Топофилия. Исследование окружающей среды. Восприятие, отношение и ценности

Слово «среда» придает моим опытам географический колорит и отсылает к науке, в которой я сформировался. «Среда» означает «то, что нас окружает». Это широкое и расплывчатое понятие, которое соответствует моим целям. Я включаю в это понятие не только природу (климата, топографии, растений и животных), но и то, что создано человеком, а также других людей59.

Вместе с тем Туан всегда был критически настроен по поводу безоглядной «любви к природе», которая с шестидесятых годов стала единственным устойчивым моральным императивом быстро менявшегося общества60. Высказывания по этому поводу – характерный пример туановских общих мест, порожденных однажды в одном тексте и переходящих в качестве приема убеждения читателя в другие. Нужно понимать, что эпоха была доинтернетная, и все они восходят к скрупулезно составленным записным книжкам, которые, разумеется, использовались не однажды. Встречать однажды уже прочитанные туановские топосы в других текстах – особое удовольствие. Зная, насколько прекрасна губительная для человека среда пустыни61, он тем не менее постоянно говорил о том, что человеку нельзя утопически «вернуться к природе» путем отказа от своего места в биосфере. Лучше всего раскрывает эту тему «авиационный» пассаж в приведенном в нашей книге предисловии к переизданию «Топофилии» 1990 года: любуясь ослепительными облаками за окном авиалайнера, нужно понимать, что наша жизнь невозможна за пределами его салона62. В книжке, составленной из любопытных и остроумных выписок, которыми он любил делиться с коллегами и студентами, мы находим целый раздел, посвященный аморальной беспощадности природы: макаки и лебеди топят врагов в реке, кролики и крольчата избивают друг друга до беспамятства и т. д.63. Это все тот же тезис, что и выше: мы видим мир через призму уже сложившихся у нас представлений и наделяем моральным совершенством то, что могло бы нас убить.

Как гуманитарий, он особенно часто высказывался по поводу «идеализации» ландшафтов прошлого. Виды Англии накануне промышленной революции были очаровательны, но на перекрестках стояли виселицы64. Каких демонов и призраков мы притащим в мир обратно, если в ностальгическом порыве вернем природе «сакральность»?65 Представим себе университетский город Мэдисон в начале XIX века, и нам не захочется в него возвращаться66. Видеть красоту старинного Парижа и не помнить, от какой грязи его избавил Осман, – безответственный романтизм67. Глаза на улицу? Это, конечно, хорошо, но «присматривать» – палка о двух концах, не только забота, но и праздное любопытство. По словам социолога Ирвинга Гофмана (который проводил полевую работу на Шетландских островах, и ему там не понравилось), жители коттеджей, все бывалые моряки, используют подзорные трубы, чтобы следить за своими соседями68.

«Отношение к среде» (1967), культура и универсалии. В 1966 году, когда Туан, кажется, опубликовал свою последнюю статью по геоморфологии, он на два года отправился работать в Торонто, где опубликовал свою первую монографию «Круговорот воды в природе и Мудрость Божия»69, развивавшую вопрос о том, как наши представления влияют на восприятие среды. По мысли Туана, фундаментальная для современного естествознания концепция круговорота воды была христианской по происхождению и началась с попыток теологов раннего Нового времени ответить на вопрос, как всеблагой Господь мог допустить создание столь несовершенной земной поверхности. Тезис о представлениях, которые определяют восприятие среды человеком, поднимал вопрос, который был весьма важен для интеллектуального контекста шестидесятых – ранних семидесятых. Это было время, когда в американской антропологии на фоне культурного релятивизма в духе Маргарет Мид развивалась интерпретативная теория Клиффорда Гирца. Релятивисты исходили из того, что различия в поведении людей объясняются не биологическими, а историческими путями развития разных обществ, и потому универсальных ценностей быть не может70. Гирц утверждал, что именно наличие культуры как набора символических средств для контролирования поведения, а не какие-то кросскультурные универсалии, является общей чертой человечества71. Туана тоже занимали эти вопросы – прежде всего вопрос о культуре как детерминанте человеческого восприятия среды. Термин «культурная позиция» (cultural attitude), или, позже, просто «позиция» (attitude), который в переводе «Топофилии» мы, в зависимости от контекста, передаем словами «отношение», «мировоззрение» или «представление», впервые появляется у Туана в статье о климате Нью-Мексико72, термин «значение» (value) – в нашем переводе «смысл» или «ценности» – становится обычным в начале 1970‑х годов73.

Туан, в отличие от антропологов, не ставил в центр своего внимания культуру. Его отношение к вопросу восприятия среды, который исследовался в «Топофилии», определялось комплексом философских идей, центральную роль в котором играли экзистенциализм и феноменология. Среди повлиявших на него экзистенциалистов Туан упоминал Айрис Мёрдок, Симону Вейль, Людвига Витгенштейна, Мартина Хайдеггера, Жана-Поля Сартра, Рейнхольда Нибура, Пауля Тиллиха и Габриэля Марселя74, среди феноменологов – Мориса Мерло-Понти75.

Несмотря на то что Туан крайне редко ссылался в своих работах на философию76, не упоминал феноменологию в «Топофилии»77 и, по его собственным словам, испытывал к чистой философии такое же подозрение, как и к приземленной географии78 в основе его подхода к вопросу о культуре несомненно лежат экзистенциалистские и феноменологические идеи, такие как внимание к телесному субъекту, поиск универсальных основ человеческого опыта и восприятия, протест против редукции человеческого опыта до измеримых научными способами показателей и против подмены опыта репрезентациями. Как географа его интересовали более глубокие уровни человеческой природы, нежели те, что могли быть раскрыты наукой или самоанализом79. Культура неизбежна, полагал он, однако его больше интересовали преломляющиеся культурой общие человеческие предрасположенности, способности и потребности80.

Туан не раз говорил, что к поискам общечеловеческих универсалий его побуждали воспоминания о военном детстве. Балийским петухам Гирца, «разгадка» которых стала триумфом интерпретативной антропологии, можно противопоставить китайских петухов, которых Туан видел в детстве, когда после эвакуации из Нанкина оказался жителем окраины Чуньцина. По пути в школу мальчик периодически становился свидетелем крестьянских похорон. Петух сопровождал усопшего и должен был кукарекать, если бы труп пошевелился. Мрачность процессии, которой ребенок боялся и ненавидел, стала ассоциироваться у него с традиционной культурой, пропитанной суевериями и страхом. По сравнению с этим, вспоминал Туан, школа, в которой учили «общечеловеческим» вещам, была освобождением. Поиск объединяющих человечество универсалий, которым проникнута «Топофилия», – интеллектуальный протест против восприятия мира в качестве разделенных разными историями культурных миров81.

Несмотря на имплицитные симпатии, выражаемые экзистенциализму, и явную феноменологическую установку, стоящую за его трактовкой культуры, наиболее заметным методологическим влиянием на текст «Топофилии» тем не менее стал структурализм – еще одно важное течение социальной теории, процветавшее во времена молодости Туана. Третья глава «Топофилии», посвященная свойству человеческого мышления упорядочивать мир посредством структур восприятия, восходит к текстам статей 1971 и 1972 годов82. Туан возвращается к вопросу об универсалиях и утверждает, что заданные природой структуры восприятия ограничивают разнообразие культурных вариаций83. Любимый метод Туана как эссеиста – работа с оппозициями, постоянные противопоставления примеров, тезис – антитезис, которые должны сниматься происходящим в восприятии читателя синтезом, тоже можно связать с влиянием структуралистских текстов. Пример такой работы – статья 1967 года «Отношение к среде: темы и подходы», посвященная тому, как соотносятся в западном воображении пустыня и тропический остров, ставшая впоследствии разделами 8‑й и 9‑й глав «Топофилии»84.

***

Впервые артикулированные в шестидесятые взгляды – гуманитарная ученость, избегавшая вопросов власти и борьбы за права, тихая критика энвайронментализма, поиск общечеловеческих универсалий вместо интереса к разнообразию культур – оставляли Туана в стороне от бурного мейнстрима интеллектуальных семидесятых. Сам он впоследствии объяснял это тем, что был сформирован более ранними интеллектуальными веяниями – вместо вопросов социального освобождения, защиты животных и гендерного равенства люди послевоенного поколения интересовались фундаментальными вопросами происхождения зла и абсурдности жизни85. Вторя экзистенциалистам, прочитанным в юности, он заявлял о том, что пессимистично настроен по отношению к социальной справедливости, потому что мир несправедлив в самой своей основе и никакая справедливость не способна компенсировать подлость природы86. При этом он парадоксально заключал, что ему также претит суровость критической теории, концентрирующейся исключительно на темных сторонах человеческого бытия87. Опорой в этом оптимизме ему служили те же экзистенциалисты, учившие жить вопреки абсурду88.

Из Миннесоты в Висконсин: «отдельный дом в географии». С 1968 года Туан работал в Миннеаполисе, в Университете Миннесоты. Мы ничего не знаем о том, как делалась рукопись «Топофилии», однако когда книжка была опубликована, то стала событием. «Топофилия» получила не менее 16 рецензий в академических журналах, причем семь из этих журналов не были географическими89. Это были в массе своей благоприятные, хотя и «не без некоторой неуверенности», отзывы90. В 1986 году, по результатам одного из американских исследований, «Топофилия» была единственной из книг по общественной географии признана «классической цитируемой работой» (citation classic)91. В 1995 году Дин Синклер опубликовал исследование истории цитирования книжки в журналах, индексируемых Институтом научной информации (Institute for Scientific Information), предтечей нынешней Web of Science92. Выходило, что в 1974–1992 годах «Топофилия» цитировалась 242 раза; поначалу Туана чаще цитировали географы, однако к концу этого периода популярность книги преодолела дисциплинарные границы.

Сам Туан несколько раз писал о неожиданных симптомах популярности его сочинения. «Топофилию» полюбили представители контркультуры – члены экологических движений и поздние хиппи, он обнаруживал ее в книжных магазинах на полке «Астрология и оккультизм»93 и благодаря ей однажды даже был упомянут на первой полосе спортивного отдела лондонской газеты Sunday Times. Репортер спросил какого-то выдающегося игрока в крикет, почему он выбрал изучать в Кембридже географию, и тот ответил, что случайно наткнулся на написанную китайским географом книжку «Топофилия»94. К началу XXI века популяризированная Туаном топофилия стала широко употребляемым термином и «зажила своей жизнью»95. Темой единственной в его жизни китайской конференции, которую Туан как почетный гость посетил в 2005 году, были «Топофилия и топофобия»96. В 1980 году «Топофилия» была переведена на португальский язык, в 1992‑м – на японский, в 2011‑м – на корейский, а в 2018‑м – на китайский.

Что касается критических замечаний, то в поздних отзывах, посвященных классическому статусу книги, мы можем видеть многое из того, что уже упоминалось выше: «Топофилию» можно упрекать в подмене методологии эссеистикой97, избегании интеллектуальных веяний, характерных для 1970‑х, изолированности от контекста98, в частности в игнорировании «вездесущей геометрии власти»99, декларативности и эссенциализме содержащихся в ней утверждений100. Пожалуй, самым существенным, учитывая заявленную в заглавии тему книги, является замечание Эдварда Релфа, коллеги Туана по Университету Торонто и автора знаменитой книги «Место и безместность» (1976)101. В книге, посвященной любви к месту, практически не говорится, что такое место. Книга Туана больше о филии, чем о топо, писал Релф, больше о восприятии окружающей среды, чем о характеристиках мест, которые способствуют этому восприятию102. Безусловно, это было так – но Туан исправил это упущение в своей следующей книге «Пространство и место с точки зрения опыта»103. Эта книга стала ответом на «пространственность», присущую шестидесятым104, и, хотя в ней утверждалось, что здоровому человеку нужны и место, и пространство105, а сам Туан всегда предпочитал выбирать из этих двух модусов человеческого бытия именно пространство106, она, конечно, была воспринята прежде всего как гуманистическая разработка понятия места как опытно проживаемого фрагмента пространства, наделенного человеческим смыслом и эмоциями.

«Топофилия» была рубежной книгой. Через пару лет после публикации «Топофилии» Туан встретил своего старого учителя Джона Кессели. Тот страдал эмфиземой, кашлял. Оба понимали, что это их последняя встреча. На прощание учитель захотел сказать ученику что-то приятное, хотя не одобрял его превращения из приличного геоморфолога в экстравагантного «философского» географа (high-flying «philosophical» geographer). Выходя, Кессели сказал Туану: «Что касается вашей последней работы, ну, если вам это сойдет с рук, то, пожалуй, всё в порядке»107. Время показало, что сошло. После выхода «Топофилии» началось то, что сам Туан назвал «строительством отдельного дома в географии». Используя архитектурную метафору, он сравнивал формативный период ученого с жизнью в студенческом общежитии. В этот период, живя в скудно обставленных комнатах, аспиранты делят между собой общий интеллектуальный багаж – Маркса, Грамши, Фуко или экзистенциалистов. Со временем приходит пора переезжать в съемные квартиры, расположенные в одном и том же соседском районе, а затем, когда они становятся профессорами, – в дома, построенные по собственному проекту. Ситуация, сложно представимая для отечественного читателя из академической среды, но, однако же, вполне американская; похожий пример упоминается и в 14‑й главе «Топофилии»108. После «Топофилии» Туан начал строить географию «по собственному проекту». Благодаря настойчивости и таланту автора этот проект изменил науку109.

Двадцать книг Туана, выпущенных после «Топофилии» – каждые два с половиной года он издавал книжку! – слишком продолжительный список, чтобы комментировать его полностью, однако поделюсь собственными фаворитами. Помимо «Топофилии» и уже упомянутого «Пространства и места с точки зрения опыта»110 должны быть упомянуты «Сегментированный мир и „Я“», представляющая собой историю выделения частного пространства из архаичной коллективной жизни111, «Доминирование и привязанность», посвященная формам приспособления природы под человеческие нужды112, «Дорогой коллега» – занимательные «записи и выписки», выросшие из многолетней коммуникации с коллегами и студентами113, и, конечно, пронзительная и уже многократно здесь цитировавшаяся автобиография ученого, составленная в момент выхода на пенсию и представлявшая собой что-то вроде прощального письма114. Эти и другие темы, о которых писал Туан, такие как эскапизм, страшное, мораль и воображение, эстетика, хорошая жизнь, не очень хорошо совпадали со стереотипным представлением о географии. Он не раз писал, что за «дом по собственному проекту» и за страсть к ответам на метафизические вопросы юности ему пришлось заплатить профессиональной изоляцией115. Трудно подозревать в профессиональном непризнании географа, который на склоне лет получил за вклад в географию «географическую Нобелевскую премию», премию Вотрена Люда (2012), но, однако, мы имеем дело с ученым, чьими рабочими инструментами всегда были интроспекция и сильнейшее внимание к эмоциям. Несмотря на предоставленную ему профессиональную свободу, он никогда не чувствовал себя вполне уверенно, – тот, кто прокладывает новые дороги, должен опасаться неудачи116.

«Если вы пишете обо всем этом, то почему вы географ?» – не раз спрашивали его читатели, представляющие себе географа кем-то вроде Роберта Скотта или Индианы Джонса. У него было три варианта ответа. Для большинства вопрошавших было достаточно первого – «потому что я в детстве много ездил». Второй был чуть менее легкомысленным – «чтобы не заблудиться». Самым серьезным был третий: «География – это наука о смысле жизни»117. Готовясь к созданию «Топофилии», Туан пояснял этот тезис так: география раскрывает сущностные основания человеческой природы, те самые универсалии118. Позже он говорил о множестве морально-этических вопросов, которые поднимает постоянная деятельность человека по изменению среды обитания в соответствии со своими представлениями119. В конце жизни, в последнем своем опубликованном тексте, сказал, что обогатил отношение географии к человеку. В годы его студенческой молодости человек с точки зрения этой науки был чем-то вроде безличной физической силы, меняющей облик земли. Его учитель Зауэр заявил о том, что важную роль в этом процессе играла человеческая культура, а сам он, вместе со своими коллегами, обратил внимание географов на психологию, эстетику и мораль. «Загадка заключается в том, – писал он, – как можно было так долго игнорировать столь важные вещи в нас, людях?»120

Могла ли эклектическая программа «гуманистической географии» породить школу и учеников? В 1970‑х – начале 1980‑х годов вокруг Туана сформировался круг «гуманистических» географов, таких как Энн Баттимер, Дэвид Лей, Кеннет Олвиг, Эдвард Релф, Дэвид Симон, Роберт Сэк и Николас Энтрикин, опубликовавших ряд близких по тематике книг и сборников121. Однако назвать это сообщество «школой» в смысле развития определенных тем и методов скорее нельзя122. После переезда в 1983 году из Миннесоты в Висконсин Туан как великолепный наставник повлиял на развитие индивидуальных путей второго поколения своих учеников, в том числе таких, как Пол Адамс, Тим Крессвелл и Карен Тилл. Некоторые из них с теплотой вспоминали о встречах и беседах с профессором в кафе Sunprint на Стейт-стрит в Мэдисоне123.

Среди коллег и студентов, с которыми Туан работал в мэдисонский период, были и русские. В «Дорогом коллеге» он с теплотой вспоминает о работе с Валентином Богоровым, Дмитрием Сидоровым, Денисом Визгаловым и Леонидом Серебряным124. Туан любил и знал русскую культуру. Отец Туана уважал советских коллег за характерную для них риторику социальной справедливости и пытался научить своих детей русскому языку, требуя говорить ему do svidaniya каждое утро, когда уходил на работу125. Туан неоднократно цитировал любимого с юности Достоевского, Толстого, Кропоткина, Чехова, Горького и Набокова. При этом Туан считал русских европейцами, частью Запада, хотя бы из‑за нашего пристрастия к индивидуализму – в записи из «Дорогого коллеги» следовали подтверждавшие этот факт примеры Бердяева, Пастернака, Бродского и Анатолия Собчака126.

Я очень рад представить читателю первый перевод книги И-Фу Туана на русский язык.

Федор Корандей14 ноября 2025Тюмень

Всякая наука должна быть ученой, но не всякая ученость может быть строго научной… Неизведанные земли, расположенные на периферии (географии. – Примеч. ред.), – это плодородные почвы, которые должны быть возделаны при помощи духа и методов гуманитарных наук.

Джон Киртланд Райт 127

Мировую географию делают чем-то единым лишь человеческие логика и оптика, рукотворные свет и цвет, искусная систематизация и представления о добре, истине и красоте.

Дэвид Лоуэнталь 128

Гуманитарий, количественник, кто угодно – всегда важно придерживаться своей линии, однако никогда не стоит списывать со счетов других.

О. Х. К. Спейт 129

Из «Записок о Галльской войне», прочитанных в старших классах, мне запомнилось: Цезарь всегда был in medias res. Я не перечитывал, чтобы выяснить, правильно ли я запомнил, однако, как и Цезарь, мы устремляемся в гущу событий.

Кларенс Дж. Глэкен 130

Благодарности

Признаться в том, что ты кому-то обязан в интеллектуальном смысле – огромная радость, однако осуществить это на практике – непосильная задача. Интеллектуальные долги бесконечны и неисчислимы. Это особенно верно в моем случае, ведь я достаточно опрометчиво решил написать книгу, которая притязает свести воедино широкий круг разнообразных тем. И все-таки хочу выразить искреннюю благодарность четырем благоприятствовавшим мне факторам, без которых «Топофилия» осталась бы моей личной фантазией. Во-первых, атмосфере свободного, но интенсивного научного поиска, которая царила в Беркли в 1951–1956 годах, когда я был там аспирантом. Во-вторых, примеру и поддержке Джона Бринкерхоффа Джексона131. В-третьих, красоте Нью-Мексико. В-четвертых, либеральной структуре географического факультета Университета Миннесоты, побуждающей преподавателей открыто признаваться в своих реальных интересах вместо того, чтобы оставаться консультантами, которые владеют лишь общеизвестной научной информацией.

Я хотел бы выразить благодарность Фонду Джона Саймона Гуггенхайма за стипендию, позволившую мне поразмышлять об отношении к окружающей среде в австралийской пустыне.

Выражаю благодарность следующим авторам и издателям за возможность процитировать или перефразировать следующие материалы, защищенные авторским правом: Роберту Пэйну за книгу «Белый пони: антология китайской поэзии» (The White Pony: An Anthology of Chinese Poetry; The John Day Company, 1947); Колину Тернбуллу и издательству Simon & Shuster за книгу «Лесные люди» (The Forest People, 1961); Теодору Стрелоу за книгу «Традиции аранда» (Aranda Tradition; Melbourne University Press, 1947); Ассоциации американских географов за книгу «Человек и природа» (Man and Nature; Resource Paper, № 10, 1971); Джорджу Стайнеру и издательству Random House за книгу «Толстой и Достоевский: противостояние» (Tolstoy or Dostoevsky, 1959)132; издательству Harcourt Brace Jovanovich за книгу Вирджинии Вульф «На маяк» (To the Lighthouse, 1927)133; издательству The Viking Press за книгу Фрэнка Конроя «Стоп-тайм» (Stop-time, 1967); издательству Doubleday & Company за книгу Томаса Эдварда Лоуренса «Семь столпов мудрости» (Seven Pillars of Wisdom, 1936)134; издательству Random House за книгу Герберта Ганса «Левиттауновцы» (The Levittowners, 1967); издательству University of Pennsylvania Press за книгу Альфреда Ирвинга Хэллоуэлла «Культура и опыт» (Culture and Experience, 1955); издательству The Macmillan Company за книгу Клода Брауна «Ребенок-мужчина в Земле обетованной» (Manchild in the Promised Land, 1965); издательству Yale University Press135 за книгу Жерома Каркопино «Повседневная жизнь древнего Рима» (Life in Ancient Rome, 1940)136; Уильяму Стрингфеллоу и издательству Holt, Rinehart and Winston за книгу «Мой народ – это враг» (My People is the Enemy, 1964), издательству Harper & Row, за книгу Кеннета Кларка «Темное гетто» (Dark Ghetto, 1965) Кеннета Кларка; издательству Prentice Hall за книгу Уильяма М. Добринера «Класс в субурбии» (Class in Suburbia, 1963); Кевину Линчу и издательству MIT Press за книгу «Образ города» (The Image of the City, 1960)137.

Предисловие к переизданию

В 1952 году, около трех часов ночи, я в компании пары моих новых друзей достиг национального памятника «Долина Смерти»138. Нас, китайских аспирантов Калифорнийского университета в Беркли и новичков в походной жизни, буквально истерзали долгая дорога и попытки установить в темноте под сильным ветром палатку. В итоге мы просто заснули в спальных мешках под открытым небом… Когда я проснулся, солнце поднялось уже достаточно высоко и осветило горную гряду за долиной. Моим глазам предстал вид, абсолютно чуждый моему тогдашнему опыту. Это была настолько неземная красота, что я почувствовал себя очутившимся в каком-то божественном царстве и, парадоксально, одновременно дома, куда я как будто бы вернулся после долгого отсутствия.

Пустыня, включая ее бесплодные участки, и, я бы даже сказал, особенно они, волнует меня. Я вижу в ней чистоту, вневременность, благородство ума и духа. Череп, выбеленный солнцем пустыни и лишенный запаха тления, предполагает нечто чистое и благородное, то, что способно рассыпаться в прах, избежав унизительного разложения. Мне доводилось жить и в окрестностях влажных тропических лесов, на Филиппинах и в Панаме. И хотя в таких лесах жизнь проявляется во всем ее разнообразии и роскоши, я видел и чувствовал там лишь смерть и полный распад. Тропический лес определенно не моя экологическая ниша.

Хотя существуют сильные предубеждения, я не уникален. Конечно, народы пустыни – и кочевники, и живущие в оазисах оседлые земледельцы – любят родину. Все люди привязываются к родным местам, даже если те кажутся безотрадными посторонним. Пустыни, несмотря на свою бесплодность, имеют своих горячих иноплеменных поклонников. Например, пустыню очень любили англичане. В XVIII и XIX столетиях они пускались в бесстрашные путешествия по Северной Африке и Ближнему Востоку, составляя отчеты, исполненные энтузиазма и литературного вкуса, и сообщившие пустыням очарование, которое, как свидетельствует неустанный интерес к похождениям Т. Э. Лоуренса, сохраняется и до наших дней. Почему пустыня увлекает англичан? Ответить однозначно очень сложно, но я хотел бы указать на психогеографический фактор – привлекательность противоположного. Туманы и повсеместная зелень Англии, похоже, пробудили в отдельных ее обитателях стремление обрести противоположные им вещи в климате и ландшафте пустыни.