Переплёт

Написала:

Я знаю, чего хочу, но не разрешаю себе это называть.

И вот от этой строчки, написанной собственной рукой в дешёвом блокноте с логотипом, ей вдруг стало по-настоящему страшно — гораздо страшнее, чем в лифте.

Потому что в лифте было ощущение. А это был текст. Текст можно перечитать.

Она писала ещё девять минут, и последняя запись была такая:

Мой отец умер, когда мне было 13. Он переплетал книги. Он предложил меня научить, я сказала, что это скучно. Он умер через месяц. Я не рассказывала это никому 24 года, кроме одного раза три недели назад.

*

— Кто хочет прочитать одну строчку? — спросил Дробышев.

Зал сжался. Ася физически почувствовала, как двести человек стали меньше.

— Одну строчку, — повторил он. — Не всё. Не самое страшное. Просто одну.

Поднялась рука в заднем ряду.

Встала девушка лет двадцати пяти, с крашеными в белый волосами.

— Я… — Она откашлялась. — «Я вешу 96 килограммов, и я вешу столько уже шесть лет, и я не села ни на одну диету, хотя купила абонемент в зал три раза».

Она села.

— Спасибо, — сказал Дробышев. Больше ничего. Ни сочувствия, ни поддержки, ни «вы молодец». — Ещё.

Встал мужчина в свитере.

— «Я не разговариваю с сыном одиннадцать месяцев. Он живёт в двух остановках».

— Спасибо. Ещё.

Так шло минут двадцать.

И постепенно с залом произошло нечто, чего Ася не ожидала и что она потом много раз пыталась объяснить себе технически, потому что объяснять мистически ей не хотелось.

Воздух стал другой.

Двести человек, которые час назад были двумястами посторонними, вдруг стали двумястами людьми, у каждого из которых есть строчка. И как только это стало известно — про сына, про девяносто шесть килограммов, про то, что мужик в третьем ряду четвёртый год живёт с женой, которая ушла, но не съехала, — оказалось, что стыдиться, в общем, нечего и не перед кем.

«Вот в чём фокус, — подумала Ася. — Никакой не гуру. Просто он собрал двести человек и заставил их сказать вслух то, что у каждого и так есть. И теперь всем легче на восемьдесят тысяч рублей».

Она подумала это иронически.

А потом подняла руку.

Она сама не поняла, как это вышло. Рука поднялась примерно так же, как поднимается рука в школе: раньше решения.

— Да, третий ряд, — сказал Дробышев.

Ася встала. Ноги были ватные. Двести человек смотрели.

— «Три недели назад я уволила женщину пятидесяти восьми лет, — прочитала она, и голос был чужой, — потому что мне велели сократить фонд оплаты труда на пятнадцать процентов. Я сделала список за час».

Она села.

— Спасибо, — сказал Дробышев.

И вдруг, впервые за всё это время, добавил:

— Как её зовут?

Ася подняла голову.

— Что?

— Как зовут женщину.

— Лидия Гавриловна, — сказала Ася.

Дробышев кивнул.

— Хорошо, — сказал он и пошёл дальше по залу.

И Ася сидела и не могла понять, почему у неё так колотится сердце от того, что кто-то посторонний спросил имя.

*

В обед она вышла в фойе и села у окна, где была настоящая зима.

К ней подсела женщина в дорогом пиджаке — та, с прямой спиной.

— Можно?

— Конечно.

— Марина. — Она протянула руку сухо и крепко, как мужчина.

— Ася.

— Вы, я вижу, из наших. — Марина кивнула на её осанку. — Руководитель?

— Замкоммерческого.

— Я так и поняла. Мы сидим по-особому. — Марина усмехнулась. — У меня стоматологическая клиника, три филиала. Второй раз здесь.

— Второй? — Ася постаралась, чтобы это прозвучало нейтрально.

— Да-да, я слышу, — сказала Марина без обиды. — «Ага, подсела». Я сама так думала про повторников. — Она отпила воды. — Скажу вам, как есть. Первый раз я пришла три года назад и вышла отсюда в полном восторге, с горящими глазами и с планом на двадцать пунктов.

— И?

— И через семь недель у меня было ровно то же самое, что до. — Марина посмотрела на неё прямо. — Вот вам вся правда про такие мероприятия, бесплатно, до того как вам начнут продавать вторую ступень. Здесь очень хорошо снимают. И совсем не учат ходить.

— Что снимают?

— Наркоз, — сказала Марина.

Ася засмеялась.

— Что?

— Ничего. Просто мне это уже говорили теми же словами.

— Ну, значит, у вас хорошая подруга, — сказала Марина. — Так вот. Я вернулась сюда через три года и знаете зачем? Не за озарением. Мне нужно уволить партнёра, с которым мы двенадцать лет вместе, и я это откладываю четырнадцать месяцев. Я приехала сюда, чтобы три дня не иметь возможности отложить.

Она встала.

— Совет вам не даю, тут нельзя. Просто скажу, что я поняла на своей шкуре: всё, что вы отсюда унесёте в голове, испарится к февралю. Останется только то, что вы успеете начать делать руками до того, как испарится.

*

Вечером первого дня было упражнение, после которого Ася почти сбежала.

Их разбили на пары. Ася оказалась с тем самым парнем с татуировкой на шее — его звали Артём, ему было тридцать два, он держал автосервис.

— Задание, — сказал Дробышев. — Один спрашивает, второй отвечает. Вопрос один и тот же. Двенадцать раз. Отвечать надо каждый раз по-новому. Вопрос: «Чего ты хочешь?»

Ася почувствовала, как холодеют ладони.

— Спрашивающий не комментирует, не кивает, не сочувствует. Просто задаёт вопрос снова. Начали.

Артём сел напротив. У него было простое, доброе, немного смущённое лицо, никак не вязавшееся с татуировкой.

— Ну… чего ты хочешь?

— Выспаться, — сказала Ася.

— Чего ты хочешь?

— В отпуск. Куда-нибудь, где тепло.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы у меня на работе всё наладилось.

— Чего ты хочешь?

Ася замолчала. Верхний слой кончился на третьем ответе.

— Чтобы меня оставили в покое.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы муж хоть раз спросил меня, как я, и подождал ответа.

Она сказала это и удивилась.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы мама сказала, что я хорошая. — Голос сорвался. — Господи, мне тридцать семь.

Артём не кивнул и не пожалел. Он держал лицо, как ему велели, и только смотрел очень внимательно.

— Чего ты хочешь?

— Не бояться.

— Чего ты хочешь?

— Не бояться хотеть, — сказала Ася.

— Чего ты хочешь?

Пауза была секунд десять.

— Я хочу чинить книги, — сказала Ася.

Она сказала это вслух, второй раз в жизни, — первый был на кухне, а сейчас в шумном зале, где восемьдесят пар одновременно бубнили одно и то же, никто, кроме Артёма, этого не услышал.

— Чего ты хочешь? — сказал Артём.

— Я хочу мастерскую, — сказала Ася, и её затрясло. — Я хочу мастерскую, где пахнет клеем, и большой стол, и пресс, и чтобы приносили развалившиеся книжки и я их чинила, и чтобы я умела это делать так, чтобы никто не отличил, и чтобы у меня были ученики, и чтобы… чтобы это было моё, понимаешь, чтобы моё, а не потому что тётя Валя знала кадровичку!

— Чего ты хочешь? — сказал Артём.

— Всё, — сказала Ася. — Больше нет. Это всё.

Он опустил лист с инструкцией.

— Двенадцать было, — сказал он тихо. — Я считал.

Ася сидела, закрыв лицо руками, и её колотило крупной дрожью, как на морозе.

— Извини, — сказала она сквозь ладони.

— Да ты чего. — Артём почесал татуировку. — Слушай, я советов не даю, нам нельзя. Я просто скажу, что я видел, ладно? Тебе можно так сказать?

— Скажи.— Ты когда сказала «книги» — ты выпрямилась, — сказал Артём. — Ты весь вечер вот так сидела. — Он показал: чуть согнувшись, плечи внутрь. — А тут выпрямилась. Я на кузовщине двенадцать лет, я геометрию вижу.

Глава 10

Двенадцатый ответ

Второй день был тяжёлый, а третий — странный.

Во второй день Дробышев работал с людьми поодиночке, на стуле посреди зала. Это называлось у них «горячий стул», и Ася заранее решила, что не пойдёт туда никогда.

Она смотрела, как туда идут другие.

Пошла девушка с белыми волосами, та, что весила девяносто шесть, и через двадцать минут разговора вдруг сказала — не Дробышеву, а куда-то в зал: «Меня отчим трогал, мне было одиннадцать», — и зал не ахнул, а тихо остался сидеть, и Ася почувствовала, как двести человек одновременно перестали дышать.

Пошёл мужчина в свитере, у которого сын живет в двух остановках. Дробышев с ним не работал вообще — он просто спросил: «Что вы скажете, если он не откроет дверь?» Мужчина думал минут пять, а потом сказал: «Скажу, что я подожду на лестнице». И заплакал. Немолодой мужчина в свитере, похожий на инженера, плакал перед двумя сотнями чужих людей, и это было не жалко, а почему-то величественно.

Ася смотрела на всё это со смешанным чувством.

С одной стороны, она видела, как это сделано. Она отчётливо видела ремесло: как Дробышев ставит паузы, как он повторяет за человеком его же слова, как он один раз за всё время повысил голос — и именно тогда, когда это дало эффект. Она видела драматургию: тяжёлый второй день ставился специально, чтобы третий пошёл на подъёме. Она видела, как он между делом трижды упомянул «продвинутую программу».

С другой стороны, у мужчины в свитере одиннадцать месяцев не было сына. А теперь, возможно, будет.

«Так можно и то, и другое сразу? — думала Ася. — Он и торгует, и лечит? Это же нечестно».

Она долго не могла с этим примириться. И примирилась только вечером, в номере, когда ей вдруг пришло в голову сравнение из её собственной жизни.

Волин продавал каталоги. Волин зарабатывал на каталогах и держал сто человек в цеху. И одновременно Валера Гущин в два часа ночи останавливал машину, потому что мясо было лиловое, — не ради маржи, а потому что ему было противно отдавать плохое.

Обе вещи существовали в одном здании. И одна не отменяла другую.

«Ладно, — подумала Ася, засыпая. — Значит, беру то, что работает, а счёт смотрю внимательно».

*

Третий день начался с того, что Дробышев вышел и сказал:

— Сегодня будет мало разговоров. Сегодня будет неудобно.

Он оглядел зал.

— Вчера многие поняли про себя что-то важное. Я вас поздравляю и сразу предупреждаю: это ничего не стоит.

Пауза.

— Понимание — самая дешёвая вещь на свете. У меня есть клиенты, которые понимают про себя всё. Они могут прочитать про себя лекцию с диаграммами. Они в глубоком понимании двенадцать лет и в той же самой жизни.

Он прошёл по сцене.

— Есть простая вещь, которую я вам скажу, и, если вы больше ничего отсюда не унесёте, я буду считать, что вы не зря заплатили.

Зал притих.

— Между «я понял» и «у меня изменилось» лежит не решимость. Не сила воли. Не мотивация. — Он остановился. — Там лежит действие такого размера, чтобы вам было почти смешно его делать.

Он поднял руку, показывая небольшое расстояние между пальцами.

— Вот такого. Смешного размера.

По залу прошло движение.

— Я объясню, почему смешного, — сказал Дробышев. — Потому что у вас у всех есть богатый опыт больших начинаний. Вы все начинали новую жизнь с понедельника, и вы все знаете, чем это кончается. С понедельника вы полны сил и делаете сразу много. Во вторник — меньше. В четверг вы устали и решили начать заново с чистого листа. Через две недели вы уверены, что у вас нет силы воли.

Он усмехнулся.

— У вас прекрасная сила воли. Вы просто каждый раз берёте вес, который не поднимаете. И потом делаете из этого вывод не про вес, а про себя.

Ася быстро записывала.

— Поэтому. — Он поднял палец. — Сегодня каждый из вас придумает себе одно действие. Оно должно отвечать трём условиям.

Он загнул палец:

— Первое. Оно делается не дольше десяти минут.

Второй палец:

— Второе. Оно делается своими руками. Не «подумать». Не «решить». Не «начать относиться иначе». Руками, ногами, ртом. Что-то, что можно снять на видео.

Третий палец:

— Третье. Оно делается каждый день. Включая тот день, когда у вас будет ужасное настроение, гости и температура тридцать восемь.

Он опустил руку.

— Всё. Больше ничего не надо. Никаких двадцати пунктов. Двадцать пунктов — это способ не сделать ни одного.

Женщина с задних рядов подняла руку:

— А если десять минут — это слишком мало, чтобы что-то изменилось?

— Слишком мало, — согласился Дробышев. — Абсолютно слишком мало. За десять минут в день ничего не изменится.

Он подождал.

— Изменится за четыреста.

Тишина.