Эй, дьяволица!

Я подаюсь вперед, поставив локти на колени, чтобы внимательно рассмотреть ее, когда она проходит мимо.

– Зайка. – Я приветствую ее своей лучшей полуулыбкой и осматриваю с ног до головы.

Она не в курсе, но вчера мы чем только не занимались в моей кровати, так что столь доверительное обращение более чем оправданно. Кроме того, хоть отец и пнул меня слегка, я произнес это слово на испанском. Если она не знает языка, то и обидеться не сможет.

Она останавливается, и вот теперь уже ее глаза меня сканируют: плетеные кожаные браслеты, серебряные кольца на руках, сережка-кольцо в левом ухе и татуировки такого насыщенного черного цвета, что они едва не светятся на моей коже. Одна из моих любимых татушек – изображение архангела Михаила, который, если верить словам матери, направляет нас в борьбе с темными существами. Татуировка находится между лопатками, а крылья Михаила – больше похожие на крылья демона, а не ангела, если честно, – обвивают по бокам мою шею, их концы почти достают до кадыка. Это незаконченное ожерелье обычно привлекает внимание.

Она тоже его замечает. Я ей улыбаюсь, а она смотрит на моего отца так, как люди обычно смотрят на тех, кто не убирает за своими собаками.

– Преступников принимают завтра.

Она обращается к моему отцу, но ее выражение лица, говорящее «ты раздражаешь меня одним фактом своего существования, и я не собираюсь этого скрывать», обращено лишь ко мне.

Она у меня на крючке.

– Мы пришли поговорить с твоим начальником, – вмешиваюсь я, чтобы сбить с нее спесь. – Но было бы здорово, если бы ты принесла нам кофе, золотце.

Мм… она пахнет черной вишней; новые данные, которые я фиксирую для своих фантазий. Как видите, я очень серьезно отношусь к правдоподобности моих развлечений. Я – настоящий художник, полностью отдающийся своему произведению.

Она поджимает губы, словно говоря: «Сделаю вид, что меня это посмешило, хотя на самом деле это, конечно, не так», затем открывает перед нами дверь, заходит в кабинет и закрывает ее перед нашим носом.

Я же говорил: она попалась.

Блондинка появляется вновь.

– Можете проходить.

И мы заходим в офис прокурора. Просторный, с мягким освещением, отделанный деревом. А за письменным столом сидит… она.

Я с удивлением принимаю ее торжествующую улыбку. Что ж, я заслужил ее своим сексизмом.

Мой отец прокашливается и садится, пытаясь не обращать внимания на напряжение в воздухе, хотя оно настолько плотное, что в него можно было бы воткнуть кол, который я пронес в кармане.

Я похрустываю костяшками пальцев и сажусь на свободный стул.

– Добрый день. Мы невероятно благодарны за то, что вы согласились с нами встретиться.

Папа протягивает ей папку, а она, прежде чем ее взять, недоверчиво разглядывает нас. Я не могу удержаться, и на моих губах появляется моя фирменная наглая улыбка. Вся эта ситуация меня веселит. И потому, что она ужасно горяча, и потому, что ее высокомерное поведение невероятно меня заводит, и мне бы хотелось трахнуть ее на этом самом столе. Прямо сейчас.

Она приподнимает бровь и бросает на меня взгляд, не меняя серьезного выражения лица, из-за чего мое желание разгорается еще сильнее.

Она быстро пролистывает страницы, не удосужившись даже сделать вид, что читает их.

Мне кажется, я только усугубляю ситуацию, когда смотрю на нее, как на мой любимый десерт – с локтями на коленях, подавшись в ее сторону.

Она закрывает папку:

– Ваши услуги здесь не требуются.

Насколько я знаю, в документах не говорится о том, какие «услуги» мы оказываем. Там просто сказано, что мы спецотряд с карт-бланшем. Но это маленький город, она и знать не знает, насколько важна помощь посторонних в обеспечении безопасности местных граждан. А если бы она увидела на крыше моего Jeepito гниющую овцу, то подумала бы, что это старое мясо для крематория…

– Боюсь, не вам принимать это решение. – Отец говорит твердо, не теряя самообладания, и я понимаю: его уверенный голос и есть причина, по которой мама завелась настолько, чтобы выбрать его в спутники жизни.

Прокурорша выдерживает его взгляд:

– С того момента как я сюда переехала, в городе не было никаких происшествий. Проверьте записи. Здесь нет ничего, что могло бы вас заинтересовать.

Она отодвигает от себя папку с таким видом, словно приглашает нас отправиться вместе с той к чертям собачьим.

Папа приглашение не принимает. Вместо этого он чуть расслабляется, убирает руки от груди и дружелюбно ей улыбается:

– Послушайте, мы не хотим создавать вам проблемы.

Он использует тот же заговорщицкий тон, как в те времена, когда мы с Доме были школьниками. Отец пытался образумить нас по-хорошему, гораздо более тактично, чем мама, раздающая затрещины направо и налево.

– Я ни на секунду не сомневаюсь, что как вы, так и местные агенты прекрасно выполняете свою работу, но для обеих сторон было бы гораздо удобнее, если…

Кажется, прокурор не собирается заводить новых друзей и прерывает отца:

– Здесь нет того, что вы пытаетесь найти.

Она встает, поправляет юбку и, указывая на дверь, вновь предлагает нам отправиться подальше:

– Разговор окончен.

Папа тоже встает и как настоящий джентльмен кивает в ее сторону:

– Конечно.

Его готовность сотрудничать, кажется, немного ее смягчила, потому что прокурорша расслабляет плечи и говорит с некоторой теплотой и усталостью в голосе:

– Советую вам попробовать свои силы в каком-нибудь другом месте, которое с бо́льшим успехом сможет удовлетворить ваши потребности.

Папа снова молчаливо кивает, а затем они оба смотрят на меня. Потому что я все еще не оторвал свою задницу от стула.

Я в спешке пытаюсь встать, стукаюсь коленками о стол – я уже говорил про свой рост в сто девяносто два сантиметра? – и стаканчик с ручками падает.

Я пытаюсь поймать разлетевшиеся по столу ручки, как вдруг наши ладони встречаются. Мне не хватает времени, чтобы почувствовать, насколько нежна ее кожа. Мне до такой степени хотелось до нее дотронуться, что выброс адреналина происходит тут же. Член встает на дыбы, подобно маленькому дикому пони, испытывая ровно такое же желание – дотронуться до нее. Так, стоп. Сделаем вид, что слово «маленький» я не произносил. Не стоит называть им никакую часть моего тела, в особенности ту самую.

Я подмечаю, что ее ногти имеют цвет спелой вишни, той самой, которую хочется незамедлительно укусить. Запомните хорошенько: женщина с темно-красными ногтями – это легковоспламеняющийся материал.

Когда я поднимаю свой взгляд, ее лицо находится всего в паре сантиметров от моего, и я даже не пытаюсь скрывать, что тщательно и с наслаждением разглядываю ее черты. Она прекрасна. Нет, она вовсе не похожа на миленькую, хорошенькую девочку. У нее четкие черты лица, выточенные гневом. Под левым глазом я замечаю родинку, она словно слезинка, которую мне хочется смахнуть пальцем. Еще одна родинка находится около губ. Губ, от которых я не могу отвести взгляда, закусив свои. Ох, сколько всего интересного я бы мог сделать с этим ротиком…

Мы встречаемся глазами, и она прищуривается, давая понять, что ей безумно хотелось бы бросить мой труп в клетку с мантикорами. Я улыбаюсь ей, не отстраняясь и не убирая руку, поглаживаю ее пальцы, словно в тумане.

Правильно ли я понимаю, что сейчас не совсем подходящий момент, чтобы попросить найти окошко для перепихона в ее прокурорском расписании?

– Дальше я сама, – обрывает она мои мысли.

И стряхивает пальцы, словно избавляется от назойливой мухи. Затем на ее лице появляется ледяная улыбка.

– Но было бы здорово, если бы ты принес мне кофе, золотце.

Пыль на простынях

– Я вызываюсь ходить в этот офис каждый раз, когда будет нужно, – заявляю я с поднятой рукой, едва мы возвращаемся домой. Запрыгиваю на спинку дивана, переваливаюсь через нее и падаю на диван.

Доме отрывает нос от экрана компьютера и смотрит на меня.

– Неужели в приемной есть порножурналы, чтобы детки не скучали, пока ждут?

Я ему улыбаюсь:

– Просто огнище.

Его удивленное лицо того стоит.

– Прокурор?

Моя улыбка становится все шире.

– Прокурорша. – Я облизываю губы, вспоминая ее. – И она у меня на крючке. Мам! – кричу я, чтобы меня можно было услышать из смежной с гостиной кухни, где она готовит кесадилью. – Тебе бы стоило на нее взглянуть.

Мама никогда не сплетничает о других мужчинах, делая вид, что для нее существует только ее муж, но когда мы обсуждаем женщин, становится понятно, что у нее такой же хороший вкус, как и у меня.

Она бросает на меня взгляд:

– То есть все прошло хорошо?

– Ну…

Постре залезает на меня, и я начинаю чесать ее за ушами.

Ну как, успешной эту встречу не назвать… Но моя ширинка и я отказываемся оценивать ее как провал.

До того как я успеваю ответить, папа отводит маму в сторону и что-то шепчет ей на ухо. Как только я сажусь прямо, у Постре уши встают торчком, она начеку. У нас в семье не принято держать что-то в секрете.

Я отвлекаюсь, когда Доме начинает хрустеть шеей. Он массирует ее, не отводя взгляда от экрана ноутбука.

– Слушай, братишка, – пытаюсь привлечь его внимание. – Я подумал, что в большой комнате наверху должен жить ты.

Она светлая, с большим письменным столом, который мне не нужен. Этим утром я видел, как Доме сидит на кровати, скрючившись над компьютером, в спальне на первом этаже, узкой и без рабочего места. Нам с Постре нужно лишь поле для бега и тренировок. А спать мы можем хоть где.

– Ты прикалываешься? – он с раздражением смотрит на меня.

Я пожимаю плечами:

– Нет.

Доме тяжело вздыхает:

– Теперь мне придется менять постельное белье.

Видите? Вот почему я стараюсь не делать ему одолжений: он не умеет быть благодарным. Следующую зверушку, которая захочет его слопать, я сдерживать не стану.

Семейные традиции

Есть семьи, которым нравится играть в «Монополию», другие предпочитают смотреть телевизор и вместе ругать команду противника, некоторые устраивают барбекю по воскресеньям. А мы… мы ходим на кладбище.

Да, знаю. Пипец как странно. Дружная семья решает прогуляться по городскому кладбищу, едва разобрав чемоданы. Более того, мы чувствуем себя там как дома. Доме ест на ходу «Читос». Провидение решило одарить его голодом, не уступающим количеству щупалец у кракена. Я бросаю неутомимой Постре палку, а она приносит ее обратно. Мама идет, озираясь по сторонам с лицом «не подходи, убью», на ней красные спортивные штаны и белые носки, торчащие из грубых черных ботинок. Отец, двухметровый мужчина с ярко-рыжими волосами, через каждые пару шагов присаживается, чтобы рассмотреть землю и надгробья, поправляет очки и бормочет себе что-то под нос. Не знаю даже, кто из нас четверых самый странный.

И еще нужно сказать, что со стороны мы выглядим как ходячая радуга: мулат Доме, смуглая мама, бледный я и папа цвета морковки.

Если вам интересно, моя Постре – блондинка до самых кончиков лап, а ее чудесная мордашка и уши торчком – черные. Во всех Штатах не отыщешь собаки красивее, и я готов пустить серебряную пулю в лоб любому, кто посмеет это оспорить.

К счастью, кладбище на закате, похоже, не пользуется популярностью среди наших новых соседей. Вокруг нет никого, кто бы помешал нам знакомиться с местностью и изучать, с чем мы можем столкнуться.

Пока мы не нашли ничего интересного. Вокруг пусто, тихо, неожиданно… мертво.

Ни разгромленных надгробий, ни царапин на камне, ни темных пятен крови, ни следов на мху, ни разбросанных костей. Ощущение такое, будто бы на этом древнем кладбище кто-то недавно прибрался. Я начинаю разочаровываться, мне становится скучно. Никаких следов сверхъестественного. Хотя отец и утверждает, что видел экскременты вермиса, червя, который сигнализирует о присутствии нежити.

Мы встаем вокруг папы, пока он изучает найденные какашки, которые мне кажутся просто землей. Он заинтригован, потому что их очень немного и они относятся к разным временным периодам, что довольно необычно для живых существ, чье появление подобно чуме. Они быстро размножаются и уходить подобру-поздорову не хотят. Создается впечатление, словно они появляются, кто-то их истребляет, затем они появляются вновь, и цикл повторяется.

Папа уже достал свои лопаточки и начинает возиться с находками. Я глубоко вздыхаю. Или мы уже начнем убивать нежить, или я отсюда сваливаю.

Вдруг мы подпрыгиваем от внезапного карканья. Поднимаем головы. На кипарисе сидит ворон и пристально на нас глядит. К нему присоединяется еще один. У них белая грудь. Это не вороны.

– Авгуры, – шепчет мама.

Папа кивает, и я провожу пальцами по колышку, спрятанному под курткой. Улыбаюсь:

– Вампиры.

А вот это уже интереснее.

Крылатые души

Вампиры, безусловно, наши самые интересные клиенты. Ты выжидаешь, затаив дыхание и ощущая покалывание в ладонях, твое сердце бешено колотится. Интуиция подсказывает, что они уже здесь, но ты не можешь их увидеть. Ты их чувствуешь. По дрожи, пробегающей по спине, по тому, как кол обжигает твое тело, потому что ты – охотник, ты родился с этим знанием. По легкости, с которой они наконец появляются, когда ты меньше всего этого ждешь. По тому, как они на тебя смотрят, обещая убить. По хрусту, который возникает, когда это ты их убиваешь.

Если вы увидели авгуров, значит, вампиры где-то близко. Их присутствие привлекает авгуров на инстинктивном уровне, как и нас. Моя двоюродная бабушка Росита как-то раз рассказывала, лихо обыгрывая меня в карты, что авгуры – это души погибших в бою охотников. Крылатые и мрачные, они продолжают являться на зов, пульсирующий в венах. Таким образом они предупреждают нас, тех, кому они были братьями.

Но оказалось, что потом они клюют осушенные трупы, которые оставляют после себя вампиры. Так что, если они и правда олицетворяют наши души, предполагаю, что темные силы одерживают победу и утаскивают нас с собой во тьму.

Один немецкий философ[3] сказал, что человек – это существо для смерти, единственной непреодолимой возможности. И человек это знает. Sein zum Tode[4]. Мы, охотники, несем это знание в своем сердце. Оно попадает в нас вместе с первым вдохом. Мы живем в окружении смерти, поэтому она превратилась в нашу спутницу. Мы сделали ее частью нашего девиза.

Sein zum Tode – мы с гордостью произносим эту фразу, когда умираем.

Поэтому, вместо того чтобы почувствовать страх, Доме и я обмениваемся короткими взглядами, толкаем друг друга и бежим что есть мочи. Постре следует за нами между надгробьями. Мы перепрыгиваем с могилы на могилу, ищем гроб со сломанной, вырванной крышкой. Мы также проверяем замки склепов и ниши, пихаем друг друга в гонке за право быть первым, кто обнаружит, откуда поднимается нежить, как только скрывается солнце, сжигающее их плоть и погружающее в летаргический сон.

«Истинная серьезность комична»[5] – ведь когда ты знаешь, что жизнь может оборваться в любой момент – от зубов оборотня, укуса зомби или яда гарпии, – она становится для тебя игрой. Только так можно избежать безумия.

Задыхаясь, мы заканчиваем наш забег по кладбищу. Победивших нет. Следов нежити тоже. Кто-то постарался их уничтожить.

Позвольте вам кое-что пояснить: древние кладбища, подобные этому, пребывают в разрухе и запустении. Они словно старики, жалующиеся на свой возраст. Но здесь все на своих местах, а это значит, что хаос может подкрасться неслышно.

Словно в подтверждение моих мыслей, авгуры, напуганные нашим с Доме резким торможением, срываются с места. Их уже не двое. Это целая стая, гнетущим покровом застилающая крыльями небо.

Я провожаю их взглядом и вижу ее.

Перепрыгну ради тебя через могилы

На самом деле мне кажется, что за секунду до того, как я ее увидел, я ощутил ее присутствие. По дуновению ветра, приносящего запах черной вишни, по легкому покалыванию на коже.

На холме, возвышающемся над кладбищем, посреди дикой травы сидит босая девушка. На ее коленях покоится книга. А читающие девушки, как, впрочем, и предпочитающие одиночество мечтательницы… Уф, это сразу плюс десять баллов по шкале «насколько сильно ты заводишь Хадсона». Я составил ее, когда учился в школе Альянса в Пуэрто-Рико, и повесил на дверь своей комнаты. О таких принципах забывать нельзя.

На ней свободная юбка цвета морской волны, усеянная крошечными белыми цветами, и топ без бретелек такого же оттенка. За спиной последние лучи заката очерчивают линию ее плеч, скрытых под джинсовой курткой, и отбрасывают тени на ее ключицы. Свет придает черным волосам, собранным в низкий небрежный пучок, медный оттенок. Она похожа на сладкий десерт из какао и сливок.

Так бы и съел его весь, без остатка.

Не обращая внимания на свою открытую книгу, она тоже смотрит на меня. Фифа с пешеходного перехода, прокурорша, которой я не нравлюсь. Все потому, что она на меня запала, и это ее бесит. Ее поджатые губы и читающийся в глазах вызов прямо мне об этом и говорят. Я ей не по вкусу.

Но нет ничего более мотивирующего, чем вызов.

Кроме как переход на следующий уровень, конечно. Хотя об этом ей пока знать не стоит. В какой-то момент вызов перестает быть таковым, а я… я – охотник.

До встречи с папой мама была такой же. Раньше, когда я был моложе и наивнее, я задумывался, кто же станет моим Фрэнком. Кто окажется человеком, чье имя я набью на своей коже, кого выберу из тысячи других. Навсегда. Но позже я свыкся с тем, что у всех нас разный путь. Есть лошади, которым не предназначено стать обузданными.

Потому что они созданы для счастья и свободы. Я перепрыгиваю через забор кладбища, бегом взбираюсь по холму и предстаю перед красоткой.

Я откидываю назад волосы, пытаясь отдышаться, и самодовольно ей улыбаюсь:

– Ты меня преследуешь?

Она оглядывает меня с ног до головы с деланным безразличием. Ха! Ну конечно. Не сомневаюсь: на самом деле она по полной наслаждается этим моментом, потому что наблюдать за мной – одно удовольствие. К тому же совершенно бесплатное.

– Не я прибежала сюда, задыхаясь, – замечает она. – Не я перебралась в этот город, чуть не переехала меня, заявилась в мой кабинет, а сейчас ворвалась в мое привычное место для чтения.

– А, так ты прямо ведешь список всех наших встреч. Поди еще и пишешь про них в дневнике? Таком, розовом с сердечками?

– Скорее черными чернилами на кукле вуду.

– Не, такие девушки, как ты, боятся подобных штук, – отмахиваюсь я от подобной идеи.

– Такие девушки, как я? – она прищуривается.

– Нежные и привередливые.

– Вот как?

– Ага, – подражаю я ее тону.

Она указывает подбородком в сторону моей семьи:

– Ну как, обживаетесь на новом месте?

Моя семья собралась в кучку, чтобы переговорить, пока Постре бегает вокруг и принюхивается. Они открыто пялятся в нашу сторону, чем изрядно портят мне настроение. Полная серьезности, красотка не отводит от них взгляда. Вдруг резко захлопывает книгу, надевает сандалии, которые сняла, чтобы запустить ноги в траву, и встает.

– Вы нашли, что искали?

– Возможно, я искал тебя.

Она смотрит на меня так, будто я только что объявил ей войну.

Сон теней и луны

Никаких следов мы так и не нашли. Когда на город опустится ночь, родители отправятся в обход – пройдутся по городу, вдруг заметят что-то подозрительное. Обычно мы ходим парами и меняемся, сегодня их очередь.

Но я – ночная ищейка, и мое тело отказывается ложиться так рано. Я надеваю форму: черный костюм из легкой и удобной ткани, с армированием в области суставов и груди. Дополняю ее ботинками и базовым оружием.

– Я на пробежку с собакой, – информирую я Доме, который – какая неожиданность! – сидит в своем компьютере.

Представляете, мне кажется, он даже не ищет там порнушку. Ага, я тоже этого не понимаю.

Брат отрывает взгляд от экрана, чтобы внимательно на меня посмотреть.

– Будь осторожен, окей? Мы пока еще не изучили эту местность.

– Расслабься, далеко я не побегу. И я беру с собой Постре.

– Ну смотри, если что…

Я дважды ударяю по пейджеру, прицепленному к бедру, и мы киваем друг другу.

Нам дали дом в восьми минутах езды от города, рядом с лесом, обрамляющим реку.

Мы с малышкой бежим среди деревьев, а вокруг поднимается туман, который пытается скрыть от нас луну. Я начинаю чувствовать ту магию, которая появляется с наступлением ночи; мы словно созданы друг для друга, она течет по моим венам. Мое дыхание растворяется в прохладном ветре, глаза находят красоту в отблесках и тенях, сердце стучит в такт шелесту листьев под ногами и шуму ночных животных. Так звучит моя колыбельная.

Тетя Росита говорит, что мир построен на равновесии: каждый луч света дает столь же насыщенную тень.

Да, мы часто проводили время за долгими партиями в мус[6], потому что в детстве у меня была наивная уверенность в том, что, если я буду играть достаточно часто, однажды смогу ее обыграть. Спойлер? Из-за своего упрямства я проиграл целое состояние и свою гордость.

С сомнительной щедростью по отношению к ребенку, которого она беспощадно оставляла без гроша и который, так или иначе, был ее семьей, тетя Росита одаривала меня жемчужинами философии. Случалось это, когда ее глаза начинали блестеть от агуардьенте[7], который она пила, как настоящий снайпер.

«Боги подбросили монету», – утверждала она. Хотя единственными монетами, которые она подбрасывала, были те, что она безжалостно крала у меня и незаметно прятала в карман со скоростью сороки. «На одной стороне монеты – темные существа; на другой – мы, призванные вернуть баланс. Тень теней».

Связанные как орел и решка.

Возможно, поэтому все происходит одновременно. Мурашки внизу позвоночника, журчание воды, едва уловимое движение и лай Постре. Я инстинктивно отпрыгиваю в сторону, и жало вонзается в землю ровно там, где секунду назад стояла моя нога.

Я падаю на землю и перекатываюсь, чтобы увернуться от нового удара. Достаю один из складных мачете. Большинство наших орудий именно такие: легкие цилиндры из углеродного волокна с кнопкой для активации.

Скользя, я отсекаю жало, застрявшее в земле из-за промаха по мне, стараясь не прикасаться к его ядовитой крови. Гипорагна шипит и выползает из реки. Это огромная водная паучиха. Лишь половина ее лап заканчивается жалами, которыми она парализует своих жертв. После она подносит лапы к круглой пасти с несколькими рядами зубов, спрятанной под лысой башкой. На меня смотрят стеклянные глаза, привыкшие наблюдать за происходящим из-под водорослей.

К описанию можно добавить ее высокую скорость. Эту информацию я вспоминаю ровно тогда, когда еле уворачиваюсь от следующей атаки.

Кто кого сюда вызвал: она меня или я ее? Может, это сумма двух чисел, то самое фатальное притяжение, о котором говорила тетя Росита. Мы бродили по улицам и не искали друг друга, твердо зная: мы бродим, чтобы встретиться[8].

Это Кортасар. Да-да, хоть по мне и не скажешь, иногда я читаю.

Я подпрыгиваю, приседаю и пытаюсь проползти под гипорагной, чтобы перерезать ей лапы.

Постре яростно кусает одну из лап, где нет жала. Другая, с жалом, движется к собаке, и я бросаюсь вперед, чтобы ее перехватить.

Когда ты сражаешься с многоглазым существом, проблема в том, что оно может атаковать сразу несколько целей. Мне удается остановить нацелившееся на Постре жало. Я использую мачете как щит, потому что мне не особо удобно атаковать им под таким углом. Но мне не хватает скорости, чтобы избежать удара другого жала. Оно настигает меня ровно в тот момент, когда я пытаюсь развернуться, и скользит по моему бедру, разрезая пояс с оружием, которое падает на землю, и одежду, царапая кожу. Стиснув зубы, я отрубаю лапу, но до этого успеваю почувствовать сильное жжение.

Я устремляюсь к другим лапам, уклоняясь и нанося удары, но начинаю чувствовать, как легкое покалывание в ногах превращается в ощущение тяжести. Я перестаю их чувствовать и падаю на колени.

Вот дерьмо.

Мой вам совет: если вы собираетесь позволить какой-то твари ввести в вас парализующий яд, убедитесь, что вы убили ее до того, как он подействовал. Мне это, к сожалению, не удалось.

Я пытаюсь встать, и у меня вырывается стон. По рукам бегут мурашки. Снаружи действия разворачиваются слишком быстро, а внутри моей головы – очень медленно. Просто супер.