Переплёт

— Ничего не случилось, — сказала Ася.

— Отлично. Значит, случилось.

Она сняла куртку и заказала селёдку с картошкой и графин чая — она всегда после суток ела как грузчик и не стеснялась.

Ася начала рассказывать.

Она рассказала про Лидию Гавриловну. Про Волина. Про восемнадцать процентов рынка. Про то, что «Провиант» уходит в цифру и через год объёмы упадут, и что надо будет искать новые ниши, и что она вообще-то уже думала про упаковку, потому что упаковка растёт, но там другое оборудование и другие инвестиции, и Волин не даст, потому что боится, а бояться ему логично, потому что кредиты…

Она говорила минут двенадцать. Женя ела селёдку и слушала внимательно, ни разу не перебив.

Потом отложила вилку.

— Ась.

— А?

— Ты в курсе, что ты мне это уже рассказывала?

— Я тебе рассказывала про Лидию Гавриловну?

— Я не про Лидию Гавриловну. — Женя вытерла рот салфеткой. — Я про историю. Ты мне рассказываешь эту историю примерно год назад. Меняются фамилии. В прошлом году был Севастьянов и «Магнолия», до этого была Юля и вкладыш. Сюжет один: всё сложно, все идиоты, а ты держишь всё на себе.

— Ну, это моя работа.

— Я не спорю. — Женя налила себе чаю. — Я говорю, что ты рассказываешь мне производственный роман. Каждый год. И ни разу за год ты не сказала мне ни одного предложения, которое начиналось бы с «я».

Ася засмеялась.

— Я всё время говорю «я». «Я поехала», «я подписала».

— Это не «я». Это «я» как подлежащее при глаголе. — Женя посмотрела на неё поверх чашки. — Я про «я хочу». «Мне больно». «Мне надоело». «Я боюсь». Вот такое. Такого от тебя не было ни разу за год, а я, между прочим, считаю, у меня работа такая — считать.

— Жень.

— Что?

— Ты сейчас как психолог из телевизора.

— Я как реаниматолог из шестой больницы, — сказала Женя спокойно. — Я к тебе с другой стороны иду. Хочешь, расскажу с моей стороны?

— Расскажи.

Женя помолчала, глядя в стол.

— В прошлый вторник у меня умер мужчина. Пятьдесят один год. Обширный, догоспитальный, привезли уже никакого, мы четыре часа тянули, не вытянули. — Она говорила ровно, без эффектов. — Приехала жена. Сидим с ней в коридоре. И она мне говорит — знаешь что? Не «за что» и не «как же так». Она говорит: «Он в июне лодку купил. Резиновую, с мотором. Так ни разу и не съездил. Всё говорил — вот отпуск возьму».

Она подняла глаза.

— Ась, я эту фразу слышу три раза в месяц. Три раза в месяц, двадцать лет. Она всегда одна и та же, только предмет меняется. Лодка. Дом в деревне. «Мы собирались в Питер». «Он хотел играть с внуком в шахматы». Знаешь, я в какой-то момент подумала: господи, да это же одна и та же женщина сидит в этом коридоре. Просто в разных пальто.

Ася молчала.

— И вот я двадцать лет сижу с этой женщиной в разных пальто, — сказала Женя, — а потом прихожу к тебе в кафе, и ты мне про восемнадцать процентов рынка коммерческой полиграфии.

— Это несравнимо.

— Абсолютно сравнимо. Только у тебя срок побольше и ты его не знаешь.

— Жень, ну это шантаж.

— Да, — согласилась Женя без всякого раскаяния. — Это шантаж. У меня из инструментов только шантаж и адреналин.

Она подвинула к себе картошку.

— Ладно. Не буду. Скажи мне одну вещь, и отстану.

— Какую?

— В четверг у тебя в лифте что было?

Ася вздрогнула. Она не рассказывала. Она никому не рассказывала.

— Костя написал, — сказала Женя, не поднимая головы. — Он мне написал в пятницу утром. Спросил, что делать, если у человека белые губы и он не даёт вызвать скорую.

Ася почувствовала, как заливает щёки.

— Он написал тебе?

— Ага. Первый раз за четырнадцать лет он мне написал. — Женя усмехнулась. — Причём знаешь как? «Здравствуйте, Евгения». Как в поликлинику. Мне было смешно и жалко.

Она отставила тарелку.

— Ась. По описанию это паническая атака. Классика. Сердце в порядке, но проверься, обязательно проверься, я тебя к Соколовой запишу. Но по-хорошему это не сердце.

— А что?

— А это когда человек долго-долго не разрешает себе бояться, — сказала Женя, — и тело в какой-то момент говорит: ладно, раз ты не боишься, я само.

Она пожала плечами.

— Тело вообще довольно тупое. Но упорное.

Помолчали. За окном шёл дождь пополам со снегом, и мокрая Ковалихинская отражала фонари.

— Жень, — сказала Ася. — Я не знаю, чего я хочу.

Женя подняла голову.

Она смотрела на Асю несколько секунд, и лицо у неё было такое, будто ей только что показали результат анализа, которого она ждала год.

— Вот, — сказала она тихо. — Вот это оно.

— Что «оно»?

— Предложение, которое начинается с «я». Первое за год. — Женя откинулась на спинку стула. — Поздравляю, подруга. Ты только что вышла из наркоза.

*

Они просидели ещё два часа, и это был первый за много лет разговор, который Ася потом помнила целиком.

Женя ничего не советовала. Она задавала вопросы, короткие и неудобные, и после каждого молчала, пока Ася не отвечала по-настоящему.

— Когда тебе в последний раз было хорошо? Не «нормально», а хорошо.

Ася долго думала.

— В июне. Я вышла из офиса в обед, а на территории у нас растёт липа, и она зацвела. И я минут десять просто стояла.

— Десять минут за полгода. Записываю. — Женя загнула палец. — Дальше. Что ты делаешь такого, чего тебя никто не заставляет?

— Работаю.

— Тебя заставляет ипотека.

— Тогда ничего.

— Ничего, — повторила Женя. — Тридцать семь лет, ноль занятий, которые не оправданы деньгами или долгом. Дальше. Что тебе снится?

— Жень, ну какие сны.

— Такие. У меня в реанимации люди в первую очередь про сны рассказывают, когда просыпаются. Так что тебе снится?

И Ася вспомнила. Не сон даже — обрывок, повторяющийся, привязчивый, из тех, что снятся годами и о которых не думаешь днём.

— Мне снится, что я что-то держу. Двумя руками, вот так, — она показала, — сверху вниз. И надо не отпускать. И я держу и думаю: только бы не поехало.

Женя медленно поставила чашку.

— Ты сейчас это показала, — сказала она, — и у тебя лицо стало на десять лет моложе.

— Не выдумывай.

— Я не выдумываю, я на лица смотрю профессионально. — Женя подалась вперёд. — Ась. Что ты держала?

И Ася рассказала — про фотографию, про кухню в жёлтую клетку, про доски, стянутые верёвкой, про клейстер, который нельзя переварить, иначе будет комками, про ящик с косыми ножами, которого больше нет.

Она рассказывала минут семь и в середине заплакала, чего с ней не случалось с похорон отца, и сама этому удивилась больше, чем Женя.

Женя дала ей салфетку и не стала обнимать — она знала, что от объятий в такие моменты становится хуже.

— Ну вот, — сказала она наконец. — Значит, книжки.

— Что «книжки»?

— Ты чинила с отцом книжки. Тебе тридцать семь, и ты плачешь в кафе про клейстер. Значит, книжки.

— Жень, это смешно. Это детское воспоминание, у всех есть детские воспоминания. Я в детстве ещё на фигурное катание ходила, мне теперь на лёд?

— Ты про фигурное катание сейчас сказала совершенно другим голосом, — заметила Женя. — Сухим. А про клейстер — мокрым. Это, между прочим, диагностика.

Она положила деньги на стол, поверх счёта, не считая, — она всегда так делала.

— Слушай сюда. Я тебе ничего не советую, потому что советы — это вообще самое бесполезное, что бывает между людьми. Я тебе скажу одну вещь как врач.

— Скажи.

— У человека есть привычка думать, что перемена — это большое событие. Что надо сначала созреть, потом решиться, потом ба-бах — и новая жизнь. — Женя надела куртку. — Это неправда. Я видела кучу людей на границе, и я тебе говорю: там ничего не бывает большого. Там всё маленькое. Человек живёт, потому что у него сердце сокращается семьдесят раз в минуту. Одно сокращение — это вообще ничего, ты его даже не чувствуешь. Из ничего складывается всё.

Она застегнулась.

— Так что не жди, пока созреешь. Не созреешь. Просто сделай одно сокращение.

*

Ася шла домой пешком, хотя было далеко и мокро.

Она поднялась по Ковалихинской, свернула, прошла мимо тёмного сквера, вышла на Верхневолжскую и первый раз за много лет дошла до самого Откоса.

Внизу лежала Волга — не видно, а слышно и чувствуется: огромное чёрное отсутствие, в которое упирается город. На той стороне редкой цепочкой горели огни Бора. Ветер шёл снизу, сырой.

Ася стояла у перил и думала про сокращение сердца.

Одно.

Потом достала телефон и, чувствуя себя полной дурой, набрала в поиске:

переплётное дело обучение нижний новгород

Выдало три ссылки: детский кружок при библиотеке, курс каллиграфии, где переплёт упоминался вскользь, и объявление на «Авито» — «Изготовление блокнотов ручной работы, мастер-класс, 2500 руб.».

Она смотрела на это довольно долго.

Потом стёрла и набрала другое:

реставрация книг нижний новгород

Первая ссылка была на страницу областной научной библиотеки. «Отдел консервации и реставрации библиотечных фондов». Телефон. Адрес: улица Варварская.

Ася не позвонила. Разумеется, не позвонила — быао половина одиннадцатого вечера, и вообще она не собиралась никуда звонить, она просто стояла на Откосе в мокром пальто.

Но телефон она сохранила в контакты.

И записала его не «библиотека», а — сама не зная почему, и потом много раз это вспоминала —

«держать».

Глава 6

Общая жилплощадь

Годовщину они не отмечали года три. Не поссорились из-за этого — просто как-то само сошло на нет, как сходят на нет открытки.

В этом году Ася вдруг решила отметить.

Решение было не романтическое, а почти инженерное: после разговора с Женей у неё в голове поселилась мысль, что если она не помнит, чего хочет, то, может быть, дело не в ней, а в том, что она давно ни у кого ничего не спрашивала — включая мужа. И надо начать с самого простого. Надо просто сесть напротив и поговорить.

Она заказала столик в «Пяти озёрах», на набережной, куда они ходили когда-то в первые годы. Выбрала платье — не новое, достала из шкафа тёмно-синее, которое надевала последний раз на свадьбу Костиного двоюродного брата, и оно неожиданно сидело хорошо.

Костя удивился, но пришёл вовремя, в пиджаке, и это было даже трогательно — он редко надевал пиджак.

Первые двадцать минут прошли отлично.

Они посмеялись, вспоминая ту свадьбу, где брат перепутал имя невесты в тосте. Обсудили меню. Костя рассказал про новый прибор, который они запустили в серию, и объяснял увлечённо, показывая руками, — и Ася с удовольствием смотрела, потому что когда он говорил про работу, у него менялось лицо.

А потом принесли горячее, и разговор кончился.

Он кончился не потому, что кто-то что-то сказал. Он просто кончился — как кончается лента в кассовом аппарате. Костя ел. Ася ела. За соседним столом громко смеялась компания.

И Ася поняла, что если она сейчас ничего не сделает, они молча доедят, попросят счёт и поедут домой, и это будет отмеченная годовщина.

Она отложила вилку.

— Кость.

— М?

— Скажи, ты счастлив?

Он поднял голову. Прожевал. Положил вилку тоже — аккуратно, поперёк тарелки.

— В каком смысле?

— В обычном.

— Ася, это очень странный вопрос.

— Почему?

— Потому что на него нет ответа. — Он говорил без раздражения, скорее озадаченно. — «Счастлив» — это не состояние, которое можно проверить. Это оценка. Оценки бывают у того, кто с чем-то сравнивает. Я не сравниваю.

— А если сравнить?

— С чем?

— Не знаю. С тем, как ты хотел, чтобы было.

Костя задумался — он действительно задумался, надолго, и Ася в очередной раз оценила это его качество: он никогда не отвечал сразу, чтобы отвязаться.

— У меня всё нормально, — сказал он наконец. — У меня интересная работа. У меня жена, которую я люблю. У нас квартира, через шестнадцать лет она будет наша. Я не понимаю, что тут можно улучшить настолько, чтобы об этом разговаривать в ресторане.

Он сказал «жена, которую я люблю» так же ровно, как «через шестнадцать лет она будет наша», и Ася знала, что это не бесчувственность — это его способ говорить самые важные вещи: коротко, один раз, без нажима, как ставят печать.

— А я, — сказала она, — не могу вспомнить, чего я хочу.

Костя посмотрел на неё.

— В смысле — сегодня на десерт?

— В смысле вообще.

Он помолчал.

— Это плохо, — сказал он серьёзно. — Это, наверное, от усталости. Тебе надо в отпуск. Давай в феврале возьмём, слетаем куда-нибудь, где тепло. Я посмотрю варианты.

— Кость, дело не в отпуске.

— А в чём?

И вот тут Ася сделала то, чего не делала никогда: сказала вслух то, что было, без обработки, без того, чтобы сначала превратить это в удобную формулировку.

— Мне кажется, я живу не свою жизнь.

Костя медленно откинулся на спинку стула.

Она увидела, как у него меняется лицо: сначала недоумение, потом — секунды на две — настоящий, чистый испуг, который он тут же убрал.

— Так, — сказал он. — У тебя кто-то есть?

— Что?! Нет!

— Тогда я не понимаю. — Он развёл руками. — Ася. Я тебя очень прошу, объясни мне нормально. Ты говоришь «не свою жизнь». Какую свою? Что конкретно тебе не подходит? Квартира не подходит? Я не подхожу? Работа? Скажи конкретно, я исправлю.

— В том-то и дело, что нечего исправлять.

— Так если нечего исправлять, — сказал он с той безупречной логикой, от которой хотелось выть, — то в чём тогда проблема?

Ася смотрела на своего мужа, на его хорошее, спокойное, немного постаревшее лицо, на пиджак, который он надел ради неё, и понимала с полной ясностью: он не издевается. Он правда не понимает. В его картине мира схема либо работает, либо нет. Схема, которая работает, но при этом невыносима, — это не неисправность, это ошибка измерения.

— Проблема в том, — сказала она осторожно, — что мне тридцать семь и я ничего в жизни не сделала, кроме того, что мне поручили.

— Ты вырастила отдел с трёх человек до одиннадцати.

— Кость.

— Ну а что «Кость»? Это факт. Это много.

— Это не моё, — сказала она. — Я не выбирала полиграфию. Я туда попала, потому что тётя Валя знала кадровичку. Мне был двадцать один год, мне нужны были деньги.

— И что? Я тоже не выбирал приборостроение, я пошёл, куда взяли после армии. — Костя пожал плечами. — Ася, никто ничего не выбирает. Все просто идут, куда открылась дверь. Потом привыкают и работают хорошо. Это и есть нормальная жизнь.

— А ненормальная какая?

— Ненормальная — это когда человек в сорок лет решает, что он художник, — сказал Костя.

Он сказал это без злобы, почти весело, как говорят очевидное. Он даже не заметил, что сказал.

Ася почувствовала, как внутри что-то мягко закрылось. Не хлопнуло — притворилось, как дверь, которую придерживают, чтобы не разбудить.

— Понятно, — сказала она.

— Что понятно?

— Что ты прав.

— Ась. — Он потянулся через стол и накрыл её руку ладонью — большой, тёплой, с квадратными пальцами. — Ты просто загнала себя. У тебя эта история с сокращениями, и Лидия Гавриловна, ты переживаешь. Тебе надо выспаться. Ну и к маме своей поменьше ездить, если честно.

Он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ, и они доели, и всё было хорошо.

*

Дома, когда Костя лёг, Ася сидела на кухне и пила чай.

Она думала не про ресторан. Она думала про то, о чём они не говорили.

Они были вместе четырнадцать лет. За четырнадцать лет накопился список тем, вокруг которых они ходили, как ходят по комнате, где на полу лежит что-то бьющееся. Список был короткий, и она знала его наизусть.

Первая тема: деньги её матери — Тамара Петровна дважды давала им в долг и оба раза не взяла обратно, и оба раза это как-то отравляло воздух на полгода.

Вторая: почему Костя не поехал на конференцию в Новосибирск в шестнадцатом году, хотя его звали, — он сказал, что не хочет, а на самом деле, Ася была уверена, испугался.

И третья.

Третья была не темой, а комнатой в квартире, куда не заходят.

Семь лет назад Ася была беременна. Двадцать одна неделя. Всё шло нормально, они уже сказали родителям, Тамара Петровна уже начала вязать, и Костя, который вообще-то не умел радоваться вслух, однажды ночью сказал в темноту: «Слушай, а если девочка, давай Верой назовем?»

На двадцать второй неделе всё кончилось.

Врачи сказали, что это не было ничьей виной. Сказали, что можно пробовать снова. Они пробовали два года, потом перестали. Обследования не показывали ничего определённого, и в какой-то момент стало ясно, что если продолжать, то надо идти в клинику, протоколы, гормоны, деньги, — и оба, не сговариваясь, тихо отступили.

Ни разу за семь лет они об этом не говорили.

Ни разу — то есть буквально ни разу. Была одна фраза Кости через месяц после: «Давай не будем это обсуждать, я не смогу». И Ася сказала: «Хорошо».

И слово держала семь лет.

Она сидела на кухне, и до неё вдруг дошло — с той внезапной, поздней ясностью, с какой доходят вещи, лежавшие на виду.

Она не разучилась хотеть.

Она себе запретила.

Семь лет назад что-то очень сильно хотелось, и это отняли, и было так больно, что где-то внутри был установлен рубильник: больше не хотеть. Не хотеть громко, не хотеть заранее, не называть вслух, не вязать пинетки, не выбирать имена. И рубильник этот, установленный ради одного, отключил всё сразу — потому что он один на весь дом.

Ася сидела и держала чашку двумя руками.

За стеной ровно, спокойно спал Костя, который любил свою жену и не понимал, зачем что-то менять в исправной схеме, и который, между прочим, тоже семь лет назад что-то потерял и тоже ни разу об этом не сказал.

«Вера», — подумала Ася.

И заплакала второй раз за неделю, тихо, чтобы не разбудить, и сама на себя удивилась: надо же, оказывается, всё это никуда не делось, всё это лежало здесь, за фанерной перегородкой, семь лет.

Она вымыла чашку. Поставила сушиться.

А ложась, сказала себе отчётливо, почти вслух:

«Хорошо. Я не знаю, чего я хочу. Но я знаю, чего я больше не хочу».

И это было, пожалуй, первое честное предложение за много лет.

Глава 7

Книга, которую никто не починит

В субботу она поехала на Варварскую.

Формально — за подарком: у Костиной матери в среду день рождения, надо было что-то придумать, а на Покровке рядом есть приличный магазин посуды. Формально всё так и обстояло.

На самом деле Ася вышла из троллейбуса за две остановки и прошла пешком мимо областной библиотеки — большого желтоватого здания с колоннами, куда она в последний раз заходила ещё в университете, в читальный зал, за подшивкой «Русской речи».

Она прошла мимо и посмотрела на окна.

Потом прошла обратно и посмотрела ещё раз.

Потом сказала себе: «Ты идиотка», — и пошла на Покровку.

Дождь начался внезапно, как это бывает в ноябре: сначала косые редкие капли, а через минуту сплошная стена, с ветром. Зонта у неё не было. Ася пробежала полквартала, прижимаясь к домам, и нырнула в первую дверь, у которой была вывеска.

Вывеска была деревянная, облупленная, и на ней значилось: «БУКИНИСТЪ. Книги. Открытки. Гравюра».

Внутри было темно, тесно и пахло так, что Ася на секунду остановилась в дверях.

Пахло книжной пылью — тем сухим, чуть горьковатым, слегка ванильным запахом, который идёт от старой бумаги, когда её много. Пахло клеем и деревом. Где-то работал масляный обогреватель, и от него шёл добавочный привкус тёплой пыли.

За прилавком сидел старик в вязаной жилетке и решал сканворд.

— Промокли, — констатировал он, не поднимая головы. — Проходите, у меня тепло. Только зонтами не машите тут, ради бога.

— У меня нет зонта.

— Тем лучше.

Ася пошла между стеллажами.

Магазин был из тех, что держатся не бизнесом, а упрямством. Собрания сочинений в коленкоре. Полка «Военная история». Ящик открыток по двадцать рублей. Стопка «Роман-газеты» за шестидесятые. Дореволюционные корешки с золотом, за стеклом, с ценниками, от которых Ася отвела глаза.

Она стояла, слушала дождь по жестяному карнизу и ни о чём не думала — и это уже было редкостью.

А потом увидела ящик.

Он стоял на полу у батареи, картонный, и в нём вповалку лежали книги без цен. Сверху лежала бумажка, где от руки было написано: «УЦЕНКА. НЕ РЕМОНТИРУЕМ. 100–300 р.»

Ася присела на корточки.

Там были ужасы. Растрёпанные учебники. Том Дюма, разбухший от воды и высохший гармошкой. Детская книжка с вырванной серединой. Атлас с обведёнными шариковой ручкой границами.

И под всем этим — что-то в тёмно-зелёной коже.

Ася потянула.

Это была книга форматом чуть больше ладони, толстая, в кожаном переплёте, когда-то очень хорошем. Корешок отсутствовал начисто — наружу торчали шнуры, на которые сшивали блок, и старый, растрескавшийся, бурый клей. Верхняя крышка держалась на одном лоскуте. Углы сбиты до картона. Кожа по краям высохла и осыпалась, оставляя на пальцах красноватую пыль.

Ася открыла.

Внутри бумага была живая.

Вот это её и остановило. Снаружи — труп, а внутри бумага была плотная, чуть желтоватая, с неровным обрезом, и когда Ася провела пальцем по краю листа, палец почувствовал ткань. Не гладкость мелованного листа, к которой она привыкла за десять лет, а именно ткань: чуть шершавую, с ворсом, живую.

Тряпичная бумага. Не из древесины — из тряпья. Из старых рубах, простыней, парусины. Такая бумага не желтеет и не рассыпается двести лет, потому что в ней нет кислоты — ничего нет, кроме льна и хлопка, отбитых в воде.

«Она переживёт меня, — подумала Ася. — Она уже пережила семерых».

Титульного листа не было. На третьей странице шёл текст на французском, а сверху, в правом углу, кто-то очень давно написал коричневыми чернилами два слова и цифру, и разобрать можно было только цифру: 1817.

— Не берите, — сказал старик от прилавка.

Ася вздрогнула. Он, оказывается, подошёл и стоял рядом, глядя поверх очков.

— Почему?

— Потому что это не книга, а покойник. — Он говорил без всякой скорби, буднично, как говорят продавцы. — Хранцузская проповедь какая-то, интереса ноль. Блок ещё ничего, а переплёт — всё. Такое уже никто не починит.

— Совсем никто?

— Ну, теоретически, — он пожал плечами, — в Москве есть люди, в Ленинке. Только вы представляете, сколько это стоит? Такой переплёт заново поднять — это вам тысяч сорок. При том, что книге красная цена триста рублей. Понимаете арифметику?

— Понимаю.

— Ну вот. — Он забрал у неё книгу — Ася почувствовала мгновенное, острое, совершенно детское нежелание отдавать, — и небрежно кинул обратно в ящик. — В макулатуру пойдёт с остальными.

Слово упало и легло.

Макулатура. Группа МС-7Б.

— Сколько? — сказала Ася.