Псы макового поля

– А Молли где? – спросил кто-то.

– Дома ревёт. Подружки ж были.

– Не до работы ей.

Старший Финч поставил последнюю банку и заглянул через плечо Роан в журнал.

– Сколько за день?

Роан сложила столбик.

– Тридцать восемь кило четыреста. С дальних рядов только.

Финч присвистнул.

– Да хоть со всего поля. В прошлом году в эту пору по семьдесят в день выходило.

– В прошлом году апрель сухой был.

– Тью таких цифр не любит, – сказал Финч и ни на кого не посмотрел.

Все замолчали. Про Тью вслух не говорили. Все и так помнили, что до приёмки четыре недели.

Люди начали расходиться. Мэгги Хоулт задержалась. Она взяла свою пустую банку, повертела в руках и поставила обратно.

– Во вторник-то, – сказала она тихо, – она у вашей калитки стояла. Я из лавки шла…

– Мэгги. – Кол подошёл со стороны конторы, с ведром в руке. Сказал спокойно, без нажима. – Тебя Дженни зовёт. Вон, у ворот машет.

Мэгги оглянулась на ворота. Никакой Дженни там не было. Она посмотрела на Кола, потом на Роан. Потом опустила глаза, взяла банку и ушла.

Кол поставил ведро и ушёл тоже.

Роан сидела над журналом. Мэгги видела, думала она.

* * *

Дом Клэев стоял на краю деревни, последним перед дамбой. Кирпичный, низкий, с шиферной крышей. Отец родился в нём, и дед.

Отец сидел у печи. Июль, а он топил и сидел в пальто, ноги укрыты пледом. Последние два года он мёрз всегда. Лицо у него стало серое, губы синеватые. Доктор из Слифорда говорил про сердце и выписывал таблетки, а отец их ел горстью и не верил.

Тарн прошёл к нему и лёг у ног. Отец опустил руку и нашёл псу загривок, не глядя.

Роан поставила чайник.

– Слыхал, – сказал отец.

– Вся деревня слыхала.

Он помолчал. Дышал он тяжело, с присвистом.

– Это та, рыжая? Что во вторник приходила?

Роан стояла к нему спиной. Смотрела, как закипает чайник.

– Она.

– Сама упала?

– Говорят, сама.

– Говорят, – повторил отец.

Чайник засвистел. Роан сняла его, налила две чашки, отцу положила три ложки сахара. Поставила на табурет у его руки.

Отец на чай не смотрел. Он смотрел на неё.

– Городская тебя звала?

– В шесть. Показания писать.

Он кивнул. Пальцы на загривке у Тарна медленно перебирали шерсть.

– Не ври им лишнего, – сказал отец. – Чем меньше врёшь, тем меньше помнить.

Роан подняла глаза. Отец уже отвернулся к огню.

Она хотела спросить, что он знает. Что он слышал во вторник за домом. Она открыла рот и закрыла.

Хлопнула дверь. Вошёл Кол, снял сапоги у порога, повесил куртку. Подошёл к отцу, тронул его за плечо.

– Как вы, Сайлас?

– Жив пока.

– Вот и хорошо.

Кол сел за стол, отломил хлеба. Роан поставила перед ним чашку.

– Ты где с утра был? – спросила она. – Встала, а тебя нет.

– Верши на старом канале проверял. – Он жевал. – Угорь пошёл. Три штуки взял, в погребе лежат.

– Рано.

– Не спалось. – Кол поднял на неё глаза и улыбнулся. – Ты храпишь.

– Я не храплю.

– Ещё как.

Отец у печи хмыкнул. Кол подмигнул ему. Роан сама не заметила, как улыбнулась.

В половине шестого она надела чистую рубашку и пошла в клуб.

* * *

Клуб в Морсли был один: длинный сарай с жестяной крышей рядом с церковью. Здесь играли свадьбы, поминки, раз в месяц крутили кино. Пахло мастикой для пола и пылью. Стулья стояли штабелями вдоль стены, у сцены – старое пианино под чехлом.

Городская поставила посреди зала стол и три стула. На столе лампа, пепельница, стопка бланков. Дэнни Фрит сидел с ручкой наготове. Ананд стояла у окна и курила.

– Садитесь, миссис Клэй.

– Мисс.

– Мисс Клэй. – Ананд затушила сигарету и села напротив. – Констебль запишет ваши показания с ваших слов. Потом вы прочтёте и подпишете каждую страницу. Если что-то не так, скажете, исправим.

Роан кивнула. Руки она положила на колени, под стол.

Начали с простого. Имя, возраст, адрес. Кем работает. Сколько лет смотритель. Дэнни писал медленно, крупно, иногда переспрашивал, как пишется.

Потом утро. Во сколько вышла, каким путём шла. Где увидела сломанный мак. Как нашла. Что трогала.

– Вы её перевернули, – сказала Ананд. – Зачем?

– Думала, пьяная спит.

– Часто у вас пьяные в поле спят?

– Каждое лето. Сезонники.

– Она была пьющая?

Роан помедлила.

– В пабе джин брала. Люди видели.

– А вы видели?

– Я в паб не хожу.

Дэнни писал. Ананд ждала, пока он допишет, и смотрела на Роан. Смотрела спокойно, не моргая.

– Когда вы последний раз видели Нелл Прайс живой?

– В четверг. На весах. Она в шесть журнал закрыла.

– А после шести?

– Не знаю. Я домой пошла.

– Она когда-нибудь бывала у вас дома?

Роан смотрела на лампу. Свет был жёлтый, и в нём кружилась мошка.

– Нет.

– Ни разу?

– Ни разу.

Дэнни записал. Ручка у него скрипнула.

– Хорошо. – Ананд откинулась на стуле. – Прочтите.

Дэнни протянул ей три листа. Сверху на первом было отпечатано: заявление свидетеля. Ниже мелко, длинной строкой: что показания правдивы, насколько ей известно, и что она понимает: если в них есть заведомая ложь, её могут привлечь к суду.

Роан прочла эту строку дважды. Потом прочла всё остальное. Слова были её, а почерк чужой, крупный, мальчишеский.

– Всё так?

– Так.

– Подпишите. Внизу каждой страницы.

Дэнни подал ручку. Роан расписалась на первой странице. На второй. На третьей.

Рука не дрогнула. Она сама удивилась.

Ананд собрала листы, постучала ими о стол, выравнивая края.

– Вскрытие завтра утром, в Линкольне, – сказала она. – Я, наверное, к вам ещё приеду.

– Приезжайте.

Роан встала, задвинула стул и пошла к двери. Шаги в пустом зале звучали громко.

На улице стояли серые сумерки. Небо так и не разошлось за весь день. У крыльца клуба курила Мэгги Хоулт. Увидела Роан, затянулась и отвернулась.

Роан прошла мимо. Мэгги смотрела в сторону поля.

До дома было триста шагов. Роан шла и считала их, чтобы ни о чём не думать.

Глава 4

Суббота, 8 июля 2000. До приезда Тью – 27 дней.

Морг больницы графства был в подвале. Ананд спустилась по лестнице, и с каждым пролётом становилось холоднее. Внизу пахло хлоркой.

Доктор Хейл был уже в зелёном халате и фартуке. Без сапог и без машины он казался меньше. Рядом стояли эксперт по вещдокам с пакетами и бирками и офицер коронера, пожилая женщина с папкой.

– Инспектор. – Хейл кивнул. – Начнём, если вы не против. У меня в два ещё один в Ноттингеме.

Нелл лежала на стальном столе под простынёй. Хейл отвернул простыню.

Ананд видела вскрытия и раньше. Она встала у стены, сложила руки на груди и смотрела не на тело, а на руки Хейла. Так было легче.

– Если станет дурно, раковина слева, – сказал Хейл, не оборачиваясь. – Хотя ваши почему-то всегда бегут к правой. Там ведро для органов.

Он работал медленно и говорил размеренно, для диктофона, который висел над столом. Ананд записывала то, что было нужно ей.

Рост сто шестьдесят два. Вес пятьдесят один. Здоровая молодая женщина.

На левом запястье, с внутренней стороны, маленькая синяя татуировка: две буквы, «J.T.». Старая, расплывшаяся по краям. Сделана не в салоне, иглой и тушью.

Ананд записала.

На плечах, чуть выше локтя, с обеих сторон, по четыре округлых кровоподтёка в ряд. С внутренней стороны ещё один, крупнее.

– Пальцы, – сказал Хейл. – Четыре снаружи, большой изнутри. Кто-то держал её спереди, обеими руками. Крепко.

– Когда?

– Незадолго до смерти. Или за сутки. – Он посмотрел на неё поверх очков. – Не просите у меня часов, инспектор. По цвету синяка возраст вам честно никто не скажет. Кто скажет – врёт.

На ладонях и под ногтями был засохший тёмный налёт. Хейл соскрёб его в пакетик.

– Маковый сок, полагаю. Она его руками трогала. Много.

Ананд вспомнила сломанные ряды. Мак ломала сама Нелл. Значит, через поле она шла на своих ногах, живая.

Потом голова.

Хейл работал долго. Ананд смотрела на кафель над его плечом.

– Два удара, – сказал он наконец. – Затылок, почти в одно место. Первый слабее, ссадина, ушиб. Второй сильнее и под другим углом. Здесь вдавленный перелом. Он и убил.

– О столб?

– Форма подходит к углу столба. Оба удара.

– Два раза об один угол.

– Да.

Ананд опустила блокнот.

– Доктор. Люди падают один раз.

– Обычно один. – Хейл выпрямился и потёр поясницу. – Пьяный человек может удариться, встать, сделать шаг и упасть снова. Я такое видел.

– Здесь так было?

Он долго молчал.

– Маловероятно, – сказал он. – Второй удар сильнее первого. После первого она, скорее всего, была оглушена. Подняться и упасть с такой силой ей было бы трудно. Но исключить я не могу. И на суде не исключу.

Воды в лёгких не было. Она не тонула. А в волосах, у корней, Хейл нашёл зелёную слизь и мелкие листочки ряски. Эксперт упаковал их отдельно.

– Пресная вода. Стоячая. – Хейл показал на свет пинцетом. – Отправим ботанику, он скажет, канава это или пруд. Недели через три.

Желудок пах джином. Еды почти не было.

– Кровь на алкоголь уйдёт в лабораторию. Тоже недели две-три.

– Время смерти?

– Между полуночью и тремя. Ночь была холодная, это сдвигает. Точнее не скажу.

Последнее он сказал, не поднимая головы:

– Изнасилования не было. Никаких следов.

Ананд кивнула. Она сама не знала, что ждала этого ответа, пока не услышала его.

Хейл накрыл Нелл простынёй до подбородка. Посмотрел на её лицо.

– Молоденькая, – сказал он и стянул перчатки.

* * *

Таксофон висел в коридоре у лифта. Ананд набрала Мерсера и, пока шли гудки, считала монеты на ладони.

– Мерсер.

– Это Ананд. Вскрытие закончено.

– Ну? – Мерсер жевал. Суббота, он обедал. – Что там у Хейла?

– Два удара в затылок, об один угол столба. Второй сильнее. Хейл говорит, упасть дважды маловероятно, но исключить не может. И синяки на обеих руках, от пальцев.

Мерсер перестал жевать. – Синяки когда поставлены?

– Хейл не знает. Говорит, по цвету не определить.

– Вот именно. – Мерсер чем-то звякнул. – Ананд. «Маловероятно» – это не доказательство. С этим в прокуратуру не пойдёшь. С этим даже ко мне не надо ходить.

Ананд прижалась лбом к холодной стене рядом с таксофоном.

– Я не закрываю дело.

– А я тебя не прошу. Коронер в понедельник откроет дознание и отложит до твоего результата. Ищи.

Ананд выпрямилась.

– Сэр, мне нужен человек. Хотя бы на неделю. Обойти деревню, опросить всех.

– У тебя есть Фрит.

– Фрит местный. Он им всем свой.

– Тем лучше, ему больше расскажут. – Мерсер помолчал. – Ананд, в управлении про тебя помнят. Каждую неделю кто-нибудь спрашивает, как там Ананд в своём болоте. Если ты сейчас раздуешь дело из пьяной девки и оно лопнет, спрашивать перестанут.

В трубке пискнуло: кончались деньги. Ананд сунула последнюю монету.

– А если не лопнет?

– Тогда приходи ко мне с тем, кто держал её за руки. – Голос у него стал мягче. – Найдёшь – поговорим.

Он положил трубку.

Ананд повесила свою. Постояла. Мимо прокатили каталку, пустую, с серой простынёй.

Она пошла к машине.

* * *

В Морсли она приехала в третьем часу. Дэнни Фрит ждал у калитки маленького кирпичного дома в конце улицы. Он был в форме, фуражку держал в руках и мял козырёк.

Дверь открыла хозяйка, вдова Гарнет. Маленькая, сухая, в переднике. Она посмотрела на Ананд, потом на Дэнни, и лицо у неё немного оттаяло.

– Дэнни, сынок. Проходи. Отец как?

– Так же, миссис Гарнет. Спасибо.

Ананд остановилась на пороге.

– Отец болен, констебль?

Дэнни покраснел.

– Да, мэм.

– Чем?

– Рак. – Он сказал это просто. – Врачи говорят, до осени. Я потому и попросился в Слифорд, чтоб рядом.

– Сочувствую.

– Спасибо, мэм.

Ананд кивнула и пошла за Гарнет по узкой лестнице. Думала она о другом. Её единственный констебль был им свой. Все в этой деревне знали его с пелёнок и звали сынком.

Комната Нелл была под крышей. Скошенный потолок, маленькое окно на поле, железная кровать, комод, стул. На стуле висела куртка, та самая, в которой Нелл, по словам смотрителя, приходила на весы.

Вещей было мало. Двое джинсов, свитера, бельё, кроссовки. Косметичка с дешёвой тушью. Зубная щётка в стакане. Спортивная сумка под кроватью, пустая.

Ни фотографий, ни писем.

– Она так жила? – спросила Ананд у Гарнет.

Вдова стояла в дверях и теребила передник.

– Так и жила. Тихая была. Платила вперёд.

– Друзья к ней ходили?

– Молли Пай. Больше никто.

Дэнни тем временем снял матрас и поставил его к стене. Под матрасом на сетке лежал коричневый конверт.

– Мэм.

Ананд взяла конверт за угол. Внутри были деньги. Двадцатки, новые, перетянутые резинкой. Она пересчитала на кровати. Двадцать бумажек.

– Четыреста фунтов, – сказала она.

Дэнни присвистнул и тут же смутился.

– Сколько ей платили на весах? – спросила Ананд.

– Сто двадцать в неделю, – тихо сказала Гарнет. – Она мне говорила.

Ананд положила конверт в пакет для улик. Дэнни написал бирку.

В кармане куртки на стуле нашлось сложенное расписание автобусов: Слифорд – Линкольн. Одна строчка была обведена ручкой: суббота, 5 августа, 8:40.

– На следующий день после приёмки, – сказал Дэнни.

– Откуда вы знаете?

– Все знают, мэм. Четвёртого Тью приезжает.

Ананд долго смотрела на обведённую строчку.

Она выдвинула ящики комода. Пусто, только газета на дне. Отодвинула комод от стены, посмотрела за ним. Пыль, паутина, щель между полом и плинтусом. Ничего.

Гарнет в дверях вдруг громко закашлялась.

– Чаю, может? – сказала она. – Я поставлю.

– Нет, спасибо.

Вдова кивнула и ушла вниз. Шаги у неё были быстрые.

Ананд задвинула комод на место.

* * *

В Слифорд она вернулась в девятом часу. Внизу, в прачечной, гудели машины, кто-то ещё стирал. В квартире было холодно.

Ананд включила обогреватель, разогрела банку фасоли и ела её стоя, прямо из кастрюли. Чемодан у стены смотрел на неё открытой крышкой. Она так и не решила, распаковывать его до конца или нет.

Потом села за кухонный стол, взяла чистый лист и стала писать.

Где вода? Озеро? Канава? Ряска в волосах – ждать ботаника.

Кто держал её за руки?

Куда она ушла после шести в четверг?

Четыреста фунтов. Откуда? За что?

Автобус 5 августа. Собиралась уехать. Одна?

J.T.?

Смотритель. Перевернула тело. Знала её лучше, чем говорит.

Она перечитала. Подчеркнула последнюю строчку. Потом подчеркнула «за что».

Зазвонил телефон. Ананд посмотрела на часы: без двадцати десять. Сняла трубку.

– Инспектор Ананд? – Мужской голос, гладкий, лондонский. – Простите за поздний звонок. Говорит Джулиан Парр, юридический отдел «Брандт Фармасьютикалз». Ваш номер мне дали в управлении.

– Слушаю.

– Мы, разумеется, глубоко опечалены. Мы хотели бы предложить любое содействие. И понять примерно, сколько времени займёт ваша работа на нашем поле.

– Столько, сколько понадобится.

Пауза.

– Конечно, – сказал Парр. – Конечно. Я лишь хочу, чтобы вы понимали, инспектор. Лицензия на это поле пересматривается в августе. Решение будет зависеть в том числе от того, насколько… благополучно там всё обстоит. Нам бы очень не хотелось, чтобы триста человек лишились работы из-за трагического несчастного случая.

– Если это несчастный случай.

Опять пауза, длиннее.

– Доброй ночи, инспектор, – сказал Парр.

Ананд положила трубку. Посидела. Потом взяла ручку и дописала внизу листа:

«Брандт» боится не смерти. «Брандт» боится убийства.

Она выключила свет и подошла к окну. Слифорд спал. Где-то за ним, в темноте, лежал Фенн, плоский, мокрый, и посреди него маковое поле.

Завтра она поедет по старой дороге к озеру.

Глава 5

Воскресенье, 9 июля 2000. До приезда Тью – 26 дней.

Викарий приезжал в Морсли раз в две недели, из Ашби, и это воскресенье было его. Церковь набилась так, как набивалась только на Рождество. Пришли даже те, кто не ходил годами. Роан знала, зачем. Никто не хотел молиться. Все хотели посмотреть друг на друга.

Внутри было холоднее, чем на улице. Пахло сырым камнем и старыми книгами. В восточном окне, над алтарём, светился витраж: белый ягнёнок с крестом на зелёном холме. Роан села с краю на заднюю скамью. Отец остался дома: до церкви ему было не дойти.

Викарий, молодой, в очках, говорил долго и правильно. Про то, что смерть всегда приходит не вовремя. Про юную жизнь. Он назвал Нелл «Элеанор», и кто-то впереди переглянулся: никто не знал, что её звали Элеанор.

– Помолимся о ней, – сказал викарий.

Все опустили головы.

Роан смотрела не в пол, а на затылки. Мэгги Хоулт в первом ряду, с прямой спиной. Восс у колонны, в пиджаке, мнёт в руках шляпу. Братья Финч. Вдова Гарнет, маленькая, в чёрном платке.

Молли Пай сидела отдельно, у стены. Глаза у неё опухли, нос покраснел. Она не опустила голову, когда все опустили. Она смотрела перед собой, и губы у неё были сжаты в нитку.

После службы люди долго не расходились. Стояли у ограды кучками, говорили вполголоса. Кол разговаривал с Финчами про угря. Роан пошла домой одна, задворками, мимо огородов.

У дома Фритов она замедлила шаг.

Окно на первом этаже было приоткрыто. Из него доносился стон, низкий, длинный, на одной ноте. Потом голос Дэнни, тихий: «Пап. Пап, сейчас. Сейчас таблетку». Потом опять стон.

Роан постояла у забора. Потом пошла дальше.

За углом её догнала Гарнет. Запыхалась, держалась рукой за бок.

– Роан. Зайди ко мне. – Она оглянулась на улицу. – Сейчас. Дело есть.

* * *

У Гарнет на кухне было чисто и тесно. Плита, стол под клеёнкой в цветочек, комод с посудой. На подоконнике герань.

Вдова закрыла дверь на засов. Потом подошла к окну и задёрнула занавеску. Роан смотрела на это и молчала.

Гарнет подошла к комоду, приподняла клеёнку на крышке и достала из-под неё тетрадь. Толстую, школьную, в тёмно-синей обложке. Обложка была мятая, углы загнуты.

– Вот. – Гарнет положила тетрадь на стол и убрала руки за спину. – Её.

Роан не взяла.

– Где нашла?

– Вчера утром. Полиция ещё не пришла, я наверх поднялась, думала, приберусь. А она за комодом лежала, в щели. Завалилась, видно. Она её под подушкой держала, я знала. – Гарнет облизнула губы. – Городские потом весь день там рылись. Комод отодвигали. А я молчала.

– Почему?

– А чего им отдавать? – Голос у вдовы вдруг стал сердитый. – Чужие. Приехали, наследили, уехали. Им что Нелл, что корова дохлая. Своим отдам, думаю. – Она посмотрела на Роан. – Тебе. Ты смотритель. Клэям верят.

Роан протянула руку и взяла тетрадь. Тетрадь была тёплая: лежала у плиты.

– Сама читала?

– Пыталась. – Гарнет махнула рукой. – Глаза не те. И пишет мелко, как курица лапой. Ни строчки не разобрала.

Роан кивнула. Сунула тетрадь за пазуху, под куртку.

– Спасибо, Гарнет.

– Ты разберись там, – сказала вдова ей в спину. – Ты разберёшься. Ты своя.

На улице Роан застегнула куртку до горла. Тетрадь давила на рёбра.

Клэям верят, подумала она. Лучше бы обвинила.

* * *

Сторожка стояла на краю поля, у дамбы. Дощатая, на сваях, с печкой и узкой лежанкой. Клэи держали её с тех пор, как появилось поле. Сюда смотритель уходил ночевать в сезон, когда воровали.

Роан затопила печку, хотя было три часа дня. Тарн лёг у дверцы. Она села на лежанку, положила тетрадь на колени и долго не открывала.

Потом открыла.

Почерк был мелкий и злой, буквы наклонены вперёд. Ни дат, ни «дорогой дневник». Нелл писала так, будто с кем-то спорила.

«Приехала. Дыра. Земля плоская, люди плоские. Хозяйка спросила, не пью ли я. Сказала, нет. Первая ложь в Морсли. Посмотрим, сколько их будет».

«Полю конца нет. Сорок акров, сказал управляющий. Он смотрит на сок, как на золото, а на людей, как на мешки. Восс. Потный. Ботинки чистит каждое утро».

«Молли. Единственная, с кем тут можно говорить. Девятнадцать лет, руки как у старухи, а смеётся, как ребёнок. Сказала ей, что увезу её отсюда. Она поверила. Теперь надо увезти».

Роан перевернула страницу.

«Посадили на весы. Повезло. Сидишь, пишешь цифры, никто не трогает. Только цифры не сходятся. Восс записывает в конторе одно, а я на весах – другое. Каждый день разница. Килограмм, полтора. Куда?»

«Спросила Восса про разницу. Он побелел. Потом покраснел. Потом сказал, что я дура и ничего не понимаю в весах. Я сказала: тогда объясните Тью. Он сел».

«В. платит. Двести сразу, двести через неделю. Хватит на двоих до осени. Противно. Но Молли надо увезти. Это не для себя».

Роан закрыла глаза. Восс, подумала она. Значит, Восс.

Она читала дальше. Нелл писала о холоде, о том, что в Морсли нет ни одного кафе, о том, как Мэгги Хоулт обвесила её на рынке в Слифорде. Писала про бессонницу. «Пью, чтобы спать. Иначе не сплю. Иначе вижу его».

Кого – Роан поняла через три страницы.

«Джоуи не мог утонуть. Джоуи плавал лучше всех на нашей улице, он меня в карьере плавать учил. Мне было восемнадцать, я помню. А в бумаге написано: ночью, под героином, запутался в рыбацких сетях в канаве, захлебнулся. Несчастный случай. Какие сети? Что он делал ночью у чужих сетей? Кто-то врёт».

Страница выпала из тетради. Нет, не страница: письмо, сложенное вчетверо. Бумага тонкая, протёртая на сгибах до дыр. Почерк крупный, корявый.

«Рыжик. Я тут прибился к одной деревне, Морсли. Тут все сидят на маке и молчат. Заправляют всем Клэи. Я кое-что нарыл, Рыжик. Скоро будут деньги. Приеду, сниму тебе комнату в городе, уедешь от мамы. Не говори ей. Твой Дж.»

Роан держала письмо двумя пальцами.

Вода по локоть. Холодная, чёрная, с ряской. Мокрая сеть режет пальцы. Под ладонями что-то бьётся, потом перестаёт.

Она моргнула. Сторожка. Печка. Тарн поднял голову и смотрел на неё.

Роан положила письмо на колено и прижала ладонью, чтобы руки не дрожали.

Дальше в тетради было про Морсли. Нелл приехала не наугад. Она искала. Спрашивала стариков, кто помнит лето девяносто пятого. Кто тогда был смотрителем. Кто ходил по полю.

«Уилф. Девяносто лет, а память лучше моей. Травил байки, а потом вдруг сказал: в ту ночь, когда бродягу из канавы вынули, Клэева девка пришла домой мокрая насквозь, с рукавов текло. Он видел, он ночью курил на крыльце. Сказал и испугался. Велел никому не говорить».

«Клэева девка – это смотритель. Роан Клэй. Тогда ей было тридцать четыре».

Имя было обведено дважды. Ручка прорвала бумагу.

«Схожу к ней. Пусть сама скажет. Я хочу услышать, как она это скажет».

Последняя запись была короткая. Без числа, как все.

«Ходила. Она сказала: говори кому хочешь. Значит, правда. Ладно. Напишу Тью. Пусть все узнают. Мне терять нечего. Джоуи, я почти».

Дальше страницы были чистые.

Роан сидела не двигаясь. Печка прогорела. В сторожке стало холодно, и она не заметила.

* * *

Домой она не пошла. Кол знал, что в сезон она ночует в сторожке, и не будет искать.

Когда стемнело, Роан зажгла лампу и снова открыла тетрадь.

Если тетрадь пропадёт, думала она, Гарнет вспомнит, кому её отдала. Молли знает, что тетрадь была. Городская узнает от Молли. Тетрадь должна вернуться. Но не вся.

В ящике стола лежала отцовская опасная бритва. Ею вскрывали мешки с удобрением. Роан вытерла лезвие о штанину.

Рвать было нельзя. Тетрадь шита ниткой, каждый лист в ней – половинка двойного. Вырвешь один, и с другого конца вывалится его пара. А на паре, может, как раз Восс. Она разложила тетрадь на столе и стала резать. Под самый корешок, медленно, чтобы срез получился чистый и ниток не было видно. Всё про лето девяносто пятого. Всё про Уилфа. Всё, где стояло «Клэй». Последнюю запись, про «говори кому хочешь».

Восса она оставила. «В. платит» оставила. И «пью, чтобы спать». И про Молли.

Лучше Восс, подумала она. Восс украл. Восс заплатил. Пусть городская ищет Восса. Восс хотя бы виноват. А всплывёт Джоуи – всплывёт и то, за что. Смола, которую Клэи когда-то продавали на сторону. «Брандт» таких деревень не держит. Пять лет назад она сделала то, что сделала, ради Морсли. Ради Морсли она резала и сейчас.

Она сама не поверила этой мысли до конца. Но резала дальше.

Вырезанные листы она скомкала и по одному бросила в печку. Бумага занималась быстро. Мелкий злой почерк темнел, коробился и пропадал. Роан смотрела, пока не догорел последний лист.