Олег. Путь к себе книга третья

— Совершенно верно, тестирование было проведено. Думаю, что каждый смог определиться, и мы подготовили личные программы подготовки для каждого.

— Очень хорошо. Благослови вас Господь! — я перекрестил класс. — Желаю, чтобы каждый из вас добился осуществления своей мечты.

И повернулся к преподавателям:

— Не будем мешать. Времени для подготовки очень мало, а работы много. Пойдёмте, — и пошёл к выходу.

Дети встали. Кирилл и завуч пошли за мной. Я услышал, как за спиной Кирилл шепнул Бэле, что через десять минут мы начнём совещание и ей надо быть.

— Хорошо, — чуть слышно ответила она.

Мы вышли из школы в сумерки. Воздух потемнел и сгустился — словно сдавленный тёмными горами. Только верхушки гор ещё озарялись светом заходящего солнца, а с земли вверх уже ползла темнота.

Под крышей крыльца флигеля горел фонарь, и в ярко освещённом круге света я увидел толпящихся людей. «Учителя встречают, — подумал, — должно быть, Кирилл успел сообщить, что мы идём».

Мы пошли к флигелю. Я увидел, как некоторые из них спускаются по лестнице крыльца. «За благословением», — решил я, и сердце моё уже привычно неприятно бухнуло.

Впереди шёл пожилой монах — низенький, кругленький человечек. Очень доброе лицо его с редкими длинными куделями-прядками бороды было похоже на картофелину с пророщенными глазками. С ним я уже был хорошо знаком. Он был учителем богословия.

— Здравствуй, брат Михаил. Как здоровье? — спросил я.

— Благодарствую. С божьей помощью, — немного нараспев, видимо, от постоянной привычки чтения библии вслух, ответил он.

— Благословите! — попросил он.

— Благословение Господа на вас, — сказал я, положив ему на голову руку, чтобы не давать её для поцелуя. Может, это и было не то, что хотел монах, но это было бы уже выше моих сил.

За ним подошли две женщины.

— Наши преподаватели-поселенки, — представил Кирилл и повернулся к одной из них: маленькой и худощавой, державшейся очень прямо.

— Клавдия, преподаватель арифметики и математики в младших и средних классах, — представил её Кирилл.

Я подивился строгому виду учёной дамы. Я не сомневался, что она любила детей, иначе бы брат Кирилл не оставил её в школе, но, похоже, дисциплину любила больше.

— Рад познакомиться.

Она чуть склонила голову, и улыбка тронула её крепко сжатые губы, когда моя рука коснулась её головы, благословляя.

— Благодарю, брат Олаф, — негромко сказала она и степенно отошла, давая место необычайно высокой и очень худенькой, словно воздушной, молодой женщине.

— Серафима. Учитель пения и рисования, — представилась она сама.

«Надо же! — подумал я про себя. — И предметы не материальные, такие же эфирные, как она сама».

Благословив Серафиму, я пошёл к крыльцу, где толпились незнакомые и такие молодые люди, что подумал: они, должно быть, только окончили университет. Две девушки и парень с интересом рассматривали меня, а за ними, опершись на стену, стоял мужчина лет пятидесяти. По мере моего приближения я чувствовал, что они все больше и больше смущаются. И вдруг вспомнил, как сам в первый раз увидел Фивия, благословляющего поселенцев. «Им, наверное, тоже хочется сказать: спасибо не надо. Как тогда я сказал Фивию, который подошёл меня благословить», — подумал я, усмехнулся и быстро взошёл по ступеням.

— Здравствуйте, друзья! — я сделал общий приветственный полупоклон и повернулся к брату Кириллу. — Да у вас отличное пополнение.

— Стараемся успеть выполнить задуманное, — ответил тот. — Это преподаватели, которые согласились помочь подготовиться ребятам, желающим продолжить обучение в светских университетах. А Бэлу — вы видели.

Я кивнул.

— А, вот, позвольте представить, — проговорил Кирилл, подходя к высокой и стройной, похожей на цыганку, каким я их представлял, читая исторические книги, — Тамара — учитель химии и биологии.

— Добрый вечер. Рад знакомству, — сказал я. — Очень надеюсь, что с вашей помощью ребята смогут подготовиться к экзаменам.

— Добрый, — чуть смущённо улыбнулась она. — Тоже на это надеюсь.

— Симона, — повернулся к другой Кирилл.

Симона была противоположностью Тамары: невысокая и кругленькая, с милыми ямочками на щеках.

— Здравствуйте, — чуть нараспев поздоровалась она.

И на вопрос о том, как ей понравилась школа, успела ли она уже познакомиться с учениками, отвечала медленно, словно пробуя на вкус каждое слово. Должно быть, на манеру её речи наложил отпечаток предмет, который она преподавала — «Языковедение и искусство слова»:

— Школа небольшая, но всё необходимое для занятий в ней есть. Ребята учатся с удовольствием, но уж очень степенны и тихи для их возраста.

Я кивнул:

— Возможно, на их поведение наложил отпечаток монастырь.

— Скорее всего, ещё не привыкли к нам, — сказал молодой человек, подходя. — Позвольте представиться, Глеб — преподаватель истории, географии и обществознания.

— Рад знакомству, — протянул я руку.

Он крепко её пожал. Глеб был высок и худощав. «Явный спортсмен. И как его угораздило стать учителем?» — подумал и повернулся к мужчине с седой, как лунь, шевелюрой, и живыми смеющимися глазами.

Брат Кирилл представил его как Акима — преподавателя физики и астрономии.

— Первый раз встречаю такого прогрессивного настоятеля, — с едва уловимой улыбкой в глазах сказал Аким, пожимая мне руку.

— И много вы видели настоятелей? — в тон ему спросил я.

— Если к личному свидетельству можно приравнять и знание исторических фактов, предостаточно, — уклонился он от прямого ответа.

Я засмеялся, мы вошли во флигель.

И сразу попали в прихожую с печкой — комнату, чем-то напоминающую прихожую-раздевалку в школе, но маленькую. Из прихожей вела одна дверь.

За ней оказался длинный тёмный коридор, на потолке которого горели тусклые лампочки; правда, было тепло и вкусно пахло свежим хлебом.

Вместо окон в стенах коридора располагались двери, и в самом его конце вместо окна была дверь. Казалось, что коридор делил домик на две части.

— С правой стороны у нас жилые комнаты, а слева кухня со столовой, библиотека, общая комната отдыха и рабочие комнаты учителей, где они могут готовиться к занятиям, — сообщил Кирилл.

Мы прошли коридор. Кирилл открыл дверь, расположенную в его торце, и пропустил меня вперёд:

— Наша учительская.

Я прошёл вперёд и попал в большую комнату.

Никогда бы не подумал, что это учительская. Вдоль стен перед окнами, которые сейчас были плотно занавешены льняными светло-серыми шторами, стояли письменные столы, видимо, для каждого из преподавателей. Но удивительно было то, что почти всю середину комнаты занимал овальный стол, накрытый белой скатертью. В его центре возвышался большой пузатый самовар, в латунных боках которого поблёскивал отражённый свет горевшей лампочки под большим бежевым абажуром, подвешенной над столом. На самоваре в специальной конфорке уютно устроился белый заварочный чайник. А вокруг на разномастных тарелках лежали баранки, сухарики, горки сдобных калачей и булочек, а в вазочках — варенье и мёд. Всё такое ароматное, аппетитное, что я вспомнил, как давно не ел, и рот мгновенно наполнился слюной.

«Так вот откуда такой хлебный аромат», — подумал я и сглотнул.

— Выпьете с нами чаю? — спросил Кирилл. — Мы подумали, что беседа за столом поможет знакомству. Вы не против?

— Не против, — улыбнулся я.

— Милости просим, — Ефросиний отодвинул один из стульев, стоящих вокруг стола, предлагая сесть. — Или с дороги хотите руки помыть?

Я кивнул.

— Пойдёмте, я вас провожу! — обрадовался Кирилл.

«Наверное, сомневался, что я соглашусь. Не по сану мне чаи со всеми гонять», — думал я, идя за ним.

Едва мы расположились за столом, как за дверью зычный голос произнёс:

— Молитвами святых брат наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!

Все замерли.

---------------------------------

[i]Подробнее читайте в «Олег. Путь к себе» книга первая.

[ii]Подробнее читайте в «Олег. Путь к себе» книга первая.

Глава 5. Испытание Фивием

Молодёжь недоумённо переглядывалась, а Кирилл так и сидел, оторопев, даже рот приоткрыл от удивления, видно, совсем отвык в школе от приветствий монахов при посещении их друг друга.

И тогда я громко сказал:

— Аминь!

Дверь открылась, и на пороге появилась дородная фигура Фивия. Следом за ним проскользнул его помощник и постоянный спутник Фиста — высокий худой монах в чёрной до пят одежде. Безмолвный и быстрый, он не только всегда тенью следовал за своим хозяином, но и был вездесущ: от его глаз и ушей ничто не могло укрыться.

Я не удивился, увидев эту парочку. «Куда же курам без лисы», — мелькнуло в голове, когда я смотрел, как Фивий степенно переступил порог и строго оглядел всех.

— Надеюсь, не помешаю столь достойному собранию? — спросил он, в его голосе прозвучала плохо скрываемая насмешка.

— Здравствуй, брат Фивий. Почему же помешаешь? Проходите, садитесь, — ответил я и глянул на Ефросиния.

Тот понял и бросился к соседним столам за стульями. Один стул поставил рядом со мной, должно быть, для Фивия, другой — на свободное место на другом конце стола — для Фисты.

Тем временем Кирилл наконец очнулся и подскочил к Фивию:

— Что вы, что вы, брат Фивий! Очень рады, что вы нашли время присоединиться к нашему обсуждению. Извините, вы столь заняты делами монастыря, что я не решился, — он сбился и потупил взор.

— Ха-ха! Слышишь, брат Олаф?

Кровь бросилась мне в лицо.

— Нет! Нет! — поспешно воскликнул Кирилл. — Я не хотел сказать, что брат Олаф свободен от монастырских дел. Совсем наоборот. То есть… Просто. Брат Олаф — организатор, так сказать, вдохновитель школьных перемен. Я подумал, что без него… А вы…, — он окончательно смешался и покраснел. — В общем, я очень рад, что и вы присоединитесь к обсуждению.

— К обсуждению, — хмыкнул Фивий и оглядел стол, за которым мы сидели. — Это трудно назвать обсуждением. Скорее посиделки.

Учителя с интересом смотрели на нашу перепалку, и я постарался взять себя в руки и не обращать внимания на ехидные подколы Фивия.

— Хорошо, что пришёл. Всё и обсудим. Садитесь, — сказал я.

Фивий кивнул, взял свободный стул и отошёл к окну. Поставил его между письменными столами и уселся, аккуратно расправив складки рясы, молча воззрился на нас. Фиста устроился позади своего хозяина.

Кирилл с потерянным видом тихо проговорил, обращаясь к преподавателям:

— Давайте, пожалуй, и мы перейдём.

Все разошлись по рабочим местам.

Кирилл подошёл к своему столу и спросил:

— Брат Олаф, может, сюда?

— Зачем же? — улыбнулся я. — Спасибо, мне и здесь очень хорошо. К тому же я ещё чай не пил.

Ефросиний было вскочил налить мне чай, но я махнул ему и, подойдя к самовару, налил себе в чашку кипяток и сверху долил заварку, пахнущую травами. И с чашкой в руках уселся на своё место. Пригубил и одобрительно покачал головой:

— Вкусный!

Мои действия немного разрядили обстановку. Преподаватели заулыбались переглядываясь. Только Фивий сердито поджал губы, лицо его покраснело. А Кирилл кивнул и сел за свой стол. Рядом с ним поставил стул и устроился Ефросиний.

Наступила тишина. Я молчал, потихоньку прихлёбывал из чашки и ждал, когда Кирилл, наконец, опомнится и продолжит вести собрание.

И тут в дверь постучали. Она открылась, на пороге стояла Бэла.

— Можно?

— Да, Бэла, заходи! — сказал Кирилл.

— Здравствуйте, — девушка, с любопытством осматриваясь, прошла к своему столу и села.

Вновь стало тихо. Кирилл молчал и озабоченно перекладывал на столе бумаги, словно искал что-то.

«Не смеет начать разговор при столь важной особе», — усмехнулся я про себя и понял, что доверительного разговора теперь не получится.

Но надо было как-то выходить из положения, и я сказал:

— Брат Кирилл, познакомь, пожалуйста, брата Фивия с новыми преподавателями.

Фивий гордо выпрямился на стуле, окинул царственным взглядом собравшихся:

— Так это и есть новые учителя, с которыми монастырь заключил договоры? Надеюсь, брат Олаф, ты тщательно ознакомились с рекомендациями?

— Да! — подскочил Кирилл. — Позвольте представить?

Фивий благосклонно наклонил голову.

Я с удивлением смотрел на происходящее. Поразительно, как один человек мог влиять на других людей: людей современных, образованных, свободных во мнениях и поступках! Невероятно, как молодой человек, а Фивию ещё не исполнилось и сорока, одним своим видом и взглядом мог внушить человеку, что тот ниже и недостойнее его.

Мало того, что молодые преподаватели поспешно вставали и неловко, пусть чуть-чуть, но кланялись этому молодому дородному человеку, сидящему напротив них с глазами, выносящими беспощадный приговор их грешной ничтожности, — даже седовласый Аким, побледнев, тоже не торопясь поднялся перед сидящим Фивием.

«Какая же сила убеждённости в своей правоте! Какое пренебрежение к человеку», — думал я, смотря на Фивия. И всё отчётливее понимал, что никогда он не поймёт меня, потому что видит во мне лишь досадное препятствие на пути к своей заветной мечте — стать настоятелем монастыря. Его карьерная жажда затмила в нём все чувства. Даже веру в Бога он превратил в орудие для достижения своей цели.

Я вдруг остро почувствовал, что моя главная битва с ним ещё впереди, и сердце моё похолодело. Я не был воином и терпеть не мог конфликты, старался всегда, по возможности, их избегать.

Но я любил отца Окимия, бесконечно уважаю отца Ануфрия, люблю и жалею Митрю, Герасима…. Как я мог их предать?! Да что там! Жизнь в монастыре перевернула мою душу. А епитимия[i], наложенная на меня отцом Ануфрием перед постригом[ii], заставила посмотреть на людей другими глазами. Не знаю, чего во мне было больше — жалости к людям или сострадания... Порой мне, как и Фивию, казалось, что человек слаб по своей натуре и грешен, и ничего с этим поделать нельзя. Таким он был, есть и будет всегда. Но такие мысли охватывали только в минуты отчаяния и горького разочарования — в минуты слабости. И были они мимолётны.

Какая-то твёрдая непреложная Истина в моём сердце не верила в это. И тогда появлялось страстное желание помочь, растормошить, доказать, что человек — это Человек, образ и подобие Бога, и всё в его руках! Желание моё было не менее страстным, чем желание Фивия доказать обратное, ткнуть человека в его греховность, согнуть, не дать поднять головы в смирении, показать, что единственный путь к спасению — молитва, покаяние, терпение и самоуничижение перед Богом и перед ним — Фивием, возомнившим себя посредником между Богом и людьми.

Чем закончится наше противостояние? Ведь оно должно было когда-то закончиться…

Из раздумья меня вывел зычный голос Фивия:

— Рад приветствовать в нашем монастыре столь образованных людей, — он сидел, торжественно сжимая в правой руке, словно скипетр, посох, с которым никогда не расставался. — Я понимаю, сколь велико значение светской науки для образования современного человека. И надеюсь, что каждый отдаёт себе отчёт в том, что вам предстоит нести свою миссию не просто в школе, а в монастырской школе, — он поднял указательный палец, обвёл всех торжественным взглядом.

Никто не смел пошевельнуться под его взглядом, и он удовлетворённо продолжал: — Это великая миссия: понимать самим и внушить детям, что наиважнейшим является не знание во имя науки, а подчинение любого знания осознанию величия Бога, милостиво приоткрывающего нам свои тайны, и осознание ничтожности человека по сравнению с божественным величием, наполнить душу покаянием и страхом Божьим. Только тогда знания, полученные во славу Божью, будут полезны.

Фивий многозначительно смотрел на учителей, сжавшихся под его властным взглядом, словно наказанные расшалившиеся дети.

«Хватит, — решил я, — пора брать ситуацию в свои руки».

— Именно. Давайте поговорим о нашей миссии. Брат Кирилл, вы как директор школы и организатор нашего собрания, позвольте мне сказать несколько слов? — спросил я и услышал, как Фивий недовольно хмыкнул, когда я прервал его вступительную речь, но промолчал, следуя правилам субординации.

Кирилл подхватился:

— Конечно, брат Олаф! Мы и собрались здесь, чтобы выслушать ваши пожелания, — и быстро поправился: — Все пожелания о дальнейшей работе школы, обсудить, — сказал он, краснея от неловкости.

Я ободряюще улыбнулся ему.

— Друзья! Мы с братом Фивием очень рады видеть столь молодых учителей в нашей школе. Какое новое дело да без молодых и задорных?

Словно свежий ветерок пробежал по лицам, разгоняя тягостное напряжение.

Я продолжал:

— Рад приветствовать и преподавателей, умудрённых опытом. Надеюсь, что вы станете надёжной опорой в делах наших как для учеников, так и для молодых преподавателей, — я чуть поклонился в сторону учителей-поселенцев и преподавателя физики. — А дела нам предстоят большие, если не сказать грандиозные. Думаю, брат Кирилл, приглашая вас, обрисовал наши задачи?

Я взглянул на Кирилла. Тот кивнул.

— Да, — неожиданно сказала Бэла. — Создание Единого университета светских и богословских наук — это грандиозно! — её непокорный курносый носик задорно подрагивал.

Фивий недовольно кашлянул в кулак. Я посмотрел на него. Он ничего не сказал, только сердито зыркнул мне в глаза. В них явно читалось: «Где это видано, чтобы настоятеля перебивали! И кто? Какая-то девчонка!».

Я отвернулся.

— Именно грандиозно! — кивнул я Бэле. — Конечно, у нас сегодня нет отделения религий от государства, и религиозные организации имеют те же права и обязанности перед обществом, как и любые иные объединения людей, но подготовка детей к разным видам деятельности: светской и духовной — всегда велась отдельно. И это не просто разные специализации, как в светских вузах. К сожалению, это разные взгляды на мир и на человека в этом мире. Так быть не должно. Образование в учебных заведениях, где нет единой нравственной основы, единого понимания мироздания, привело к формированию людей с различающейся нравственностью. А разве не единые понятия нравственности объединяют людей, формирует единый посыл к творчеству, созиданию и, по сути своей, являются фундаментом сотрудничества?

— Но позвольте, — седовласый Аким, учитель физики и астрономии, смотрел на меня удивлённо, — о каком единстве научных и богословских знаний и мировоззрений можно говорить, если одно отрицает другое?

Я кивнул:

— Да. До сего дня наука отрицала Бога и строилась исключительно на фактах, которые можно исследовать экспериментальным путём. Однако пришло время, когда и наука с уверенностью может сказать, что Бог существует. Его присутствие улавливается в непостижимых по своей логике и закономерности законах развития Вселенной и, в частности, жизни на нашей планете Земля. В то же время в религиозной среде растёт уверенность в необходимости научного исследования мира, как способа познания божественных законов, открываемых нам Господом по мере роста нашей способности понимать эти законы.

Все изумлённо смотрели на меня. Даже Фивий утратил свой гордый вид, его брови удивлённо поползли вверх.

— Я хотел встретиться с вами, чтобы рассказать о нашей с предыдущим настоятелем монастыря, отцом Окимием, научной работе и открытии. Результаты этой работы сейчас обсуждаются во всех религиозных конфессиях и на Совете Земли. Нашей обители дано право стать первой, сделать то, чего никогда не было, но для чего сегодня настала пора — объединить науку и религию и на этой основе выработать основы нового мировоззрения, опираясь на которое человечество сделает уверенный шаг в своей эволюции.

Я замолчал, ожидая вопросов. Но все неотрывно, с жадным интересом, смотрели на меня и молчали.

Не дождавшись вопросов, я продолжал:

— Думаю, в ближайшее время общество узнает о нашем открытии. А сейчас я расскажу о нём, в общих чертах. Это необходимо для понимания важности предстоящей работы.

Я внимательно оглядел присутствующих, положил руки с переплетёнными пальцами на стол и наклонился вперёд. Выждал паузу и, когда почувствовал, что интерес собравшихся вот-вот зазвенит в воздухе, как натянутая струна, сказал:

— Нам необходимо не только создать Единый университет, но и выработать новые методы преподавания, которые будут общими при изучении любого предмета: будь то предмет богословский или светский, точной науки или гуманитарной.

— Очень интересно, — отмер Фивий и откинулся на спинку стула, прислонил посох к стене и сложил руки на животе. Его большие пальцы стали медленно вращаться друг вокруг друга.

— Брат Фивий, мы уже говорили об этом на монастырском соборе. Теперь я хочу рассказать светским людям, так сказать, на их языке. Думаю, тебе будет неинтересен этот разговор, — я очень хотел, чтобы Фивий ушёл. Вряд ли ему понравится то, о чём я буду говорить, а вставлять препоны в любое дело он мастак.

— Отчего же! С удовольствием послушаю, на основе каких, так называемых, методов теперь будут учить и воспитывать наших детей, — сказал он, насмешливо вскинув подбородок.

— Хорошо, как хочешь, — кивнул я и обратился к учителям. — Вы люди образованные, надеюсь, легко поймёте суть нашего открытия.

Взял чашку и сделал глоток, переводя дух от внутреннего беспокойства: поймут ли? Наконец, решился: поставил чашку и быстро сказал, словно прыгнул в воду с высокой башни:

— Не буду углубляться в специфические научные термины, скажу только: нами был открыт принцип эволюции Вселенной. Этот всеобщий принцип распространяется и на развитие человека. И принцип этот — преобразование хаоса в гармонию через поступательное энергетическое развитие материи. Принцип этот настолько всеобъемлющ, необратим, логичен и последователен, что доказывает его божественное происхождение. Хотя вы можете его назвать космическим Разумом или как-то ещё, суть от того не изменится.

Я окинул взглядом лица, пытаясь уловить реакцию. Все, не отрываясь, смотрели на меня. Ничего, кроме жадного удивления в их глазах, я не увидел и продолжил:

— Если говорить конкретно о человеке, мы открыли, что его эволюция или деградация напрямую связаны с изменением его внутренней личностной энергии, вырабатываемой мозгом. Энергия развивающегося мозга не просто способна вести человека по эволюционному пути, как это было в начале эволюции, но, трансформируясь в мысль, становится сначала неосознанным, а затем и осознанным инструментом человека для преобразования себя и мира, в котором он живёт.

Сегодня на Земле мысль стала первоосновой всего — любого действия, любого изменения. И оттого, насколько сильна энергия мысли, оттого, куда направлена эта энергия, напрямую зависит как эволюция, так и инволюция человека и человечества.

Вот потому наиглавнейшим сегодня становится воспитание мысли! Ребёнок должен научиться контролировать свои мысли, свои эмоции. Наша задача — воспитать его так, чтобы он, будучи неотъемлемой частью Вселенной, неуклонно продолжал заложенную в нём эволюцию — развитие личностной энергии разума или, как мы в монастыре это называем, — свою духовность — для установления гармонии жизни.

— Простите, брат Олаф, — перебил меня Фивий. — Но вы не думаете, что ставите невыполнимые задачи? Возможно, в будущем. В далёком будущем подобное и станет осуществимым. Но как всё эти идеалистические намерения реализовать сегодня? А? Разве для того, чтобы подобное воспитать в детях, тот, кто их будет воспитывать, не должен сам соответствовать тому, что он воспитывает? А кто из нас сегодня может, положа руку на сердце, сказать, что он соответствует? — Фивий медленным, насмешливым взглядом обвёл лица учителей.

И ни с кем он не встретился взглядом. Люди отводили глаза, съёживались, словно пронизывающий порыв ветра внезапно влетел в жарко натопленную комнату и забрался под одежду, леденя душу.

— Нет, не думаю, брат Фивий, — резко сказал я. — Ибо человек не тот, кто он есть сейчас, а тот, кем он всеми силами стремится быть! Да. Никто из нас не без греха и не без порока. Но разве это главное? Разве в этом человек? Не главное ли в его деятельном стремлении? Разве не сказал Господь разбойнику, сгубившему не одну душу, но искренне раскаявшемуся, поверившему и устремившемуся всем сердцем и разумом к сотрудничеству в высшем созидании с Всевышним, что душа его очищена и он будет среди праведников в раю?

Я в упор глядел на Фивия. Тот побледнел, но с достоинством молча смотрел на меня, только большие пальцы переплетённых рук, сложенных на его животе, выдавали его волнение — быстро-быстро вращались.

Пауза затянулась, я перевёл дыхание, успокаиваясь, и уже спокойнее обратился ко всем.

— Надеюсь, что у всех есть не только понимание того, о чём я говорил, но и мои слова созвучны с вашим мироощущением, и наши желания совпадают. Разве могут быть иные желания у настоящего преподавателя, кроме как самосовершенствоваться самому и привить маленькому человеку постоянное стремление к познанию, к любви ко всему сущему, к творческому развитию и сотрудничеству? Именно эти качества мы должны развить в детях.