Псы макового поля

Осталось письмо.

Она поднесла его к дверце. Бумага была совсем тонкая. «Рыжик». «Сниму тебе комнату».

Рука не пошла.

Роан постояла с письмом над огнём. Потом сложила его вчетверо, по старым сгибам. Опустилась на колени у лежанки, поддела ножом третью от стены половицу. Под ней было пусто и сухо, пахло мышами. Она положила письмо туда и вдавила половицу на место.

Тарн смотрел на неё от двери и не вставал.

– Спи, – сказала Роан.

Он не уснул. И она тоже.

* * *

Понедельник, 10 июля. До приезда Тью – 25 дней.

В шесть утра она постучала к Гарнет. Вдова открыла в халате, с бигуди под платком.

Роан протянула ей тетрадь.

– Отдай городской.

Гарнет не взяла. Смотрела на тетрадь, потом на Роан.

– Ты ж сказала…

– Ничего я не сказала. – Роан говорила тихо. – Ты нашла её вчера после церкви. За комодом, в щели, когда прибиралась. Показала мне, я ж смотритель. Я полистала, ничего не разобрала и велела отдать полиции. Так и скажешь. Позвонишь в Слифорд и отдашь.

– Роан…

– Гарнет. Так надо.

Вдова долго молчала. Губы у неё шевелились. Потом она взяла тетрадь обеими руками и прижала к груди.

– Ты разобралась, значит, – сказала она.

– Разобралась.

Гарнет кивнула. Не спросила больше ничего. Закрыла дверь.

Роан пошла к полю. Начинался сбор, по гати уже тянулись бабы с банками. Над Фенном висело привычное тяжёлое небо.

В сторожке под половицей лежало письмо мёртвого парня к живой сестре. Теперь мёртвой.

Роан шла и думала о том, что за всю жизнь ни разу не соврала Гарнет. А теперь соврала, и это оказалось легко.

Глава 6

Воскресенье, 9 июля 2000. До приезда Тью – 26 дней.

Дэнни приехал в воскресном костюме, прямо из-за стола: у Фритов по воскресеньям обедали в костюмах, так хотел отец. Костюм был ему мал в плечах, галстук завязан туго, до красноты на шее. Плечи под тесным пиджаком оказались широкие. Ананд это отметила и сама удивилась, что отметила.

– Простите, мэм. Не успел переодеться.

– Вы идеально одеты для осмотра болота, констебль.

Он не понял, шутит она или нет, и на всякий случай поправил галстук. Сама Ананд стояла в новых резиновых сапогах, с магазинной биркой на голенище.

Старая дорога шла от поля Клэев на север, между двумя рядами ив. Асфальт кончился через полмили, дальше был гравий, потом две колеи с травой посередине. «Астра» скребла по ней брюхом. Ананд мысленно списала с неё глушитель.

Озеро оказалось старым карьером. Когда-то здесь брали гравий, потом бросили, и яма за тридцать лет налилась водой. Вода была чёрная, неподвижная, у берегов зелёная от ряски. Над ней висели ивы. Пахло тиной. Тем же, чем пахла рубаха Нелл.

Ананд вышла из машины и встала у края.

Берег со стороны дороги был истоптан. Примятая трава, кострище, обугленные доски. Окурки, много окурков. Пустые банки из-под пива и сидра. Обёртка от шоколадки. Использованный презерватив на ветке, аккуратно повешенный кем-то, как ёлочная игрушка.

– Сюда вся молодёжь ездит, мэм, – сказал Дэнни у неё за спиной. – С трёх деревень. По ночам. Купаются, пьют.

– Вы тоже?

– Я тоже ездил. – Он подумал. – Раньше.

Ананд посмотрела на презерватив. Дэнни посмотрел туда же и стал красным до ушей.

– Это не мой, мэм.

– Я рада, констебль.

Она надела перчатки и ходила по берегу полчаса. Собрала окурки, разных марок, в пакеты. Банки. Пробку от бутылки, зелёную, от джина, но таких пробок в Англии были миллионы. Дэнни ходил следом с бирками.

Улик было слишком много. А когда улик слишком много, их нет совсем. Тут за лето побывала половина Фенна. Любой адвокат объяснит каждый окурок за пять минут. А Мерсер не даст ни пенни на лабораторию для мусора с пляжа.

Ананд выпрямилась. Спину ломило.

Она смотрела на чёрную воду и чувствовала, как в ней поднимается злость. Не на убийцу. На эту воду, на ивы, на гравий, на Мерсера с его обедом, на весь этот плоский мокрый край, который проглотил девчонку и сомкнулся сверху.

Она знала, что Нелл была здесь. Знала. И ничего не могла с этим сделать.

Ей вдруг стало всё равно, что будет с этой деревней. С их полем, с их «Брандтом», с их зимой. Пусть хоть все триста останутся без работы. Пусть «Брандт» уходит. Ей нужно одно: имя. Имя, с которым она вернётся в Линкольн.

Мысль была некрасивая. Ананд её не прогнала.

– Мэм? – Дэнни стоял с пакетами в обеих руках. – Всё грузить?

– Всё, – сказала она. – До последнего окурка.

* * *

Понедельник, 10 июля. До приезда Тью – 25 дней.

Дом Паев стоял за церковью, у самой канавы. Кирпич облупился, в одном окне вместо стекла была фанера. Во дворе ржавела детская коляска без колеса, и в ней спала кошка.

Дверь открыла женщина лет сорока пяти, худая, с младенцем на бедре. За её юбку держался мальчик постарше и смотрел на Ананд, не мигая.

– Миссис Пай? Инспектор Ананд, полиция. Мне нужно поговорить с Молли.

Женщина не отошла от двери.

– Молли не в себе. Третий день ревёт.

– Я понимаю. Я ненадолго.

Из глубины дома доносился голос комментатора: по телевизору шли скачки в повторе. На диване перед телевизором спал мужчина в майке, приоткрыв рот. На полу у дивана стояли три пустые банки.

Миссис Пай перехватила взгляд Ананд и прикрыла за собой дверь.

– Вы её только не впутывайте, – сказала она тихо. – Нам тут жить.

– Я просто задам несколько вопросов.

– Вы не понимаете. – Миссис Пай перекинула младенца на другое бедро. – У меня пятеро. Муж второй год без работы, спина. Мы на маке живём. Я надсекаю, Молли соскребает, старший на весы банки носит. Закроют поле – нам конец. Всем конец. Вы хоть это понимаете?

– Понимаю, – сказала Ананд.

Она понимала. Она просто не видела, какое это имеет отношение к ней.

Миссис Пай смотрела на неё ещё секунду. Потом, не оборачиваясь, крикнула в дом:

– Молли! К тебе.

* * *

Говорить в доме Ананд не стала. Посадила Молли в машину и вывезла за деревню, на дамбу, туда, где их не было видно из окон. Заглушила мотор, но печку оставила.

Молли сидела, сжав коленями ладони. Девятнадцать лет, худая, в мужском свитере до колен. Нос распух, глаза красные. Руки у неё были в трещинах, и под ногтями темнел сок.

Ананд достала сигареты. Протянула пачку.

– Куришь?

Молли помедлила и взяла. Ананд дала ей прикурить. Девчонка затянулась, закашлялась и затянулась снова.

– Мать не разрешает, – сказала она.

– Матери я не скажу.

Молли впервые на неё посмотрела.

Ананд не торопила. Сидела, курила, смотрела в лобовое стекло на плоское поле. Она знала, как это делается. Не спрашивать, пока человек сам не захочет говорить. Дать ему тепло, сигарету, тишину. Люди не выдерживают тишины.

Молли не выдержала через две минуты.

– Она хорошая была, – сказала она хрипло. – Все говорят: пила, шлялась. А она хорошая. Она со мной разговаривала. Тут со мной никто не разговаривает, только «Молли, принеси», «Молли, отнеси». А она разговаривала.

– О чём?

– Обо всём. – Молли вытерла нос рукавом. – Что уедем. После приёмки. Она всё посчитала. Комнату в Линкольне снимем, она на почту пойдёт, я в магазин. Я вещи уже сложила. В пакет, под кровать. – Голос у неё сломался. – Дура.

Ананд подождала, пока она справится.

– Молли. В четверг вечером ты её видела?

Молли кивнула.

– Она после весов зашла. Переоделась, рубашку клетчатую надела, чистую. Накрасилась. Я спросила: ты куда такая? Она засмеялась. Сказала: на свидание.

– С кем?

– Не сказала. – Молли мотнула головой. – Я спрашивала. Она только: со здешним. Говорит, он мне сегодня всё расскажет. И подмигнула.

– Что – всё?

– Не знаю. Она про какое-то старое дело всё время. Я не слушала особо. – Молли сморщилась. – Думала, ерунда.

Ананд записала: «Свидание. Здешний. «Всё расскажет»». Подчеркнула «здешний».

– Она пила, Молли?

– Пила. – Молли не стала врать, и Ананд это отметила. – Водку. Немного, на ночь. Говорила, не спит без этого. А если больше выпьет, дурная делается. Ничего не боится, лезет куда не надо. Весной на спор в канал полезла ночью, прямо в одежде, я её еле вытащила. А утром сидит и не помнит.

– А джин?

– Джин? – Молли удивилась. – Не, джин она не пила. Говорила, ёлкой воняет.

Ананд перестала писать.

– Ты уверена?

– Ну да. Её с джина рвало. Она рассказывала, как-то раз в Линкольне…

Ананд записала: «Джин не пила». Обвела в рамку.

– У неё были записи? Тетрадь, блокнот?

– Тетрадь синяя. Она с ней не расставалась. Под подушкой держала. – Молли подняла глаза. – А что, не нашли?

– Нет.

Молли отвернулась к окну. Губы у неё задрожали.

Ананд затушила сигарету в пепельнице. Сейчас, подумала она. Сейчас самое время.

– Молли. Ты хочешь, чтобы нашли того, кто это с ней сделал?

– Сделал? – Молли резко обернулась. – Так она ж сама… Все говорят…

– Все говорят. – Ананд смотрела ей в глаза. – А у неё на руках синяки. От пальцев. Кто-то держал её очень крепко, Молли. В ту ночь.

Молли смотрела на неё. Лицо у неё медленно менялось. Сначала непонимание. Потом страх. Потом то, что было нужно Ананд: злость.

– Кто? – сказала она шёпотом.

– Не знаю. Пока. – Ананд наклонилась ближе. – Мне нужна твоя помощь. Ты здесь живёшь. С тобой не говорят, но при тебе говорят. Понимаешь? Что услышишь про Нелл, про четверг, про то, кто куда ходил, – приноси мне. Только мне. Никому ни слова.

Молли сглотнула. Кивнула.

– А мне что будет?

Ананд помедлила. Девчонка спросила честно. Ответ у неё был один, и тоже честный: ничего. Когда всё кончится, Ананд уедет, а Молли останется здесь, среди людей, которые узнают, что она бегала к городской. В деревне на триста человек это узнают обязательно.

Ананд это знала. Под рёбрами кольнуло, коротко и неприятно.

– Тот, кто это сделал, ответит, – сказала она. – Вот что будет.

Молли кивнула ещё раз, твёрдо.

Ананд завела мотор. Колоть перестало. Она давно научилась ждать, пока перестанет.

* * *

Молли она высадила за два дома до её калитки. Девчонка пошла задворками, не оглядываясь, ссутулившись в своём свитере.

В клубе Ананд ждал Дэнни. Он уже переоделся в форму и сидел за столом над какой-то бумагой, с ручкой в зубах. Увидел её и вскочил так, что стул проехал по полу.

– Мэм. Звонили из Слифорда. Вдова Гарнет.

– Что ей нужно?

– Она нашла тетрадь. Синюю. Покойницы. – Дэнни сверился с бумагой. – Говорит, вчера после церкви прибиралась и нашла. За комодом. В щели.

Ананд медленно сняла плащ.

– За комодом.

– Да, мэм. Говорит, показала смотрителю, мисс Клэй. Та полистала, ничего не разобрала, почерк мелкий. Велела отдать полиции. Вдова ждёт, говорит, весь день дома.

Ананд повесила плащ на спинку стула. Повесила аккуратно, расправила плечи.

– Дэнни. В субботу кто отодвигал этот комод?

Дэнни подумал.

– Вы, мэм.

– И что там было?

– Пыль, мэм. – Он подумал ещё. – И паутина.

– Пыль и паутина, – сказала Ананд.

Она снова надела плащ.

За комодом в субботу ничего не было. Она смотрела своими глазами. А в воскресенье тетрадь там появилась и сразу отправилась прямиком к смотрителю.

Глава 7

Понедельник, 10 июля 2000. До приезда Тью – 25 дней.

Вечером Роан снова поддела третью от стены половицу в сторожке.

Письмо Джоуи лежало там, где она его оставила. Рядом, в глубине, стояла плоская жестяная банка из-под табака. Роан достала банку, а письмо трогать не стала.

В банке была смола. Тёмная, плотная, с горьким запахом. Граммов сорок.

Это была доля Клэев. Её снимали каждый день с крайних рядов, понемногу, мимо весов. Отец снимал, теперь снимала она. Когда-то доля была большая. Клэи брали больше всех, а все думали – по чуть-чуть, как все. Смолу держали дома, в погребе, в жестяных банках. После той ночи отец в дом больше не носил ничего. Теперь в банке было ровно столько, сколько нужно на одного больного.

Роан поставила на печку кружку с водой. Отщипнула ножом кусок смолы с ноготь, бросила в кипяток. Положила три ложки сахара. Мешала, пока вода не стала мутной и бурой.

Запах поднялся сладкий, тяжёлый. И Роан снова было семь лет.

Дальняя комната за занавеской. Мать кричит. Отец на поле, а мать кричит так, что звенит стекло в окне. Роан сидит в углу, зажав уши, и считает до ста, и снова до ста. Потом встаёт, идёт на кухню, берёт с полки пузырёк. Отмеряет в ложку мутную сладкую воду, как отец показывал. Несёт, держа ложку двумя руками, чтобы не расплескать. Мать глотает. Через десять минут лицо у неё разглаживается, и она смотрит в окно, на канаву, долго и спокойно.

Мать умерла в ту зиму. Доктор из Слифорда сказал длинное слово и развёл руками. А маковый чай был единственным, что помогало.

В Фенне маковый чай варили всегда, задолго до «Брандта». Прабабки держали за домом грядку мака – от лихорадки, от боли, от ломоты в костях. Доктора ругались, а люди варили.

Роан перелила отвар в пузырёк из-под микстуры, заткнула пробкой и сунула во внутренний карман куртки.

Если её с этим остановят, будет суд. Кража у «Брандта», незаконный оборот. Лицензию у деревни отберут на следующий же день. Она это знала.

Она застегнула куртку.

– Сторожи, – сказала она Тарну. Пёс вздохнул и положил морду на лапы.

* * *

В деревню она пошла в одиннадцатом часу, задворками, вдоль огородов. Было почти светло: июльская ночь в Фенне так и не темнеет до конца, только сереет.

У клуба горел свет. Белая «Астра» стояла у крыльца.

Роан остановилась за углом сарая Финчей и стала ждать. В окне клуба двигалась тень. Городская ходила взад-вперёд, потом села. Потом снова встала.

Пузырёк в кармане был тёплый от тела.

В половине двенадцатого свет погас. Ананд вышла, постояла на крыльце, закурила. Огонёк сигареты долго висел в темноте. Роан не шевелилась. Потом хлопнула дверца, заурчал мотор, и фары ушли по дамбе к Слифорду.

Роан досчитала до двухсот и пошла дальше.

* * *

У Фритов на втором этаже горела лампа. Роан постучала тихо, два раза, и ещё один.

Дверь открыл Дэнни. В майке, босиком, с мокрыми от умывания волосами. Он увидел её и побледнел.

– Роан. – Он выглянул на улицу, через её плечо. – Сейчас не надо. Правда. У меня городская теперь каждый день тут, я ж при ней…

Сверху донёсся крик. Не стон, как днём, а крик, хриплый, на выдохе.

Дэнни закрыл глаза. Постоял так. Потом отступил от двери.

Наверху, в маленькой комнате, на высокой кровати лежал Альберт Фрит. Роан помнила его здоровым: широкий, рыжебородый, он сорок лет чистил канавы по всему Фенну. Теперь от него осталась жёлтая кожа на костях. Простыня сбилась. Руки стали птичьими лапками, сухими, в пятнах, и этими лапками он держался за край кровати и смотрел в потолок.

– Таблетки уже не берут, – сказал Дэнни у неё за спиной. – Доктор обещал в четверг морфий привезти. До четверга…

Он не договорил.

Роан села на край кровати. Достала пузырёк, ложку из кармана. Налила.

– Альберт. Это Роан Клэй. Открой рот.

Старик повернул к ней глаза. Узнал не сразу. Потом губы у него разжались.

Он глотал с трудом. Роан держала ему голову ладонью. Потом налила вторую ложку. Чай растекался по подбородку, она вытирала его краем простыни.

Дэнни стоял в дверях и смотрел, как она поит отца. Не отрываясь.

Через десять минут руки Альберта разжались и легли поверх простыни. Дыхание выровнялось. Взгляд у него прояснился, и он посмотрел на Роан.

– Клэева девочка, – сказал он. – Сайлас как?

– Жив.

– Хорошо. – Он помолчал. Веки опускались. – Рыжая и ко мне приходила. Весной ещё. Сидела вот тут, где ты. Про то лето спрашивала.

Роан не шевельнулась.

– Я ей ничего не сказал, – пробормотал Альберт. – Клэев не сдают.

Он закрыл глаза и уснул.

Роан сидела на краю кровати. Ладонь у неё лежала на одеяле, и она смотрела на неё и не могла убрать.

Что он знает? Что видел той ночью, сорок лет проходя по канавам? Или просто знает, что Клэи берут больше, чем им положено? Или ничего не знает, а говорит так, как говорят все в Морсли про всё?

Спросить было нельзя.

Она подняла глаза. Дэнни стоял в дверях, освещённый лампой. Светлые кудри, ресницы, лицо мальчишеское, растерянное. Она вспомнила, как его, маленького, сажали в церкви на переднюю скамью, прямо под витражом с ягнёнком, чтобы не вертелся. И бабы шептались: гляди, одно лицо. Так и прозвали: Агнец. Он до сих пор краснел, когда кто-нибудь из стариков так его называл.

– Хватит до утра, – сказала Роан и поставила пузырёк на тумбочку. – Утром дашь ещё ложку. Не больше. Больше нельзя.

* * *

Дэнни проводил её вниз. На крыльце остановился, придержал дверь. Ночь стояла серая и сырая, где-то в канаве квакала лягушка.

– Спасибо, Роан.

– Не за что.

Она уже шагнула с крыльца, когда он сказал:

– Роан.

Она обернулась. Дэнни смотрел не на неё, а куда-то ей за плечо, в темноту.

– Городская сегодня про тетрадь спрашивала. Ну, которую Гарнет нашла. – Он сглотнул. – Она говорит, в субботу сама тот комод отодвигала. И за ним ничего не было. Пыль одна.

Роан молчала.

– Она думает, вы врёте, – сказал Дэнни совсем тихо. – Я подумал, вы знать должны.

Лицо у него было несчастное. Он понимал, что сейчас сделал. Полицейский, на дежурстве, рассказывает свидетельнице, о чём думает инспектор.

– Дэнни, – сказала Роан. – Ты меня сегодня не видел.

– Я вас никогда не вижу, Роан, – сказал он. – Вы ж знаете.

И закрыл дверь.

Роан пошла домой. Не задворками, а прямо по улице, мимо тёмного клуба, мимо церкви. Витраж в темноте был чёрный, ягнёнка не видно.

Она думала о городской. Та уже шла по следу. Не по тому, по которому надо, но шла, и шла быстро.

И думала об Альберте. «Клэев не сдают». О Гарнет, которая взяла тетрадь и ничего не спросила. О Мэгги, которая видела Нелл у калитки и промолчала. О Дэнни, который только что предал свою начальницу ради пузырька макового чая.

Пять лет деревня молчала. Может, не знала, может, знала, но молчала. Роан всю жизнь думала, что это Клэи держат Морсли. Что смотритель стоит над полем, над людьми, над их хлебом.

А выходило наоборот. Это Морсли держало её.

Своих не отдают, подумала Роан. Теперь её очередь.