Переплёт

А ночью, лёжа в темноте и слушая своё нормальное, послушное сердце, Ася думала об одной ерунде.

О том, что в лифте, в те несколько секунд, когда она была совершенно уверена, что умирает, она не подумала ни о работе, ни о «Провианте», ни о годовом контракте, ни даже, если честно, о Косте.

Она подумала: «Я так и не».

Просто: «Я так и не».

Без окончания.

И вот это отсутствующее окончание было теперь самым громким, что было в её жизни.

Глава 3

Как следует

В понедельник Волин вызвал её к себе в двенадцать.

Аркадий Юрьевич Волин был из тех, кто в девяностых начинал с одного ризографа в подвале общежития, а к пятидесяти пяти имел современное производство, дом в Зелёном Городе и привычку говорить с людьми, глядя чуть мимо. Он был неглуп, довольно щедр и абсолютно уверен, что жизнь — это последовательность правильных решений, а кто её понимает иначе, тот просто не работал по-настоящему.

— Садись. Кофе будешь?

— Буду.

Он налил сам, из своей машины, которая делала кофе лучше, чем в любой кофейне на Покровке. Это тоже был его метод: сначала кофе, потом плохая новость.

— Значит, так, Ася. — Он был единственный на предприятии, кто звал её так. — Мы режем издержки. Восемнадцать процентов - падение рынка, ты слышала. Дальше будет хуже, потому что «Провиант» через год уйдёт в цифру полностью, у них уже приложение, ты видела приложение? Нормальное приложение. Через год каталог им нужен будет тысяч на двести, а не на семьсот.

— Я видела.

— Ну вот. — Он сел напротив, не за стол, а в кресло рядом, что означало разговор доверительный. — Фонд оплаты труда надо ужать на пятнадцать процентов. По твоему направлению — четыре человека.

Ася поставила чашку.

— Четыре — это весь отдел предпечатной подготовки.

— Не весь. Один останется.

— Аркадий Юрьевич, один не потянет объём.

— Потянет, если убрать двойной контроль. — Волин сказал это спокойно, как человек, который уже всё посчитал. — У нас корректура смотрит после дизайнера. Это вчерашний день. Клиент присылает готовый макет, подписывает, что он готовый, — всё, дальше не наши риски.

— Наши.

— По договору — не наши.

— По жизни — наши, — сказала Ася. — Мы в августе поймали у «Магнолии» опечатку в цене. Было указано двести девяносто вместо двух тысяч девятисот. Если бы ушло в тираж, они бы по закону обязаны были продавать по напечатанной. Это им миллионов на шесть, и мы бы платили.

— Но не ушло же.

— Не ушло, потому что Лидия Гавриловна поймала.

Волин посмотрел на неё. Впервые за разговор — прямо.

— Ася. Я не спорю, что твоя Лидия Гавриловна золотая. Я говорю, что я не могу платить за золото по нынешней марже. — Он развёл руками, коротко. — Список до среды. Ты сама решишь кого. Я в твою кухню не лезу.

Вот это и было самое отвратительное.

Он не лез в её кухню. Он никогда не лез. Он просто ставил задачу и оставлял ей право выбрать, чьей рукой резать, и она всегда справлялась, и все всегда знали, что Анастасия Дмитриевна справится.

— Хорошо, — сказала Ася.

— Умница.

*

Список она сделала за час. Это было унизительно легко.

Двое молодых — эти найдут работу за месяц, у них портфолио и возраст. Верстальщик Сева, который всё равно наполовину фрилансил на стороне и не скрывал.

И четвёртая.

Лидии Гавриловне Спицыной было пятьдесят восемь. В типографии она работала одиннадцать лет, до этого — двадцать два года в областном издательстве, из которого её сократили в две тысячи девятом. Она носила кофты с брошками, приносила на Новый год домашние мандариновые цукаты в стеклянной банке и была единственным человеком на предприятии, который знал, что «в течение» и «в течении» — это разные слова.

Она была самой дорогой в отделе по окладу и самой бесполезной по формальным метрикам, потому что её работа состояла в том, чтобы ничего не случилось, а не случившееся не считается.

Ася смотрела на список и ясно понимала: чтобы уложиться в пятнадцать процентов, нужна именно она. Любая другая комбинация не даёт нужные цифры.

Она отправила список Волину в шестнадцать сорок.

А в среду позвала Лидию Гавриловну к себе.

*

Та вошла, села и сложила руки на коленях, и по её лицу Ася сразу поняла, что она знает. В маленьких коллективах всё известно за сутки.

— Лидия Гавриловна…

— Анастасия Дмитриевна, миленькая, не надо предисловий. — Голос у неё был спокойный, только руки на коленях лежали слишком ровно. — Я всё понимаю. Оптимизация?

— Да.

— С какого числа?

— С тридцатого. Два оклада компенсации я выбила.

— Спасибо. — Лидия Гавриловна кивнула. — Это хорошо, два оклада.

Помолчали.

— Вы знаете, — сказала она вдруг, — я в две тысячи девятом, когда издательство закрыли, очень плакала. Прямо очень. А сейчас нет. То ли привыкла, то ли возраст.

— Я найду вам место, — сказала Ася. — Я обзвоню всех, я знаю рынок, у меня в «Печатнике» знакомые…

— Не надо, Анастасия Дмитриевна.

— Почему?

— Потому что вы обзвоните, и вам скажут «пятьдесят восемь? ой, нет», и вы будете переживать. — Лидия Гавриловна улыбнулась ей — по-настоящему, с жалостью, и от этой жалости Асе стало нехорошо. — А переживать вам сейчас не по карману. У вас ещё троих увольнять.

Она встала.

— Можно я последний тираж досмотрю? «Магнолию». Он в пятницу.

— Конечно.

— Ну и хорошо. — Она пошла к двери и у двери обернулась. — Анастасия Дмитриевна. Вы позволите мне одну вещь сказать? Я всё равно уже уволена, мне можно.

— Скажите.

— Вы очень хорошо работаете.

Ася ждала продолжения.

— Это всё, — сказала Лидия Гавриловна. — Вы очень хорошо работаете. Я одиннадцать лет смотрю, как вы очень хорошо работаете. И знаете, что я думаю каждый раз?

— Что?

— «Господи, куда ж она так».

Она вышла и притворила дверь мягко, чтобы не хлопнула.

*

Вечером Ася осталась одна в аквариуме.

Все ушли. В цеху работала одна машина, вторая, на ней гнали бланки для налоговой — низкая маржа, зато объём. Гудела вентиляция.

Ася сидела и смотрела на список из четырёх фамилий, который она сделала за час.

За час.

Ей было тридцать семь лет, и она знала своё дело. За десять лет она ни разу не сорвала отгрузку, вырастила отдел с трёх до одиннадцати человек, знала поимённо всех крупных заказчиков в области и умела за четыре минуты по телефону превратить скандал в благодарность. Она была ровно тем, кем её растили: человеком, который всё делает как следует.

И вот сегодня она как следует уволила женщину, которая одиннадцать лет ловила чужие ошибки, чтобы никому не было стыдно.

Ася положила голову на сложенные руки, прямо на стол, как в школе на переменке.

«Господи, куда ж она так».

Куда.

Она попыталась представить себя через пять лет. Получилось легко и от этого страшно: тот же кабинет, чуть другой отчёт, «Провиант» ушёл в цифру, вместо него кто-то ещё, тираж меньше, требования выше, Лидии Гавриловны больше нет, потому что их всех уже сократили, а она — заместитель коммерческого директора, сорок два года, серый джемпер, всё в порядке.

Она попыталась представить себя через пятнадцать.

Получилось то же самое, только с очками для чтения.

И тут — вот тут, в пустом стеклянном кабинете, над списком из четырёх фамилий, — Ася Корнеева первый раз в жизни подумала мысль, которая до сих пор была ей недоступна по этическим соображениям.

Она подумала: а ведь это не обязательно.

Не «я несчастна» — несчастной она себя не считала: жизнь у неё была нормальная, крепкая, многими желаемая. Не «я всё брошу» — ничего она не собиралась бросать, у неё была ипотека до тридцать восьмого года.

А именно вот это, скромное, почти техническое: это не обязательно.

Мысль была маленькая. С неё всё и поехало.

Ася выпрямилась, закрыла ноутбук и поехала домой, и по дороге, стоя в пробке на Окском съезде, впервые за много лет не включила радио.

Глава 4

Выставка

В конце ноября она поехала в Москву на выставку.

«Полиграфинтер» проходил раз в год в Крокус Экспо, четыре дня, и был для отрасли примерно тем же, чем для деревни престольный праздник: все встречались, все хвастались, все пили, и по итогам заключалась половина годовых контрактов.

Ася ездила туда в девятый раз.

Стенд «Гелиос-принта» был скромный, двадцать четыре квадрата, но стоял удачно — на углу, у прохода к главной сцене. Волин на выставки не ездил принципиально («мне там нечего делать, я не барышня»), и все четыре дня стенд был на Асе.

Она приехала утренним «Стрижом», в девять была на площадке, в десять открылись.

И до семи вечера работала.

Ася любила выставки — и знала, что это стыдно, потому что все в отрасли обязаны говорить, что выставки — тягомотина. Она любила ту особенную концентрацию, которая наступает часу к третьему: когда перестаёшь думать про ноги, и разговоры начинают идти сами, и ты за сорок секунд определяешь, кто перед тобой — покупатель, шпион конкурента, студент или человек, который просто хочет поговорить.

На второй день к ней подошёл коммерческий директор одной крупной сети — не «Провианта», другой, куда «Гелиос» пытался войти три года.

Разговор шёл двадцать минут и вышел по-настоящему хорошим.

Ася вела его так, как ведут партию: не уговаривала, а спрашивала. Она задала одиннадцать вопросов подряд, ни разу не сказав про себя ни слова, и на одиннадцатом он вдруг сказал:

— А знаете, что нас на самом деле бесит?

— Что?

— Что мы не можем добиться одинакового цвета в двух городах, — сказал он. — У нас печатают в Питере и Ростове, и я эти каталоги кладу рядом, и они разные. Мой директор по маркетингу мне из-за этого нервы мотает второй год.

И вот тут Ася выиграла.

Не потому, что что-то придумала, — а потому, что знала простую техническую вещь, которой не знал он: что цветопроба и профилирование делаются один раз, а потом раздаются подрядчикам как обязательное приложение к договору, и что это стоит не миллионы, а сто восемьдесят тысяч и три недели.

Она объяснила это за четыре минуты, на салфетке, рисуя схему.

Он смотрел на салфетку.

— Почему мне никто этого не сказал за два года? — спросил он.

— Потому что вы спрашивали типографии, — сказала Ася. — А типографии на этом не зарабатывают.

— А вы зарабатываете?

— Нет, — сказала Ася. — Я вам сейчас бесплатно объяснила, как решить вашу проблему у ваших нынешних подрядчиков. Мне это выгодно ровно одним: вы теперь будете помнить, что в Нижнем есть «Гелиос-принт».

Он засмеялся, забрал салфетку и убрал её в карман пиджака.

Через семь месяцев они получили от этой сети первый заказ на два миллиона четыреста тысяч.

Ася знала, что она хороша. И весь второй день после этого разговора она ходила по выставке в том лёгком, приподнятом состоянии, которое даёт хорошо сыгранная партия, и думала о том, что вот же, вот же, всё нормально, всё правильно, глупости какие-то лезли в голову ночами.

А вечером третьего дня она встретила Риту.

*

Это случилось у кофейной точки в третьем павильоне, в половине седьмого, когда выставка уже выдыхалась.

Ася стояла в очереди, смотрела в телефон и услышала:

— Корнеева?

Она обернулась.

Перед ней стояла невысокая женщина в мешковатом сером свитере, с седеющими нестрижеными волосами, собранными в узел карандашом, в очках на верёвочке, с рюкзаком и с бейджем посетителя.

Ася смотрела на неё две секунды.

— Ритка.

— Она самая.

Они обнялись — неловко, как обнимаются люди, не видевшиеся пятнадцать лет.

Маргарита Шульман училась с Асей на филологическом с первого по пятый курс, сидела рядом на всех лекциях по старославянскому и была на курсе легендой: она в девятнадцать лет читала Гёте в оригинале и на семинаре по зарубежке однажды поправила преподавателя, и преподаватель проверил и признал, что она права.

— Ты какими судьбами?

— Я тут по работе, — сказала Рита. — Издательство прислало. Ищем типографию, у нас прежняя подняла цену на сорок процентов.

— Ты в издательстве?

— Я переводчик, — сказала Рита. — Но я ещё и редактор серии, и корректор, и, как выяснилось сегодня, специалист по типографиям.

Она усмехнулась.

— Издательство — три человека. Я, Митя и Митина жена.

Они взяли кофе и сели за высокий столик у стены.

*

— Ну рассказывай, — сказала Рита. — Ты кто?

— Я заместитель коммерческого директора типографии.

— Ого. — Рита посмотрела на её бейдж. — «Гелиос-принт», Нижний Новгород. Большая?

— Восемьдесят человек, четыре машины, оборот под четыреста миллионов.

— Ничего себе. — Рита отхлебнула кофе. — А я думала, ты в науку пойдёшь. Ты же на четвёртом курсе к Ямпольской собиралась.

— Собиралась, — сказала Ася.

— И чего?

— Денег не было.

Рита кивнула, как человек, которому не надо объяснять.

Они помолчали.

— А ты? — спросила Ася. — Ты же уехала в Германию.

— Уезжала. — Рита поставила стаканчик. — Три года в Тюбингене, магистратура, потом ещё два в Берлине на проекте. Вернулась в шестнадцатом.

— Почему?

— Мама заболела, — сказала Рита просто. — А потом уже как-то не собралась обратно.

Она поправила очки.

— Я перевожу с немецкого. В основном нонфикшн: история, немножко философия. За семнадцать лет — двадцать одна книга.

— Двадцать одна!

— Ну да. — Рита пожала плечами. — Из них четыре, за которые не стыдно, и одна, которой я горжусь. Остальные — работа.

— А чем гордишься?

Рита оживилась.

— Клемперер, — сказала она. — «LTI. Записная книжка филолога». Знаешь? Нет? Это дневник профессора-филолога, еврея, который выжил в Дрездене всю войну и все двенадцать лет вёл записи о том, как меняется немецкий язык при нацизме. Как слова портятся. Как исчезает одно и появляется другое.

Она говорила быстро, и глаза у неё стали совсем другими.

— Его уже переводили, был перевод девяносто восьмого года, хороший. Но каламбуры в нём неизбежно потерялись — их вообще нельзя перевести, их можно только пересобрать заново. А там же всё на языке, там каждая строчка про то, как устроено слово. Я его делала два года.

— Два года одну книгу?

— Два года, — сказала Рита. — И получила за неё сто девяносто тысяч.

Ася поперхнулась.

— За два года?!

— За два года. — Рита совершенно спокойно кивнула. — Ася, я тебя умоляю, не делай такое лицо. Я знаю, сколько это. Я живу на другое: я перевожу инструкции к медицинскому оборудованию, у меня договор с фирмой, это восемьдесят тысяч в месяц и это скучно до слёз, зато стабильно. А Клемперер — это то, ради чего.

Она наклонилась вперёд.

— Хочешь, я тебе покажу?

Она полезла в рюкзак, вытащила книгу — обычную, в мягкой обложке, с загнутым уголком, — и положила на столик.

— Вот. Смотри сюда, вот тут, страница двести четырнадцать.

Ася наклонилась.

— Тут у него в оригинале одно слово, — сказала Рита, водя пальцем. — Немецкое. Оно значит одновременно «организовать» и «раздобыть по-тихому», это лагерный жаргон. И на этом слове держится вся глава. Я четыре месяца искала русское. Четыре месяца, понимаешь? Я ходила и бормотала.

— И нашла?

— Нашла. — Рита откинулась и посмотрела на неё сияющими глазами. — «Достать».

Она засмеялась.

— Ты сейчас думаешь: и всё? А я, когда нашла, села на пол в коридоре и плакала.

Ася смотрела на эту женщину под сорок, в мешковатом свитере, с рюкзаком и в очках на верёвочке, которая четыре месяца искала одно слово и села от радости на пол в коридоре, — и с ней самой происходило что-то нехорошее.

Внутри поднималось раздражение.

Оно поднималось быстро, горячей волной, и Ася с изумлением его в себе фиксировала и не могла остановить.

— Рит, — сказала она. — А тебе не обидно?

— Что?

— Ну вот это всё, — Ася повела рукой. — Инструкции к томографам. Сто девяносто тысяч за два года. Ты же самая способная была на курсе, тебя Ямпольская называла «наша немецкая надежда».

Рита посмотрела на неё с интересом.

— Обидно, — сказала она. — Иногда очень. Особенно когда я вижу однокурсников в фейсбуке.

— И?

— И потом я иду работать, — сказала Рита. — Ась, ты пойми, я же не святая. Я в двадцать девять лет чуть не ушла в фарму, там платили втрое больше. Я даже собеседование прошла.

— Почему не ушла?

Рита подумала.

— Потому что я тогда переводила одну штуку, — сказала она. — Не Клемперера, другое, ерунду. И у меня был кусок, который никак не шёл, три недели не шёл. И вот я иду с этого собеседования, довольная, с оффером, — и на переходе у меня в голове вдруг встаёт фраза. Целиком. Готовая.

Она развела руками.

— И я поняла, что если я уйду, то у меня перестанут вставать фразы. Просто перестанут. Оно же не по требованию приходит.

Она допила кофе.

— Знаешь, я даже думала, что это красиво звучит, — сказала она. — А потом поняла, что ничего красивого. Это просто выбор, за который я плачу каждый месяц. У меня нет квартиры, Ась. Мне тридцать восемь, я снимаю однушку в Кузьминках за пятьдесят пять и не накопила ни на что.

Она посмотрела на Асю.

— А у тебя, судя по бейджу, всё в порядке.

— В порядке, — сказала Ася.

— Ну и слава богу, — сказала Рита совершенно искренне.

*

Они проговорили ещё сорок минут, и это были очень хорошие сорок минут: вспоминали курс, преподавателей, кто где, кто умер, кто спился, кто уехал.

Потом Рита посмотрела на часы и заторопилась.

— Мне на «Ласточку», у меня утром сдача.

Она стала запихивать книгу в рюкзак и вдруг остановилась.

— Слушай, а возьми, — сказала она. — Правда, возьми. У меня их всё равно пять авторских.

— Рит, неудобно.

— Да брось. — Она вынула ручку, раскрыла на титуле и написала. — Вот. Только не читай сразу, там надо в правильном настроении.

Они обнялись, обменялись телефонами и разошлись.

*

Ася вернулась в гостиницу в девятом часу.

Она сняла туфли, легла на кровать поверх покрывала и минут двадцать лежала, глядя в потолок, и не могла понять, почему у неё такое отвратительное настроение после отличного дня.

Она села и стала раскладывать всё по пунктам, как привыкла.

Пункт первый: сегодня был хороший разговор с сетью, они, скорее всего, войдут, это два-три миллиона в год.

Пункт второй: она отлично отработала выставку, у неё сорок один контакт, из них девять горячих.

Пункт третий: она встретила Ритку.

На третьем пункте застряло.

Ася встала, достала из сумки книгу и открыла на титуле.

Рита написала быстрым неразборчивым почерком:

«Аське — от Ритки, которая до сих пор не может ничего, кроме слов. Береги себя. М. Ш.»

Ася прочитала это раза три.

«Не может ничего, кроме слов».

Она села на кровать с книгой на коленях.

И отчётливо поняла, откуда взялось раздражение.

Она злилась на Риту не за то, что та бедная. Ей было совершенно наплевать, что Рита бедная. Она злилась, потому что Рита была счастливая.

Не благополучная — счастливая. Со своими пятьюдесятью пятью тысячами за однушку в Кузьминках, с медицинскими инструкциями, с рюкзаком и очками на верёвочке, — она сидела за высоким столиком в третьем павильоне и рассказывала про слово «достать» с таким лицом, какого у Аси не было ни разу за десять лет.

И самое невыносимое было даже не это.

Самое невыносимое было то, что Ася знала: она могла бы так же.

Она была не слабее Ритки. Она в двадцать один год написала курсовую по фонетике, которую Ямпольская отдала на конференцию. Она читала «Хождение за три моря» без словаря. У неё был слух на язык — тот самый, который или есть, или нет, и который никакими стараниями не заводится.

Просто в двадцать один год ей стало нужно платить за квартиру, потому что мать после смерти отца тянула одна и просить было нельзя, и тётя Валя знала кадровичку в типографии, и Ася пошла на два месяца, чтобы заработать.

И осталась на шестнадцать лет.

Она сидела на гостиничной кровати в Красногорске, в половине десятого вечера, и делала то, чего никогда себе не позволяла: считала, что было бы, если бы.

Потом закрыла книгу.

— Хватит, — сказала она вслух.

Она встала, умылась, легла и попыталась заснуть, и не заснула часа полтора, и в какой-то момент вдруг подумала совершенно постороннюю мысль:

«А ведь она эту книгу два года делала. И вот она у меня в руках. И будет лежать у меня на полке, когда Ритки не станет».

Мысль была неприятная и почему-то очень успокаивающая.

Ася повернулась на бок и уснула.

*

Она вернулась в Нижний в пятницу.

Книгу Клемперера она поставила на полку в комнате, и Костя однажды спросил, что это, а Ася сказала: «Однокурсница подарила».

Она открыла её только через восемь месяцев — в августе, уже после того, как начала мыть листы по субботам, — и прочитала за четыре ночи, и на второй ночи поняла, зачем Рита ей её дала.

Там на девяносто третьей странице было место, которое Рита, надо думать, и имела в виду.

Клемперер писал о том, что в тридцать пятом году, когда его выгнали из университета и запретили пользоваться библиотекой, он стал вести свою записную книжку — не для науки и не для публикации, потому что публиковаться было невозможно, а просто чтобы каждый день делать что-то своё.

Он писал, что тетрадь была для него шестом канатоходца: не спасением от падения, а тем, чем каждую секунду выравнивают себя над пропастью.

Ася закрыла книгу и записала в блокнот своими словами — и потом перечитывала это раз двадцать:

Равновесие — не состояние. Это то, что находят заново каждую секунду.

Глава 5

Женя

С Женей Ковальчук они дружили с первого курса, хотя учились в разных вузах и в разных концах города, — а познакомились нелепо, в очереди на почту, где обе стояли за посылками из дома.

Женя пошла в медицинский, потому что «людей жалко», и через двадцать лет стала анестезиологом-реаниматологом в шестой больнице, то есть человеком, который каждый день имеет дело с той тонкой границей, где кончаются планы.

Виделись они раз в месяц, обычно в одном и том же месте: в кафе на Ковалихинской, между её сутками и Асиными вечерами. Женя приходила в одинаковых чёрных водолазках, коротко стриженная, с обгрызенными ногтями и абсолютно ясным взглядом.

— Ну? — сказала она, сев и не сняв куртки. — Ты мне писала «надо поговорить». Это на моей памяти четвёртый раз за двадцать лет. Первый — когда ты замуж собиралась. Второй — когда… ну, ты помнишь. Третий — когда мать в больницу с сердцем легла. Что теперь?