Олег. Путь к себе книга третья

— Ну, спроси, конечно, если хочешь.

Георгий с интересом переводил взгляд с меня на Егория.

Егорий откашлялся, покосился на удивлённую Люсеньку, во все глаза смотрящую на него, и важно сказал:

— А скажи, брат Георгий, что говорят учёные про комету, которая летит к нам из космоса? Правда ли, что она нам послана за грехи наши? И как упадёт на землю, так и враз уничтожит её, а мы все попадём прямо в ад.

Люсенька ахнула и перекрестилась.

Дед Анисим крякнул, но ничего не сказал, только укоризненно посмотрел на меня и пробормотал едва слышно:

— Вот орясина, трепет языком как баба всякие несуразности.

Георгий от неожиданности поперхнулся и, отдышавшись, улыбнулся:

— Нет, Егорий, неправда.

— Как же неправда? — подскочил тот. — Все знают, летит комета. Даже в новостях о ней говорили.

— Я не спорю, Егорий. Летит комета. Неправда, что она послана нам за грехи и что упадёт на нашу планету.

— Это почему же неправда-то? Я сам слышал.

Георгий отложил ложку и сложил перед собой на столе руки.

— Что слышал? Что комета упадёт и отправит нас всех в ад?

— Ну-у-у, — замялся Егорий. — Слышал, что летит. А про остальное старшие монахи говорят.

— Старшие монахи, — передразнил я его, — скажи уж прямо — Фиста.

— А что, если и Фиста…

— Не переживай, дорогой. Об этой комете хорошо известно. Её открыли ещё в восемнадцатом веке. Конечно, она самая ближайшая из комет к Земле, да и в принципе могла бы… Но мы её не в первый раз наблюдаем, и никогда не было, чтобы она изменила свою траекторию и приблизилась к Земле. Так что опасности нет.

Он посмотрел на недоверчивое лицо Егория и добавил:

— Не беспокойся. Учёные пристально следят за всем, что происходит в космосе, и если будет хоть малейшая опасность, то обязательно сообщат. Подобное вряд ли удастся скрыть.

— Оно так… Только боязно как-то… Слухи всякие…

— Егорий! — разозлился дед. — Тебе что, заняться нечем? Так я тебе быстро найду.

— Почему нечем? Это я так, к слову.

Я поднялся из-за стола и сказал:

— Ладно. Спасибо, накормили. Всё очень вкусно. Георгий, я в лабораторию. Позавтракаешь, поднимайся.

Тот кивнул.

Я стоял у окна лаборатории и смотрел на горы. Ещё снег белыми шапками лежал на их макушках, но уже угадывались тёмные пятна. Будто кто-то огромный ступал по ним и грозно поглядывал с высоты на людей внизу. «Какими маленькими и беззащитными, должно быть, мы кажемся с высоты. А из космоса?» — мелькнула странная мысль. На душе было неспокойно. И как только Георгий вошёл в лабораторию, я не выдержал:

— Слушай, Георгий, а Егорий-то, может, прав.

Тот удивлённо уставился на меня.

— Сам посуди. Комета-то со времени нашего обнаружения имела орбитальный период — около 5,58 года. Знакомая, можно сказать, комета, а в июле 1779 года, после сближения с Юпитером, вдруг изменила свою орбиту и пропала. Сколько столетий числилась под префиксом «D» — «исчезнувшая»? И на тебе! Объявилась. С чего бы это?

Георгий подошёл к энергостенду, провёл по нему ладонью и повернулся ко мне:

— Не бери в голову, дорогой, я уверен, что всё под контролем. В противном случае, мы уже всё бы знали. Ребята работают над этим. Пока угрозы нет. Подумаем лучше над нашими проблемами.

— Ладно. Давай займёмся нашими делами. Хотя, возможно, это и есть то, о чём я говорил?

— Ты хочешь сказать, что срок эволюционного ожидания подходит к концу?

Я ничего не ответил, но Георгий понял меня без слов.

***

До полудня мы работали. Идея о приборе, регистрирующем энергию человека, захватила нас, хотя он и отбивался от меня, доказывая, что подобное вряд ли осуществимо.

— Дорогой, как ты представляешь себе отслеживать энергетические вибрации человека? Каждого, — только представь, — каждого из живущих на Земле! — он откинулся на спинку стула и недовольно смотрел на меня.

— И заметь, — ответил я, — не только каждого человека, но и природы. Она, пусть и в меньшей степени, но оказывает влияние на энергетику Земли. А главное, такой прибор нам необходим, чтобы держать руку на пульсе планеты: выявлять отклонения в её энергополе, которые могут привести к серьёзным глобальным последствиям.

— Конечно, дорогой! Прибор сможет всё, — язвительно ответил Георгий, а в его глазах я увидел пляшущих чертенят. — Человеку останется только кнопочку нажать, и, пожалуйста, вперёд в эволюцию.

Я улыбнулся. Отлично его знаю: чем труднее задача, тем ворчливее он делается, убеждая всех, что такое невозможно. Но тем сильнее идея захватывает его, и уже теперь не опустит, пока он не добьётся своего и не решит её.

Я встал.

— Я за кофе. Тебе сделать?

— Угу, — ответил он и уставился в окно.

Зажужжал древний аппарат, аромат наполнил комнату.

— Знаешь, дорогой, у меня одна мыслишка…

Вызов, прозвучавший в моём браслете, прервал его.

Я бросил взгляд на браслет и удивился:

— Брат Кирилл.

— Кто такой брат Кирилл?

— Директор монастырской школы. Что-то, видимо, случилось. Извини, — сказал я и включил связь. — Здравствуй, брат Кирилл.

— Добрый день, брат Олаф. Прости, что побеспокоил, но нам надо поговорить. Накопилось много вопросов по весеннему выпуску. Сегодня мы собираем школьный совет, ты смог бы присутствовать?

— Да, конечно! Если я нужен, то обязательно буду. Когда вы собираетесь?

— Через три часа.

— Хорошо.

— Спасибо. До свидания. Ждём.

— До встречи.

Он отключился.

Я подошёл к столу и собрал бумаги. На душе было тревожно. За работой я совсем забросил все текущие дела. Подошёл Георгий с чашкой кофе.

— Выпей, дорогой, успокойся. Что ты заметался? Что-то серьёзное случилось?

Я отрицательно махнул головой и взял чашку.

— Спасибо.

С наслаждением вдохнул аромат эспрессо, но кофе пить расхотелось.

— Совсем забыл, что я настоятель монастыря, — с горечью ответил я. — Видимо, работа в лаборатории остаётся на тебе. Мне пора вплотную заняться делами обители. Весна. Скоро посевная. Нам нужна новая техника, и ещё план развития хозяйства. Совсем упустил, — я раздражённо поставил чашку на стол. — А ещё Сидор, куратор наших поселений, не звонит с отчётом. Я же поручил ему! Придётся заняться самому. А теперь ещё меня ждут на школьном совете. Понимаешь, в этом году мы поменяли правила выпуска. Ребятам теперь разрешили проходить дальнейшее обучение не только на богословских факультетах, но и на светских. А это не просто. Программы разные. Надо успеть их подготовить.

Георгий улыбнулся.

— Нашёл из-за чего переживать. Тем более мы с идеей определились. Дело за техникой выполнения задуманного. А ты же знаешь, дорогой, что по этой части лучше меня никого нет.

— Твоя правда, — улыбнулся я.

— Ну, так и занимайся на здоровье своими монастырскими делами.

После обеда Егорий повёз меня в школу.

-------------------------------------------

[i] О том, что произошло , читайте в «Олег. Путь к себе» книга вторая.

Глава 4. Герань и запах ванильного печенья

— Тпру-у-у! — Егорий остановил лошадь и обернулся ко мне: — Приехали! Вона, школа наша, — показал кнутом на длинное одноэтажное бревенчатое сооружение.

Я поразился: оно скорее было похоже на большой сарай, чем на учебное заведение. От сарая здание отличали окна, прорубленные в ряд, да торчащие трубы. Слева к нему прижалась маленькая одноэтажная пристройка с круглой крышей, похожая на гриб боровик, с другой стороны — домик-флигель.

Я огляделся. Мы подъехали к школе, когда солнце уже присело отдохнуть на макушку горы, перед тем как уйти на покой. Его косые лучи чётко освещали клумбы перед школой, скамейки вокруг них и, дальше от школы, пустые остовы летних теплиц. Всё ещё было укрыто снегом, только расчищенные дорожки петляли между клумбами, разбегаясь к школе и флигелям. А за школой высились деревья. Снега на ветвях уже не было, и предзакатный свет запутался в них, ярко и резко, словно мягким простым карандашом расчертив в небе тёмные жирные стволы деревьев, с наброшенным на них чёрным кружевом, чуть растушёванным расстоянием, переплетённых крон. «Наверное, фруктовый сад», — подумал я.

Дверь школы распахнулась, и к нам поспешили три фигуры в тёмных одеждах.

В первом — высоком и худощавом монахе — я узнал Кирилла, директора школы. С ним я был знаком по нашим монастырским соборам. Рядом с ним шёл монах. «Какой великан!», — мелькнула мысль. Монах этот был на голову выше Кирилла и с видимым усилием сдерживал себя, чтобы отстать на полшага, соблюдая субординацию. Движения его были резкими, но не грубыми. От него веяло какой-то мягкой дородностью. За великаном, едва поспевая, семенил маленький и щуплый, уже немолодой мужичок, ему, должно быть, было уже хорошо за пятьдесят. Я постарался спрятать в усах улыбку, наблюдая за троицей. Спрыгнул с саней и пошёл навстречу.

Они подошли, перекрестились.

— Благослови, брат Олаф!

Сердце моё неприятно ворохнулось, как обычно в таких ситуациях: не считал я себя достойным и вправе благословлять кого-то. Я же не отец Ануфрий, в конце концов! Но делать нечего. Должность обязывала. Надо быть спокойнее, принимать как неизбежное, убеждал я себя. Но сердце не соглашалось.

Я благословил их и обнял каждого. Кирилл с монахом-великаном зарделись, а мужичок, переминаясь с ноги на ногу и нервно теребя в руках шапку, поспешил спрятаться за великаном. Видимо, подобное приветствие здесь редкость.

Неловкость прервал Кирилл, он повернулся к великану и сказал:

— Брат Олаф, наш заведующий учебной частью — брат Ефросиний. Очень толковый преподаватель. Моя правая рука.

— Рад знакомству, — ответил я.

— Ты не смотри, что он большой и неловкий. Ефросиний — наш вдохновитель. А как он загорелся вашей идеей Единого Университета! Я уверен, что с его помощью у нас всё быстро наладится.

— Да, ладно, брат Кирилл. Ты же сам, а я-то что. Нам бы вот обсудить надо, — взмахнул рукой Ефросиний, чуть не задев меня по носу.

Я отпрянул, засмеялся и сказал:

— Хорошо. Для того и приехал. Сейчас всё и обсудим.

Великан смутился и отступил.

— Конечно, обсудим, — уверил Кирилл, привычно уклоняясь от эмоционального великана и поворачиваясь к мужичку: — Вот только хочу вас познакомить, брат Олаф, с нашим завхозом. Брат Игнатий.

Игнатий поклонился.

— Брат Игнатий у нас за всех: он не только завхоз, но и электрик, и столяр, и слесарь, и истопник, и дворник. Да что там, — Кирилл обнял Игнатия за плечи, — всего и не перечислишь. Без него школа как без рук: в любое время, что бы ни случилось, он тут как тут. Всё на нём. Толковый человек, а какой организатор!

— Организатор?

Игнатий смущённо потоптался:

— Да будя вам. Чего такого-то? Я пойду, пожалуй, Егорию пособлю, если дозволите.

Кирилл посмотрел на меня.

— Конечно, иди, — сказал я и добавил, видя, как у того покраснели уши, — ты бы, брат Игнатий, шапку надел. Замёрзнешь.

Игнатий нахлобучил шапку и пошёл к саням.

Кирилл, видимо, прочитал в моём взгляде недоверие к этому неказистому с виду мужичку, наклонился ко мне и тихо произнёс, так чтобы Игнатий не услышал:

— И не поймёшь, чем берёт: то ли силой тела, хотя, глядя на него, и не скажешь; то ли силой духа и желанием помочь. А насчёт организатора, не сомневайтесь, истинно так. Хозяйство у нас немаленькое: школа да ещё большая территория вокруг неё. У нас и плодовый сад, и теплицы, и даже загон с курами. Конечно, завхозу одному не управиться, но брат Игнатий сумел так организовать ребят, что те охотно ему помогают. Добился, чтобы не просто везде царил идеальный порядок, но и каждый нашёл работу себе по душе.

— Когда же дети всё успевают и учиться, и по хозяйству помогать?

— Ещё до меня так было заведено. Дети не только учатся. Они же весь день до позднего вечера находятся в школе. Даже в каникулы. Взрослые-то с утра до вечера в поле или в мастерских. Мы, конечно, никого из ребят не заставляем приходить, и некоторые помогают дома, но в основном они здесь.

— А когда же они отдыхают? У вас, я вижу, даже игровой или спортивной площадки нет. Хорошо ли это?

Брат Кирилл помолчал.

— Я тоже сначала так думал, — наконец, сказал он. — А потом я просто поверил отцу Окимию, что так будет лучше. Теперь и сам убедился. А игры, что игры? Разве ухаживать за садом или выращивать овощи в теплице не та же игра? Не тот же спорт или соревнование? Только помноженное на осознание, что ты создал что-то своими руками, и сделал не для себя, а для всех. Это же замечательно! Да? — он с надеждой посмотрел на меня.

Я невольно кивнул. Однако… Нет, я не мог сказать, что это плохо. Но немного было жаль, что у детей не было беззаботного детства. Хотя хорошо ли это — беззаботное детство?

— Ну, хорошо, — сказал я. — Пойдёмте?

Кирилл подхватился.

— Конечно, конечно! Хотите школу осмотреть или пойдём сразу в учительскую? Учительская у нас во флигеле. Там и жилые комнаты учителей, которые работают по договору с монастырём, там же мы обсуждаем наши учебные дела.

— Сначала в школу, — кивнул я и обернулся на Егория.

Около него уже стоял завхоз, оглаживая круп лошади.

— Егорий, ты где будешь?

— Я с братом Игнатием! Лошадку обихожу, — крикнул тот в ответ.

Игнатий глянул на меня и сказал:

— Мы с Егорием у меня пока побудем. Если надобность какая, вызывайте. Я тут, рядом. Вон в том домике с круглой крышей, — показал он.

— Хорошо! — махнул я в ответ.

Мы пошли к школе.

— А сам-то ты где живёшь, брат Кирилл? Неужто из монастыря каждый день приходишь? — по дороге спросил я.

— Нет, я тут же во флигеле живу. Так ещё при отце Окимии было заведено. В монастыре у нас только брат Михаил, он преподаёт основы богословия, да вот и брат Ефросиний ночуют. А учителя-поселенцы живут рядом в поселении.

— Не тяжеловато ли из монастыря каждый день ходить? Не ближний путь, — спросил Ефросиния.

Тот потупился и молчал.

— Может быть, было бы удобнее и им жить при школе, но брат Фивий не даёт на то разрешение, — ответил за него Кирилл.

— Что ж ко мне не обратились?

— Спасибо, брат Олаф, только, вроде, и ни к чему. Мне не в тягость, да и привык я к келье своей, — ответил Ефросиний.

Я кивнул.

— Брат Кирилл, а дети сейчас в классах? Мы не помешаем?

— Только выпускной класс. Для остальных на сегодня занятия закончились. Такой день! Преподаватели собрались в учительской, — Кирилл махнул в сторону флигеля.

Я остановился и повернулся к нему.

— Может, не стоит заставлять их ждать? Школу осмотрим в другое время?

— Нет, что вы! Мы очень рады, что вы посмотрите школу. Тем более… — Кирилл замялся.

Я вопросительно смотрел на него.

— Вы простите, мы недоговаривались. Но, может быть. Для старшеклассников такой день! Скоро выпускной, а тут приезд настоятеля. Напутственное слово — это память на всю жизнь.

Он вопросительно глянул на меня и спросил:

— Вы не против?

Меня бросило в жар. Вот так-так! Оратор из меня ещё тот. И что я могу сказать выпускникам? Вообще, не умею с детьми разговаривать. Ну, спасибо, Кирилл, удружил.

— Не против, конечно. Если ребята меня ждут, — пробормотал я.

— Вот и хорошо! — обрадовался он. — Мы так и знали. Пойдёмте, пойдёмте. Они очень ждут. А учителям есть чем сейчас заняться, не беспокойтесь.

«Чтоб тебя», — в сердцах подумал я, и мы направились в школу.

Со двора мы попали в прихожую-раздевалку. Большую часть её, справа, занимали длинные деревянные стойки с прибитыми на них крючками-вешалками, которые сейчас были пустыми. Только в дальнем углу я заметил детскую одежду, видимо, старшеклассников. Слева вдоль стен стояли простые деревянные лавки. Здесь же была и печка, а недалеко от неё — дверь, ведущая вглубь здания. С другой стороны печки стоял небольшой колченогий столик, на нём — зажжённая настольная лампа под оранжевым абажуром. «Хорошо, что хоть в школе есть электричество. Молодец Кирилл», — мелькнуло в голове. Рядом с лампой лежала толстая открытая книга и медный школьный колокольчик. За столиком сидел пожилой, чисто выбритый мужчина. При виде нас он неловко поднялся, и я понял, что у него вместо левой ноги протез.

— Здравствуйте, — поздоровался я.

Мужчина поклонился.

— Позвольте вам представить: наш сторож-истопник, блюститель порядка и ответственный за организацию учебного процесса, — сказал Кирилл.

— Василь Игнатьич, — сказал тот и, едва заметно прихрамывая, подошёл ко мне и наклонил голову: — Благословите, батюшка.

Я с интересом посмотрел на него: первый раз в обители мне представлялись по имени-отчеству, да к тому же чисто выбритый! Но вида не подал, перекрестил его и положил руку на его голову:

— Божие благословение на вас.

Из прихожей мы вышли в коридор. Я очень удивился: внешне — сарай, внутри помещение было тёплым и светлым, и главное — очень уютным. Казалось, что может быть уютного в длинном коридоре? Но то ли от тёплого цвета светлой солнечно-жёлтой краски, в которую были выкрашены стены, пол и потолок; или от цветущей герани на широких подоконниках за лёгкими белоснежными тюлевыми занавесками; а может, от обилия света, который шёл от больших окон и отражался в стеклянных дверях классов напротив, наполняя коридор воздухом; или от вкусного запаха какао, напомнившего мне детство — всё вместе делало это место по-домашнему уютным.

Я посмотрел на Кирилла.

— Хорошо здесь у вас.

Он улыбнулся в ответ, но тут же взгляд его стал серьёзным. Я проследил за ним и увидел фигурку в конце коридора. Мальчик сидел на полу под подоконником, обхватив колени руками и положив на них голову.

Мы подошли.

— Петров, ты почему здесь сидишь? — так громко и строго спросил Кирилл, что я от неожиданности вздрогнул.

Мальчик подскочил, ударился русой головой о подоконник, но не обратил на это внимания, испуганно глянул на нас и понуро потупился в пол.

Кирилл смущённо кашлянул, но также строго спросил:

— Что же ты молчишь, Петров? Почему тебя выгнали из класса?

Я смотрел на Кирилла и понимал, что этот человек, который сейчас старается быть строгим, на самом деле был очень добрым, явно любящим ребятню. Он сам был ещё молодым, ему едва исполнилось тридцать. Я заметил, как он смотрел на школьника круглыми, строгими глазами, пряча в аккуратно подстриженной бородке и пшеничных усах улыбку. Похоже, мягкую интеллигентность Кирилла заметил не только я. Вспомнил, как после смерти отца Окимия Фивий требовал, чтобы я назначил другого директора:

— Брат Кирилл — достойный человек, но слишком молод, чтобы благотворно влиять на души и разум детей, как того требует наша религия, — убеждал он меня. — Сам ещё недавно был подростком. И добр, к тому же, чрезмерно. Такой скорее воспитает вольнодумных отступников, чем ревностных хранителей устоев Церкви! — утверждал он.

Если бы не бывший настоятель отец Окимий, который любил брата Кирилла как сына, то не возглавлять бы тому монастырскую школу.

Сердцем я соглашался с Фивием, и именно потому был категорически против отлучения брата Кирилла от школы. Нет, я не поддерживал воспитание отступников. Да и не верил в подобное. Но воспитание не религиозных фанатиков, а духовных и думающих людей только приветствовал. Без любви нельзя взрастить таких людей, а в том, что Кирилл любит детей, я не сомневался.

Фивию приходилось с этим мириться. Писать донос в департамент он не решался, знал, что там авторитет отца Окимия, назначившего брата Кирилла директором, был незыблем. Фивию только и оставалось, что донимать меня до тех пор, пока я не огласил новый Устав обители, тогда он наконец понял всю тщетность своих усилий и отстал от меня.

Мои мысли и неловкую сцену прервал звук открываемой двери. Из класса вышла рыжеволосая, невысокая, хрупкая девушка. Она взглянула на нас, смутилась, и её белая кожа залилась краской. Но уже через секунду она вскинула голову, а её курносый носик задиристо поглядывал на всех.

— Разрешите представить, брат Олаф, Бэла — преподаватель математики в старших классах, — с Кирилл повернулся к Бэле: — Настоятель хотел бы осмотреть класс.

— Здравствуйте. Очень приятно. Пожалуйста, проходите, — и отошла в сторону, пропуская нас.

— Здравствуйте, Бэла, — ответил я. — Вы разрешите присутствовать и нарушителю? — улыбнулся я.

— Да, конечно. Петя, ты можешь сесть на своё место.

Парнишка прошмыгнул в класс, мы зашли следом.

В просторном и светлом классе на окнах висели такие же тюлевые занавески, что и в коридоре, и также за ними прятались горшки с цветами. Пахло мелом и ванильным печеньем. За партами сидело человек пятнадцать мальчиков и девочек лет пятнадцати-шестнадцати. При нашем появлении они встали. Единой формы не было, и ребята были одеты кто во что горазд, но одежда их была почти одного цвета: тёмные кофты, брюки и юбки.

Кирилл громко и торжественно сказал:

— Ребята! У нас сегодня знаменательный день! Нас посетил настоятель монастыря, отец Олаф — духовный руководитель нашей общины и школы. Он пришёл, чтобы благословить и напутствовать вас. Это большая честь, которая выпадает не каждому выпускному классу.

Кирилл поклонился мне и отошёл в сторону. Я оказался впереди нашей делегации. Даже великан-завуч умудрился съёжиться и спрятаться за мою спину. Бэла же отошла к учительскому столу, который стоял у окна, и любопытно-смеющимися глазами смотрела на меня.

Я понял, что должен произнести какую-то речь. Мне стало не по себе. Я вздохнул, задержал дыхание и, решившись, выпалил:

— Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста.

Это получилось так неожиданно громко, что я сам вздрогнул. Ребята сели, не сводя с меня глаз. Я пробежал взглядом по их лицам, встретился взглядом с их глазами. Любопытные, восторженные, робкие — такие разные. Они, не отрываясь, смотрели на меня. И вдруг среди них мелькнули очень знакомые насмешливо-озорные серо-зелёные глаза. Пригляделся и узнал в плечистом парне, сидящем на третьей парте у окна, моего давнего знакомого Митрю — некогда худенького, невысокого паренька, очень живого и смешливого, с которым меня свела судьба, как только я попал в монастырь[i], и кто стал моим гидом в этом новом для меня мире.

— Здравствуй, Митря!

Тот радостно заулыбался и вскочил:

— Здравствуйте, отец Олаф! — новым, чуть басовитым голосом сказал он.

— Рад тебя видеть! Садись, садись, — махнул я ему.

— Какой ты стал. Не узнать. Возмужал, чуб-то свой золотой где потерял?

Ребята дружно выдохнули, напряжение спало, стали доноситься смешки.

Митря смущённо провёл рукой по тёмно-русым волосам.

— Ты стал очень похож на отца. И статью, и басовитым голосом. Рад, что ты попал в выпуск, который позволит осуществить твою мечту. Помнишь, о чём мечтал?

Он кивнул:

— Да. Хотел, как отец Окимий, на астрофизика выучиться. Только в это тогда не верил никто. Даже отец.

Я покачал головой.

— А сегодня всё зависит от тебя, от твоего желания учиться и трудолюбия. И как, Митрий, ты всё так же мечтаешь стать астрофизиком или теперь у тебя другое желание?

— Нет, также, — упрямо тряхнул головой Митрий.

— Очень хорошо. Верю, что у тебя всё получится.

Я посмотрел на девочку, которая сидела рядом с Митрием. Каштановые волосы обрамляли худенькое, бледное личико с широко распахнутыми серыми глазами. Я вспомнил, как несколько лет назад видел эту девчушку, тогда она была очень больна и находилась при смерти[ii]. У её постели я познакомился с Фивием, приходившим её соборовать. Кажется, она была подружкой Митрия, и звали её Аней.

— Анечка? — спросил я.

Щёчки девчушки порозовели, она кивнула.

— Помню, помню, подружку Митрия. А ты кем хочешь стать? Выбрала, где будешь дальше учиться?

Она поднялась и едва слышно прошептала:

— Я не буду дальше учиться. То есть… — она смутилась и замолчала.

— Как так?

Митрий встал и сказал:

— Анечка хочет иконы рисовать.

Я вспомнил, как мама девочки говорила о религиозности девочки.

— Это очень хорошо. Но рисовать тоже надо учиться. Анечка, где же ты хочешь рисовать иконы?

— Я уже рисую, — тихо произнесла она.

— Правда? — спросил Кирилла.

Тот кивнул.

— Да, у Анечки определённо талант художника. Но учиться, конечно, всё равно надо. Пока мы не решили где.

— У нас же есть отличная иконописная мастерская. Надо поговорить с мастерами, возможно ли там обучать талантливых ребят.

— Да, брат Олаф. Я уже думал об этом. Сегодня как раз хотел обсудить.

— Хорошо, — кивнул я. — Обсудим. Садись, Анечка, — повернулся я к девочке. — Думаю, и твоей мечте суждено исполниться.

Глаза её радостно вспыхнули, и она села.

Я посмотрел на класс:

— Начиная с вашего выпуска, перед вами, ребята, откроются двери не только богословских, но и светских учебных заведений. Очень важно, чтобы человек мечтал, и его мечты осуществлялись. Мы сделаем всё возможное, чтобы ваши мечты осуществились. Но это очень нелегко. Одного мечтания недостаточно. Наука, и не только, любое дело требует всей жизни человека. Кем бы вы ни захотели стать, где бы ни мечтали учиться и работать, осуществление задуманного вами зависит только от вас: от вашего упорства, трудолюбия, настойчивости в достижении цели. И главное, запомните: в одиночку трудно сделать что-то стоящее. Сотрудничество между людьми также бесценно, как талант. Объединение талантливых людей в творческом созадительном труде — то, ради чего стоит жить. А для этого надо знать свои способности, развивать их, учиться. В этом году вы все должны были пройти тестирование и определиться со своими наклонностями и, соответственно, со своим будущим. Так, брат Кирилл? — я глянул на Кирилла.