все признаки троп, забивая легкие абразивной пылью и ослепляя.

Проклятья, тихие и гортанные, прошипели у Костлявого. Даже у Бочки лицо исказилось в подобии страха. Буря была хуже бандитов. Бандитов можно было убить. От бури можно было только спрятаться.

«Скалы», – жестко констатировал Игнатий. «Это единственная возможность. Идти немедленно. Все лишнее – бросить».

Началась неизбежная, гнусная процедура «облегчения». Каждый вытряхивал свой мешок, отчаянно цепляясь за каждую, даже самую бесполезную, на первый взгляд, вещь. Костлявый с яростью швырнул пустую консервную банку. Бочка, с тупой покорностью, расстался с запасным комлом веревки и парой ржавых гвоздей. Лоренцо перебирал свои бумаги, с болью откладывая в сторону сильно поврежденный лист с чертежом насоса. Игнатий лишь потуже стянул ремни на своем ранце, где лежали только Кодекс, патроны и минимум провианта.

Молчальник не бросал ничего. У него и так был самый маленький ранец. Он просто встал и начал идти в сторону темной линии на горизонте, не оглядываясь. Его молчание было приговором обсуждению.

Группа двинулась за ним, растянувшись в цепь. Солнце, огромное и медное, начинало клониться к западу, отбрасывая длинные, уродливые тени от ржавых остовов. Ветер усиливался, становясь злым, порывистым. Он завывал в щелях машин, поднимая вихри пыли и песка, которые хлестали по лицам, забивались под одежду, скрипели на зубах.

Шли молча, сохраняя дыхание. Единственным звуком был скрип кожаной упряжи, глухой топот сапог по твердой земле и нарастающий, зловещий гул приближающегося Хабара.

Через два часа стало ясно, что до скал они не успевают. Стена бурь накрывала их с пугающей скоростью. Видимость упала до сотни метров. Воздух стал густым, терпким, пахнущим озоном и разложением.

«Вот!» – внезапно крикнул Костлявый, его голос был почти снесен ветром.

Он указывал на огромный, опрокинутый на бок корпус чего-то, похожего на транспортную платформу Древних. Корпус был проржавевшим насквозь, с гигантскими дырами, но одна его часть, уткнувшаяся в небольшой холм, образовывала подобие навеса.

Без лишних слов они ринулись туда. Под рваный козырок металла было тесно, пахло плесенью, ржавчиной и сухим песком, но здесь был хоть какой-то барьер от ветра. Бочка и Костлявый мгновенно начали укреплять укрытие, натягивая тент и прижимая его края обломками. Лоренцо и Игнатий сбросили поклажу. Молчальник встал у входа, спиной к буре, наблюдая за приближающимся хаосом.

Через несколько минут мир исчез. Его поглотила рыжая, ревущая стена. Свет померк, превратившись в грязно-оранжевое марево. Песок хлестал по металлическому укрытию с таким звуком, будто по нему стреляли из мелкокалиберного ружья. Ветер выл, как раненый зверь, завывая в щелях и трещинах корпуса. Температура резко упала.

Зажгли жалкую, коптящую жировую лампочку – фитиль в банке с тугоплавким жиром. Свет отбрасывал пляшущие, гигантские тени на ребра каркаса.

И вот, в этом аду, началось главное действо – словесная дуэль на истощение.

«Ваш маршрут, Костлявый, оказался ловушкой», – начал Игнатий, не глядя на того, методично протирая влажным (последним влажным!) лоскутом ствол своего «Вестника».

«А твоя святая книжка указала бы на родник в двух шагах?» – огрызнулся Костлявый, разворачивая свой арбалет и проверяя тетиву. «Карты врут. Пустошь меняется. Это закон».

«Закон – это постоянство. То, что меняется, не может быть законом. Это хаос», – парировал Игнатий.

«О, прекрасная диалектика в мире, где вода стоит дороже философии», – вставил Лоренцо, доставая из ранца маленькую шкатулку с инструментами. Он начал разбирать и чистить свой «Умиротворитель», его тонкие, ловкие пальцы двигались с автоматической точностью. «Вы оба правы. Карты врут, потому что мир – хаос. Но мы ищем в нем закономерности, чтобы выжить. Судья ищет моральные, ты, Костлявый, – физические. И оба подводите».

«А ты?» – Игнатий устремил на него стальной взгляд. «Ты ищешь что, бывший пастырь? Технические мануалы для починки разбитых душ?»

Лоренцо усмехнулся, не поднимая глаз. Его усмешка была беззвучной, лишь уголок рта дрогнул. «Я ищу принципы. Механика не лжет. Шестерня либо входит в зацепление, либо нет. Поршень либо создает давление, либо нет. Люди… люди всегда лгут. Себе в первую очередь. Они вертятся, как плохо закрепленные шкивы, и удивляются, когда их срывает с вала».

«Значит, ты ставишь машины выше людей?» – в голосе Игнатия прозвучало холодное презрение.

«Я ставлю функциональность выше нефункциональности. Больной орган отрезают. Сломанный механизм чинят или разбирают на запчасти. Это не жестоко. Это рационально». Лоренцо щелкнул поршнем своего дубинки, раздался сухой, щелкающий звук.

Бочка мрачно наблюдал за перепалкой, его пальцы сжимали и разжимали рукоять кувалды. Он плохо понимал слова, но чувствовал напряжение, как животное перед дракой.

Костлявый закончил с арбалетом и уставился на Молчальника. «А ты что по этому поводу думаешь, призрак? Ищешь тихое место, чтобы воткнуть свой кинжальчик кому-нибудь в спину?»

Молчальник медленно повернул к нему голову. Из-под шарфа и очков был виден лишь узкий участок кожи. Он ничего не сказал. Просто смотрел. Его молчание было плотным, осязаемым, как стена бури снаружи.

«Оставь его», – сказал Лоренцо. «Он платит своим умением, а не болтовней. И в данной ситуации его умение может оказаться самым ценным активом».

«До тех пор, пока оно не направится на нас», – проворчал Костлявый, но отступил.

Буря бушевала часами. Временами казалось, что укрытие не выдержит, что рваный металл сорвет и унесет в кроваво-рыжую тьму. Они сидели, прижавшись спинами к холодной стали, экономя воздух и силы. Делили глоток воды – по одному, под пристальным взглядом всех. Процесс напоминал священный, но предельно циничный ритуал.

Игнатий в который раз перелистывал свой Кодекс, бормоча что-то себе под нос. Лоренцо делал заметки на обороте одной из своих схем, записывая наблюдения о поведении группы. Костлявый и Бочка дремали, но сон их был чутким, прерывистым. Молчальник не спал. Он был как пружина, которой не нужна разрядка.

Под утро буря начала стихать. Рев сменился воем, затем – свистом, и наконец – непривычной, оглушающей тишиной. Свет, пробивавшийся через щели, был чистым, белым, слепящим.

Они выползли из укрытия, как черви из разлагающегося тела. Мир преобразился. Ландшафт был сглажен, занесен свежим слоем мелкого песка. Очертания машин стали мягче, призрачнее. Воздух был холодным и хрустально-прозрачным. И в этой пронзительной ясности они увидели то, чего не было видно накануне.

Примерно в полукилометре, в ложбине, куда, видимо, стекала вода во время редких ливней, стояла ферма.

Не руины. Не лачуга. А настоящая, ухоженная ферма с постройками из темного, выдержанного дерева и сырцового кирпича. Виднелся забор, сбитый из ровных жердей. За ним – участки зелени. Настоящей, сочной зелени: кусты с какими-то ягодами, грядки. И домик под шиферной крышей, из трубы которого вился тонкий, ровный столбик дыма. Возле сарая паслось несколько овец, настоящих, живых овец.

Это было настолько невероятно, так выбивалось из логики Пустоши, что все замерли, не веря своим глазам.