Псы макового поля

Яна Лютая

Псы макового поля

Псы макового поля

Часть I. Борозда

Глава 1

Пятница, 7 июля 2000. До приезда Тью – 28 дней.

Роан вышла из дома без двадцати пять.

Небо висело низкое и серое. Июль, а изо рта шёл пар. Она застегнула куртку до горла, сунула фонарь в карман и пошла по гати к полю. Тарн, отцовский пёс, седой в морде, поднялся с крыльца и потрусил следом.

Морсли стояла в Фенне, на осушенных болотах востока Англии, где поля лежат ниже рек, а дороги идут по дамбам. Триста душ, паб, церковь без своего викария и сорок акров мака.

По краям гать ещё хлюпала, а середина за неделю просохла, и сапоги ступали по твёрдому. Справа тянулась канава. Роан на неё не смотрела. Пять лет не смотрела, и ноги сами держались левее.

Поле начиналось за дамбой. Сорок акров мака, ряд к ряду, коробочки с кулак. Вчера после обеда бабы прошли тут с нуштарами, и теперь на каждой коробочке темнели три косые бороздки, а по ним стоял загустевший за ночь сок. Через час придут сборщики со скребками и банками. До них смотритель должен обойти поле: не лазил ли кто ночью, не срезал ли чужого, не прошла ли где скотина.

Мак в Морсли растили законно. Весь сок до грамма скупал «Брандт», фармацевтическая компания, и делал из него морфин для больниц. Лицензию «Брандт» продлевал на год, после приёмки. Смотритель отвечал перед «Брандтом» за поле: за людей, за сторожей, за надсечку, за то, чтобы ни одна коробочка не ушла на сторону. А сок взвешивали в конторе компании, и у весов сидел их человек. Законно, но тихо. Лицензию Министерство внутренних дел выдало «Брандту» в виде исключения, как опытную программу: сок собирали по-старинному, вручную, надсечкой, потому что так морфин выходил чище. Во всей Англии таких полей было едва больше десятка, и компания очень следила, чтобы о них не писали в газетах.

Отец тридцать лет был смотрителем дренажей, ходил по канавам и шлюзам всего прихода. А когда десять лет назад пришёл «Брандт», компания взяла в смотрители поля его, первого человека в деревне, и Роан при нём. Последние два года, когда у отца сдало сердце, ходила одна. Ей было тридцать девять. Высокая, жилистая, руки в трещинах от сока. Она знала здесь каждую борозду.

Она шла по меже и поглядывала в ряды. Роса на листьях была холодная, штанины быстро намокли до колен.

Тарн вдруг встал. Поднял голову, повёл носом и свернул в мак.

– Тарн. Назад.

Пёс не вернулся. Это было на него не похоже: без команды он в ряды не лез никогда.

Роан выругалась и пошла за ним. В седьмом ряду торчала сломанная коробочка, в девятом ещё две. Дальше стебли были смяты, коробочки сорваны и раздавлены. Кто-то шёл поперёк рядов напрямик и ломал мак.

Тарн стоял в борозде и скулил над чем-то клетчатым.

Сначала Роан подумала: пьяная. Каждое лето кто-нибудь из сезонников напивался и засыпал в рядах, и она гнала их к весам пинками. Злость пришла раньше всего остального.

– А ну подъём! – Она схватила лежащую за плечо. – Ты что, совсем…

Плечо было холодное. Мокрое и холодное, сквозь рубаху.

Роан перевернула её на спину.

Голова мотнулась набок. Рыжие волосы прилипли ко лбу. Глаза были приоткрыты и смотрели мимо Роан, в серое небо. На щеке и на губах была земля.

Нелл Прайс.

Роан отдёрнула руки и села прямо в борозду. Поле качнулось. Она упёрлась ладонями в землю и сидела, пока оно не встало на место. Во рту стало кисло. Она сглотнула раз, другой.

Тарн подполз и ткнулся носом ей в локоть.

– Тихо, – сказала она псу. Голос был чужой.

Нелл Прайс, сезонница. В мае она нанялась на прополку, а с начала сбора сидела у весов в конторе и записывала за сборщиками вес. Двадцать три года.

Роан заставила себя посмотреть ещё раз. Рубаха промокла насквозь, джинсы тоже. Волосы на затылке слиплись в тёмный ком. Возле плеча из земли торчало горлышко бутылки из-под джина. Голова лежала у межевого столба «Брандта», бетонного, с выбитой буквой «Б». Угол столба был тёмный.

Она взяла Нелл за запястье. Пульса не было. Она знала, что его не будет, но держала пальцы и считала до двадцати. Руки тряслись, она сбивалась и начинала заново.

Потом отпустила и вытерла ладонь о штанину. Вытирала долго.

Мокрая, подумала она. В сухой борозде.

Мысль мелькнула и ушла. На её место встала другая.

Во вторник Нелл пришла к ней во двор.

Роан чинила калитку: нижняя петля разболталась, и калитка скребла землю. Она стояла на коленях с отвёрткой, когда на дорожку легла тень.

– Смотритель.

Роан не подняла головы. Довернула шуруп.

– Весы в конторе. До шести.

– Я не за весами.

Нелл обошла калитку и встала так, чтобы Роан её видела. Руки в карманах куртки, подбородок вздёрнут. Глаза злые и усталые.

– Я знаю, Клэй. Про то лето. Всё знаю.

Роан положила отвёртку на столбик. Медленно поднялась, отряхнула колени.

– Ты с утра пьяная, девка?

– Я трезвая. – Нелл усмехнулась одной стороной рта. – Трезвей тебя.

– Тогда иди работай.

– Признайся сама. – Нелл вынула руки из карманов. Пальцы у неё подрагивали, и она сжала их в кулаки. – До приёмки. Иначе я расскажу Тью. И в газету напишу. Мне терять нечего.

Роан смотрела на неё и молчала. Где-то за домом отец кашлял – долго, с сипом.

– Говори кому хочешь, – сказала Роан.

Нелл постояла ещё. Губы у неё дрогнули, она прикусила нижнюю. Потом развернулась и пошла к дороге. У столба обернулась.

– Он мне про тебя писал, – сказала она. – В каждом письме.

И ушла.

Роан до вечера чинила калитку. Петлю она так и не закрепила.

* * *

Теперь эта девка лежала в её поле.

Если она пришла сюда сама – пьяная, с бутылкой, в темноте, – и упала, значит, всё. Тело увезут в Слифорд, напишут бумагу, через месяц никто не вспомнит, как её звали. И то, что она знала, уйдёт с ней в землю.

А если не сама – приедут из города. Станут спрашивать, с кем она ссорилась. И кто-нибудь вспомнит, что во вторник рыжая стояла у калитки Клэев.

И ещё. Через двадцать восемь дней приедет Тью, инспектор «Брандта». Четвёртого августа, как каждый год, с весами и счётчиками. «Брандту» не нужна мёртвая девка на поле с лицензией. «Брандт» за меньшее уходил из деревень. Уйдёт «Брандт» – не будет работы ни у кого в Морсли. Ни у Мэгги Хоулт, которая одна тянет дочь. Ни у Финчей. Ни у Паев с их пятерыми.

Роан поднялась не сразу. Ноги плохо слушались.

Она огляделась. Ряды, дамба, серое небо. Ни души.

Она ничего не тронула. Повернулась и пошла к конторе – сначала шагом, потом быстрее.

* * *

Контора «Брандта» стояла в конце дамбы: кирпичная коробка, весы под навесом, решётки на окнах. Ключ у Роан был на общей связке. Она дважды не попала в скважину.

Внутри пахло мышами и табаком Восса, управляющего. Телефон стоял на его столе, чёрный, с треснутой трубкой. Роан набрала три девятки.

– Служба экстренной помощи. Какая служба вам нужна?

– Полиция. – Голос даже не дрогнул, она сама удивилась. – И скорая. В поле мёртвая девушка.

– Где вы находитесь?

– Морсли. Маковое поле «Брандта», за дамбой. Я смотритель. Клэй.

– Вы уверены, что она не дышит?

– Уверена. Она холодная.

– Вы её трогали?

– Перевернула. Думала, пьяная спит. Потом пульс искала.

– Больше ничего не трогайте. Встретьте машину у въезда и никого к ней не подпускайте.

Роан положила трубку. Посидела. Над столом Восса висел календарь с трактором, и на нём красным фломастером было обведено четвёртое августа. Поверх Восс написал: «ТЬЮ».

Она встала и вышла.

У ворот уже стояли первые сборщики. Мэгги Хоулт с дочерью, обе в резиновых перчатках, с ведёрками. Чуть поодаль курили братья Финч.

– Чего не отпираешь, Клэй? – крикнула Мэгги. – Сок стынет.

– Домой идите. Сегодня сбора не будет.

– Это ещё почему?

– В поле мёртвая. Рыжая, с весов.

Мэгги поднесла руку ко рту и так и оставила. Дочь вцепилась ей в рукав.

Старший Финч бросил окурок и затоптал.

– Пила, что ли?

– Бутылка рядом лежит, – сказала Роан.

И услышала, как это прозвучало. Она не соврала. Бутылка лежала.

– Ну я ж говорил, – Финч сплюнул. – Приезжая. Шлялась по ночам.

К половине шестого у ворот стояло человек пятнадцать. Говорили вполголоса, тянули шеи в сторону поля. Кто-то побежал за Воссом. Роан стояла поперёк дороги и никого не пускала.

По дамбе затрещал мотоцикл. Кол Дарби подкатил к самым воротам, заглушил мотор и снял шлем. Одиннадцать лет они с Роан жили вместе.

Он оглядел толпу, потом Роан.

– Что тут?

– Нелл Прайс. В девятом ряду.

Кол помолчал. Потёр ладонью щетину на подбородке.

– Сама?

– Не знаю. Бутылка там. И головой об столб.

– Ну. – Он кивнул. – Ну значит, сама.

Он развернулся к людям, и голос у него стал другой – спокойный, хозяйский.

– Так. Расходимся. Полиция приедет – кого надо, позовут. Мэгги, девчонку уведи, нечего ей тут. Финч, ты тоже.

Люди слушались его. Всегда слушались. Мэгги потянула дочь к домам, братья Финч побрели следом, оглядываясь.

Кол вернулся к Роан, стянул с себя куртку и накинул ей на плечи. Куртка была тёплая.

– Ты ледяная.

Он встал рядом, плечом к её плечу. Так и стояли.

Патрульная машина из Слифорда пришла в десять минут седьмого. Из неё вылез Дэнни Фрит, Альбертов сын, в полицейской форме и с блокнотом. Роан помнила его мальчишкой. За ним вылез грузный седоусый сержант, которого она не знала. Роан провела их по меже до девятого ряда. Дэнни посмотрел в борозду и отвернулся. Сержант отвёл его в сторону и что-то тихо сказал. Потом они натянули бело-синюю ленту от столба к столбу.

Скорая пришла следом. Фельдшер присел над Нелл, пощупал шею, глянул на часы.

– Шесть двадцать четыре, – сказал он сержанту. – Констатирую.

И ушёл курить к машине.

В семь у ворот остановилась белая машина. Из неё вышла женщина в светлом плаще, невысокая, очень бледная, с коротко стриженными чёрными волосами. На ней были городские туфли, и на первом же шаге по меже она ушла в землю по щиколотку. Поморщилась, но пошла дальше.

У ленты она присела над Нелл и долго не вставала. Смотрела на мокрый рукав. Потом на столб. Потом на её руки: рукава рубахи были закатаны выше локтя. На руки она смотрела дольше всего.

Затем поднялась, отряхнула плащ и пошла к Роан.

– Инспектор Ананд, уголовный розыск Слифорда. – Она не протянула руки. – Вы её нашли?

– Я.

– Во сколько?

– Без чего-то пять. Обход.

– И сразу позвонили?

– Сразу. Из конторы. – Роан кивнула на дамбу. – Ближе телефона нет.

– Значит, минут двадцать она лежала тут одна.

Роан пожала плечами.

– Я её перевернула. Думала, пьяная спит.

Ананд подняла глаза.

– Перевернули, – повторила она.

– Я ж не знала. – Роан сунула руки в карманы куртки. – Каждое лето кто-нибудь в рядах отсыпается.

Ананд ничего не ответила.

Ананд записала в блокнот. Писала она быстро, мелко, не глядя на страницу. Глаза у неё были тёмные и внимательные.

– Вы её знали?

– Видала. На весах сидела.

Ананд чуть свела брови.

– На каких весах?

Роан не сразу поняла вопрос. Тут все знали, какие весы.

– В конторе «Брандта». – Она кивнула на дамбу. – Сборщики по утрам сок сдают. Она взвешивала и в журнал писала.

– Сок, – повторила Ананд. Посмотрела на ряды коробочек, потом снова на Роан. – Маковый.

– Ну а какой.

Ананд коротко что-то записала и подчеркнула.

– И всё?

– И всё.

Ананд кивнула, закрыла блокнот и пошла обратно к ленте.

Роан смотрела ей в спину. Куртка Кола давила на плечи.

Вот и соврала, подумала она. С первого же слова.

Глава 2

Пятница, 7 июля 2000. До приезда Тью – 28 дней.

Пейджер запищал в шесть тридцать одну. Вивьен Ананд не спала.

Она вообще плохо спала последние восемь месяцев, с тех пор как её перевели в Слифорд. Лежала на спине и смотрела, как светлеет потолок. Квартира над прачечной, две комнаты, чужая мебель. У стены стоял чемодан, который она так и не разобрала до конца.

Она села, взяла пейджер с тумбочки. Номер дежурной части. Пошла в коридор к телефону босиком.

– Ананд.

– Доброе утро, мэм. – Дежурный жевал что-то и не скрывал этого. – Морсли, маковое поле за дамбой. Молодая женщина, мёртвая. Рана на голове, рядом бутылка. Сержант Пул просит уголовный розыск.

– Морсли – это где?

– Миль двенадцать на восток. Там одна дорога, по дамбе, не промахнётесь.

– Кто нашёл?

– Смотритель поля. Клэй.

Ананд прижала трубку плечом и уже натягивала джинсы.

– Скажите Пулу, чтоб никого к телу не пускал. Еду.

Через восемь минут она сидела в машине. Белая «Астра», служебная, с прожжённым сиденьем. Ананд закурила на первом светофоре и опустила стекло.

В Линкольне её бы на такой вызов не послали. В Линкольне у неё был свой отдел и своё имя. Потом в камере на Уэст-Парад умер человек, которого она допрашивала. Управление по жалобам на полицию её оправдало. А через месяц её перевели сюда, в сельский розыск, разбирать кражи тракторов и драки у пабов. Никто не сказал, что это наказание. Это все и так понимали.

За Слифордом кончились деревья.

Ананд в Фенне бывала, но каждый раз заново удивлялась. Земля лежала плоская до самого края, серая под серым небом. Дорога шла по насыпи, и поля были ниже неё. Вдоль дороги тянулись канавы с чёрной стоячей водой. Редкие фермы стояли далеко друг от друга, и у каждой – тополь. Других деревьев тут не сажали.

В июле Ананд пришлось включить печку.

* * *

Морсли она нашла по патрульной машине. Деревня стояла на гряде чуть выше полей: два десятка кирпичных домов, паб с выцветшей вывеской, церковь с квадратной башней. За дамбой начинался мак.

Ананд никогда не видела столько мака сразу. Ряды уходили к горизонту, коробочки стояли плотно, сизые, в косых надрезах. В воздухе висел горький запах.

У ворот стояли люди. Ананд видела, как они замолчали, когда она вышла из машины, и как проводили взглядом её туфли.

Туфли были городские. На первом же шаге по меже она ушла в землю по щиколотку.

У ленты её ждал сержант Пул, грузный, седоусый. Он был из Слифорда, в Морсли бывал редко и здешних почти не знал.

– Нелл Прайс, мэм. Сезонница, приезжая. Сидела у них на весах. Нашла смотритель около пяти, позвонила из конторы. Фельдшер констатировал в шесть двадцать четыре.

– Её трогали?

Пул помялся.

– Смотритель перевернула. Говорит, думала, пьяная спит.

– Говорит, – повторила Ананд.

Она надела перчатки и присела над телом.

Девушка лежала на спине, лицом в небо. Рыжая, с веснушками, совсем молодая. На губах земля. Ананд тронула рукав клетчатой рубахи. Мокрый. Она наклонилась ниже. Ткань пахла стоячей водой и тиной.

Она потрогала землю в борозде. Сухая, комками.

Голова лежала у бетонного межевого столба. Затылок был разбит, волосы слиплись от крови, и на углу столба темнело пятно. Всё сходилось: пьяная, упала, ударилась. Ананд это не понравилось. Слишком гладко сходилось.

Рукава мокрой рубахи были закатаны выше локтя. На белой коже, чуть выше сгиба, темнели четыре пятна в ряд, свежие, синевато-красные. Ананд обошла тело и посмотрела на другую руку, не трогая. Там было то же самое.

Ананд долго сидела на корточках. Колени затекли.

Потом она поднялась и пошла вдоль сломанных рядов. Кто-то шёл через мак напрямик, рвал коробочки горстями и топтал стебли. След шёл от дальнего края поля, оттуда, где за ивами угадывалась какая-то дорога.

– Сержант. Что там?

– Старая дорога, мэм. Ею мало кто ездит. К озеру ведёт.

– К озеру, – сказала Ананд.

Она вернулась к воротам. Смотритель стояла там, где Пул её оставил.

Высокая женщина лет сорока, сухая, обветренная. Руки рабочие, в трещинах, но ногти коротко острижены и чистые. Мужская куртка на плечах, явно с чужого плеча. У её ног лежал старый седой пёс и не сводил с Ананд глаз.

Рядом стоял мужчина, крупный, спокойный, со щетиной. Ананд заметила, что деревенские у ворот всё время поглядывают на него. Он чуть кивал, и они расходились. Не на смотрителя смотрели – на него.

Разговор со смотрителем вышел короткий. Нашла, позвонила, перевернула. Знала покойную: «Видала. На весах сидела». Ответы короткие, глаза в сторону.

Врёт, подумала Ананд. Не знаю ещё в чём, но врёт.

На обратном пути к ленте она остановила молодого констебля, того, розовощёкого. Он стоял у столба с планшетом и записывал всех, кто входил за ленту.

– Как вас зовут?

– Фрит, мэм. Дэнни Фрит. – Он снял фуражку, и Ананд впервые его разглядела. Светлые кудри, белая кожа, ресницы длинные, а глаза голубые и совершенно ясные, без единой мысли о плохом. Красивый, подумала Ананд. В полиции от такой красоты одни неприятности.

– Дэнни, вызовите криминалистов из Линкольна. Фотограф, следы, всё. Ленту отодвиньте на двадцать ярдов, вот до той межи. И проход к телу один, по этой борозде. Больше никто не ходит.

Дэнни записывал, шевеля губами.

– Мэм, а если сержант скажет…

– Сержант скажет то же самое. – Ананд впервые за утро улыбнулась. – Идите.

* * *

Управляющий пришёл в восьмом часу. Рыхлый мужчина за пятьдесят, в светлой рубашке и чистых ботинках. Ботинки он берёг: шёл по меже на цыпочках, раскинув руки.

– Гидеон Восс. Управляющий «Брандта». – Он протянул влажную ладонь. – Инспектор, какое несчастье. Какое несчастье. Девочка у нас работала. Хорошая девочка.

– Вы её хорошо знали?

– Ну… – Восс вытер лоб платком. – Она сидела на весах. Аккуратная. Цифры писала чисто.

Он посмотрел за ленту, на белые фигуры криминалистов, которые только что подъехали, и понизил голос.

– Инспектор, я понимаю, порядок. Но вы мне скажите, когда снимете ленту? Сок на этих рядах со вчерашнего вечера. Если его сегодня не собрать, он засохнет, и всё. Это деньги. Люди без денег останутся.

– Не сегодня.

– А завтра?

– Посмотрим.

Восс сложил платок, развернул и сложил снова.

– Через четыре недели приёмка. Приедет инспектор компании. Если «Брандт» решит, что у нас тут… – Он не договорил. – Вы не отсюда. Вы не знаете, как тут было до мака. Тут ничего не было. Совсем ничего.

– Мне нужен телефон, – сказала Ананд.

* * *

Телефон стоял в конторе, на столе Восса. Восс отпер дверь и остался на пороге. Ананд посмотрела на него. Он вспомнил, что у него дела у весов, и вышел. Дверь была стеклянная. Ананд видела его спину.

Она набрала Линкольн.

Дежурным по тяжким преступлениям в эту неделю был детектив-суперинтендант Мерсер. Он взял трубку на шестом гудке.

– Мерсер.

– Сэр, это Ананд. Слифорд.

Пауза. Она слышала, как он сел поудобнее.

– Ананд. Слушаю.

– Морсли, маковое поле. Женщина двадцати трёх лет, черепная травма. Лежит у бетонного межевого столба, на углу кровь. Я объявляю смерть подозрительной. Мне нужен судебный патологоанатом из списка Хоум-офиса. Сегодня.

– Что рядом с ней было? Бутылка, шприц?

– Бутылка из-под джина.

– Пьяная сезонница ударилась о столб. – Мерсер вздохнул. – Ананд, у меня в Линкольне двое мёртвых в квартире над букмекерской, вся бригада там. Это дело коронера. Обычный патанатом, обычное вскрытие.

Ананд прислонилась к столу. На стене висел календарь с трактором. Четвёртое августа обведено красным, и поверх подписано: «ТЬЮ».

– Сэр, у неё одежда мокрая насквозь. Борозда сухая, дождя не было неделю. От неё пахнет тиной. Она откуда-то из воды пришла, ночью, одна, без полотенца и без сумки. И у неё на обеих руках синяки выше локтя. Свежие. От пальцев.

Мерсер молчал.

– Кто-то держал её за руки, сэр. Крепко. А через несколько часов она мёртвая, – сказала Ананд.

– Или свалилась пьяная в канаву, а синяки ей кавалер на танцах поставил. Там у вас канав больше, чем дорог.

– Тогда пусть это скажет патологоанатом. Не я и не вы.

Опять пауза. Она слышала, как он постукивает ручкой по столу.

– Людей не дам, – сказал Мерсер. – Ни одного. Хочешь – веди сама, со своим слифордским констеблем. Патологоанатома вызову. Но запомни, Ананд. Если это пустышка, если девка просто упала… Второй раз я тебя прикрывать не стану.

– Я знаю.

– Ты знаешь, – повторил он и положил трубку.

Ананд постояла с гудящей трубкой в руке. Потом опустила её на рычаг.

Руки у неё были холодные. Она сунула их в карманы плаща и вышла.

Над полем висело всё то же серое небо. Криминалисты в белом ходили по борозде. Фотограф щёлкал вспышкой. Восс стоял у весов и смотрел на неё, комкая платок.

У ворот стояла смотритель с собакой. Мужчины рядом уже не было. Она смотрела прямо на Ананд и не отводила глаз.

Ананд выдержала этот взгляд. Первой отвернулась смотритель: нагнулась к псу и стала трепать его по седой голове.

Ананд посмотрела на свои туфли. Глина на них подсохла и пошла трещинами.

В Слифорде надо будет купить сапоги.

Глава 3

Пятница, 7 июля 2000. До приезда Тью – 28 дней.

Патологоанатом приехал в одиннадцатом часу, из Лестера. Пожилой, лысый, в зелёных резиновых сапогах, которые он достал из багажника и надел, сидя на крыле машины. Сапоги у него были свои. Роан это отметила.

Он долго сидел над Нелл. Что-то говорил городской, та записывала. Фотограф щёлкал. Потом двое в тёмных костюмах принесли носилки и мешок.

Роан стояла у ворот. Кол давно увёл людей, а она не уходила.

Нелл пронесли мимо неё в мешке на молнии. Носильщики шли осторожно, по одной борозде, как велела городская. Фургон похоронной конторы, тёмно-серый, без надписей, развернулся у ворот и пошёл по дамбе к Слифорду. Роан смотрела ему вслед, пока он не стал точкой.

Тарн сидел у её ноги и тоже смотрел.

– Смотритель.

Роан обернулась. Городская стояла рядом. Плащ у неё был в земле до колен.

– Ваш управляющий говорит, сок пропадёт.

– Пропадёт. Ему один день сидеть. Завтра засохнет на коробочке, его уже не соскрести.

Ананд посмотрела на поле. Смотрела долго, и по лицу ничего нельзя было понять.

– Дальние ряды, за той межой, можете собирать. Сюда – никто. Лента стоит, пока я не скажу.

– Поняла.

– И ещё. – Ананд достала блокнот. – В шесть я жду вас в клубе. Нужно записать ваши показания. Полностью.

– Я уже всё сказала.

– Полностью, – повторила Ананд и пошла к машине.

Восс уже бежал к Роан по меже, расставив руки. Он слышал.

* * *

К двум часам сборщики вышли на дальние ряды. Сок был уже тугой, тёмно-бурый, скребки шли по нему с трудом. Бабы ругались вполголоса. Кол ходил между рядами и показывал, где брать.

В три понесли к весам.

Весы стояли под навесом у конторы: железная платформа, гири, рядом стол с журналом. На столе лежал карандаш, остро заточенный. Нелл всегда точила его ножом, сама, и стружку собирала в ладонь.

Восс подошёл к Роан у ворот, вытирая лоб. Попросил посидеть на весах, пока «Брандт» не пришлёт замену: больше некому, остальные путают граммы. Роан села на её место.

Она открыла журнал. Почерк был круглый, аккуратный, буквы стояли одна к одной. Фамилия, вес банки, вес чистого сока, подпись сборщика. Последняя страница: четверг, шестое. Последняя строчка в шесть вечера: «Финч Д. – 214 г». Ниже Нелл провела черту по линейке, как делала каждый вечер, и написала итог за день.

Роан смотрела на эту черту. Карандаш в руке не двигался.

– Клэй. Ты будешь писать или нет?

Перед весами стояла Мэгги Хоулт с банкой. Роан взяла банку, поставила на платформу, сдвинула гирю.

– Сто восемьдесят шесть.

– Чего так мало?

– Сколько собрала.

– Двести было бы, если б с утра. – Мэгги вытерла руки о фартук. – Засох, пока они там своё делали.

За ней встали другие. Женщины ставили банки на край стола и не уходили. Говорили, будто между собой, но громко, чтобы Роан слышала.

– Пила она. Я сама видала, в пабе джин брала, бутылкой.

– Приезжая. Им что, им терять нечего.

– Ночами шлялась. Дженни моя говорит, к озеру бегала купаться. Голая, говорит.

– Ну уж голая.

– А чего мокрая тогда лежала?

Помолчали.

– А в четверг они с Воссом в конторе орали, – сказала младшая Финч. – Я мимо шла. Дверь закрыта, а слышно.

– Из-за чего?

– Почём я знаю. Она орала, он орал.

– Восс-то при чём. Сама упала. Пьяная, в темноте. Об столб.

– Об столб, – согласились сзади.

Роан взвешивала и писала. Она никого не поправляла. Кивала, когда к ней поворачивались. Версия складывалась сама, слово к слову, без неё. Роан не мешала. Она смотрела на банки на краю стола и считала, кто на них живёт. Мэгги с дочерью. Финчи и их лежачая мать. Паи, семь ртов на одну надсечку. Пусть говорят: пьяная, сама. Пусть так и будет.