Солдаты Саламина

Но история – по крайней мере, та, что я хочу сегодня рассказать, – не заканчивается и на этом. Примерно в те же дни, что Мачадо умирал в Кольюре, у церкви Святой Девы в Эль-Кольеле собирались расстрелять Рафаэля Санчеса Масаса. Санчес Масас был хорошим писателем, а также другом Хосе Антонио Примо де Риверы и одним из основателей и идеологов Испанской фаланги. Его похождения во время войны окутаны тайной. Несколько лет назад его сын, Рафаэль Санчес Ферлосио, рассказал мне свою версию. Я не знаю, совпадает ли она с правдой фактов, но перескажу так, как услышал от него. Сторонник мятежников в республиканском Мадриде, Санчес Масас укрылся в посольстве Чили, где и провел бóльшую часть войны. Ближе к концу он пытался бежать переодетым, на грузовике, но в Барселоне его схватили, а когда войска Франко приближались к городу, увезли в сторону границы. Недалеко от нее и состоялся расстрел, но пули задели Санчеса Масаса лишь незначительно, и, воспользовавшись всеобщим замешательством, он скрылся в лесу. Он слышал, как за ним гнались солдаты. Один солдат в конце концов обнаружил его. Посмотрел ему в глаза. Потом крикнул товарищам: „Здесь никого нет!“ Развернулся и ушел.

„Из всех историй история Испании, – написал Хайме Хиль де Бьедма, – едва ли не самая печальная, ведь у нее плохой конец“. Плохой конец? Мы никогда не узнаем, кто был тот солдат, спасший жизнь Санчесу Масасу и о чем он думал, глядя ему в глаза; мы никогда не узнаем, что сказали друг другу Хосе и Мануэль Мачадо на могилах их брата Антонио и их матери. По какой-то причине мне кажется, что, если бы нам удалось раскрыть хотя бы одну из двух этих параллельных тайн, мы, возможно, прикоснулись бы к тайне куда более важной».

Я остался очень доволен статьей. Когда ее напечатали, 22 февраля 1999 года, ровно через шестьдесят лет после смерти Мачадо в Кольюре и ровно через шестьдесят лет и двадцать два дня после расстрела Санчеса Масаса в Эль-Кольеле (точную дату расстрела я узнал позже), меня поздравили в редакции. В последующие дни я получил три письма; к моему изумлению – я никогда не был этаким колумнистом-провокатором, чье имя постоянно всплывает в разделе «Письма читателей», и, кроме того, казалось бы, события шестидесятилетней давности вряд ли могли кого-то сильно задеть, – все три письма касались статьи. В первом, автором которого я вообразил студента-филолога, содержался упрек: якобы я намекнул (на самом деле и в мыслях не имел), что если бы Антонио Мачадо встретил начало войны во франкистском Бургосе, то стал бы на сторону франкистов. Второе письмо было жестче, его написал пожилой человек, вполне возможно сам заставший войну. В очень узнаваемом стиле он обвинял меня в «ревизионизме», потому что вопросительное предложение из последнего абзаца, после цитаты Хайме Хиля де Бьедмы («Плохой конец?») неприкрыто, по его мнению, указывало на то, что у истории Испании хороший конец, а это не соответствует действительности. «Хороший для тех, кто выиграл войну, – говорилось в письме, – но плохой для нас, проигравших. Никому даже в голову не пришло хоть раз поблагодарить нас за то, что мы защищали свободу. В каждой деревне есть военные мемориалы. На скольких из них вы видели, чтобы упоминались павшие с обеих сторон?» А заканчивалось так: «На хрен этот ваш переход к демократии! С уважением, Матеу Реказенс».

Но самым интересным оказалось третье письмо. Его подписал некий Микел Агирре, историк, вот уже несколько лет изучавший все, что было связано с войной в районе Баньолеса. Среди прочего в письме сообщался факт, показавшийся мне тогда удивительным: Санчес Масас не был единственным, кому удалось избежать расстрела в Эль-Кольеле; выжил еще человек по имени Хесус Паскуаль Агилар. Более того, Паскуаль рассказал об этом эпизоде в книге «Меня расстреляли красные». «Боюсь, эту книгу практически невозможно найти, – добавлял Агирре с типичным для эрудитов высокомерием, – но если она вам интересна, могу предоставить вам экземпляр». В конце письма Агирре оставил свой адрес и телефон.

Я немедленно ему позвонил. После легкого недопонимания, из которого я заключил, что Агирре работает в каком-то госучреждении, меня с ним соединили. Я спросил, есть ли у него информация о расстрелах в Эль-Кольеле, и он ответил – да. Я спросил, в силе ли его предложение одолжить мне книгу Паскуаля, и он ответил – да. Я спросил, не хочет ли он со мной пообедать, и он ответил, что живет в Баньолесе, но каждый четверг ездит в Жирону записывать программу на радио.

– Можем встретиться в четверг, – сказал он.

Была пятница, и я, чтобы не мучиться неделю от нетерпения, чуть не предложил ему увидеться тем же вечером в Баньолесе. Но все же сказал:

– Договорились.

И вспомнил, как Ферлосио, похожий на простодушного гуру, свирепо сверкая веселыми глазами, рассказывал про своего отца на террасе «Бистро».

– Как насчет «Бистро»? – спросил я.

«Бистро» – это бар в старом городе, выдержанный в стиле условного ар-нуво: мраморные столики с коваными ножками, вентиляторы с размашистыми лопастями, большие зеркала, балконы, утопающие в цветах, над лестницей, ведущей к площади Сант-Доменек. В четверг, гораздо раньше назначенного часа, я уже сидел в «Бистро» за круглым столиком, передо мной стоял бокал пива, а вокруг мирно текли разговоры преподавателей филологического факультета, любителей обедать в этом баре. Листая журнал, я вдруг понял, что ни мне, ни Агирре не пришло в голову договориться о каком-нибудь опознавательном знаке, а он ведь представления не имеет, как я выгляжу, и я уже силился вообразить себе Агирре на основе одного лишь голоса в телефонной трубке неделю назад, когда к моему столику подошел низенький, квадратный, смуглый очкарик с красной папкой под мышкой; трехдневная щетина и эспаньолка, как у злодея из книжки, казалось, стремились покрыть все его лицо. По какой-то причине я ожидал увидеть благообразного старичка, похожего на профессора, а не похмельного (а может, просто эксцентричного) юнца. Он ничего не говорил, и я первым спросил, он ли это. Он сказал – да. И спросил меня, я ли это. Я сказал – да. Мы рассмеялись. Подошла официантка; Агирре заказал жаркое с рисом и антрекот с соусом рокфор, я – салат и кролика. Пока мы ждали, когда принесут еду, Агирре сказал, что узнал меня по фотографии на задней стороне обложки моей книги, которую прочел когда-то давно. Оправившись от приступа тщеславной эйфории, я едко спросил:

– А, так это, значит, был ты?

– Не понял.

Пришлось пояснить:

– Я пошутил.

Мне хотелось перейти прямо к делу, но не хотелось казаться невежливым или нетерпеливым, и я поинтересовался, что у него за программа на радио. Агирре нервно хохотнул, обнажив зубы – белые и неровные.

– Ну, вроде как юмористическая, но на самом деле бред собачий. Я изображаю капитана-франкиста по имени Антонио Гаргальо, и он будто бы пишет отчеты про тех, у кого берет интервью. На самом деле я, кажется, потихоньку в него влюбляюсь. В мэрии про все это, само собой, не знают.

– Работаешь в мэрии Баньолеса?

Агирре сконфуженно и сокрушенно кивнул.

– Да, секретарем мэра. Тоже бредятина. Мэр просто – мой друган, попросил, а я не смог отказать. Но как только его срок кончится, уйду оттуда.

Совсем недавно мэрия Баньолеса досталась команде молодых чиновников из Левых республиканцев Каталонии, партии радикальных националистов. Агирре сказал:

– Не знаю, что по этому поводу думаете вы, но лично я считаю, что цивилизованная страна – такая, где нет необходимости тратить время на политику.

Я заметил, с каким напором он произнес «вы», но не стал на этом зацикливаться, а подхватил веревочку, которую он мне протянул, и заметил:

– Да, в 1936 году о таком и подумать не могли.

– Вот именно.

Принесли салат и жаркое. Агирре показал на красную папку:

– Я вам отксерил книгу Паскуаля.

– Ты хорошо знаешь, что случилось в Эль-Кольеле?

– Не слишком хорошо. Это малоизвестный эпизод.

Агирре уписывал жаркое, обильно запивал его красным вином и, видимо желая дать мне контекст, рассказывал о первых днях войны в Баньолесе: о предсказуемом провале мятежа, о последовавших беспорядках, о том, как зверствовали комитеты, о массовом сожжении церквей и расправе над священниками и монахами.

– Я антиклерикал, хоть это и не в моде, но тогда творилось коллективное безумие, – подытожил он. – Конечно, легко найти причины, которые его объясняют, ну так и нацизм легко объяснить… Некоторые историки-националисты намекают, мол, что церкви жгли и священников убивали чужаки, приезжие. Вранье: все были местные, а три года спустя многие из них чуть ли не с цветами встречали франкистов. Если начать расспрашивать, никто, разумеется, и рядом не стоял, когда церкви горели. Но это отдельная тема. Больше всего меня бесит, что националисты до сих пор пытаются втереть людям, что Гражданская война была между испанцами и каталонцами, плохими и хорошими.

– Я думал, ты националист.

Агирре перестал есть.

– Я не националист, – сказал он. – Я сепаратист.

– А какая разница?

– Национализм – это идеология, – пояснил он холодно, как будто ему претило пояснять очевидное, – и, на мой взгляд, пагубная. А сепаратизм – это просто возможность. Об убеждениях не спорят; национализм – убеждение, следовательно, о нем невозможно спорить, а о сепаратизме – возможно. Он может казаться вам разумным или нет. Мне вот кажется.

Я не выдержал.

– Ты не мог бы называть меня на «ты»?

– Извини, – сказал он, улыбнулся и отправил в рот ложку жаркого. – Я привык с людьми старшего возраста на «вы».

И стал дальше рассказывать про войну. Особенно задержался на последних днях: муниципалитеты и региональная власть не работали уже несколько месяцев, и в округе царил хаос – дороги были запружены нескончаемыми караванами беженцев, военные всех званий в отчаянии бродили по полям и мародерствовали, целые кучи оружия и боеприпасов валялись брошенными в канавах. Агирре сказал, что в то время в Эль-Кольеле, еще в начале войны превращенном в тюрьму, содержалось около тысячи заключенных: почти всех перевели туда из Барселоны, поскольку считали особо опасными или особо приверженными франкизму – войска мятежников подступали все ближе и ближе. В отличие от Ферлосио, Агирре считал, что республиканцы прекрасно знали, кого расстреливают. В тот раз отобрали пятьдесят «непростых» заключенных, таких, кому предстояло бы занять после войны важные общественные и политические должности: главу барселонской ячейки Фаланги, крупных деятелей пятой колонны [4], финансистов, адвокатов, священников – большинство успело посидеть и в барселонских Чека [5], и на оборудованных под тюрьмы кораблях, таких как «Аргентина» и «Уругвай».

Принесли антрекот и кролика, унесли пустые тарелки (тарелка Агирре аж сверкала). Я спросил:

– От кого исходил приказ?

– Какой приказ? – рассеянно сказал Агирре, жадно оглядывая громадный антрекот и намереваясь броситься в бой с мясницким ножом и вилкой наперевес.

– О расстреле.

Агирре посмотрел на меня так, будто вообще забыл о моем присутствии. Пожал плечами, глубоко и шумно вздохнул.

– Не знаю, – ответил он и отрезал кусок мяса. – Паскуаль пишет, что от некоего Монроя, молодого, очень жесткого типа, возможно начальника тюрьмы, – в Барселоне он руководил и Чека, и трудовыми лагерями, и про него есть другие свидетельства… В любом случае он, скорее всего, действовал не сам, а выполнял распоряжение СВИ.

– СВИ?

– Службы военной информации, – расшифровал Агирре. – Одной из немногих военных структур, которые тогда еще нормально работали. – Он на секунду перестал жевать, а потом продолжал с набитым ртом: – Это похоже на правду. Момент был отчаянный, и наверняка в СВИ решили не церемониться. Но есть и другие версии.

– Например?

– Например, что приказ отдал Листер. Он тоже там был. Мой отец его видел.

– В Эль-Кольеле?

– В Сант-Микел-де-Кампмажор, деревушке неподалеку. Отец тогда был мальчишкой и прятался в одной масие. Он мне часто рассказывал, как однажды в масию ворвалась группа людей – и среди них был Листер. Они потребовали еды и ночлега, а потом всю ночь сидели в столовой и спорили. Я был уверен, что отец это выдумал, тем более что почти все старики рассказывали, будто бы они видели Листера. Он ведь стал легендой после того, как начал командовать Пятым полком. Но я долго сверял факты и пришел к выводу, что, возможно, это и правда. Понимаешь, – Агирре с наслаждением макал кусок хлеба в соус, в котором почти плавал антрекот. Я решил, что он справился с похмельем, и мне стало интересно, от чего он получает в данную минуту больше удовольствия – от еды или от возможности продемонстрировать свои знания о войне, – Листера сделали полковником в конце января тридцать девятого. Назначили командовать Пятым корпусом армии Эбро – точнее, тем, что оставалось от Пятого корпуса: горсткой разрозненных частей, почти без сопротивления отступавших к французской границе. Люди Листера провели в наших местах несколько недель, и некоторые наверняка жили в Эль-Кольеле. Ну так вот. Ты читал воспоминания Листера?

Я ответил отрицательно.

– Точнее, это не совсем воспоминания, – продолжал Агирре. – Называется «Наша война». Неплохая книжка, хотя наврано в ней выше головы – как в любых мемуарах. И там он пишет, что в ночь с третьего на четвертое февраля 1939 года (то есть через три дня после расстрела в Эль-Кольеле) в масие неподалеку состоялось собрание политбюро коммунистической партии, где среди прочих лидеров и комиссаров присутствовали он сам и Тольятти, бывший тогда делегатом Коминтерна. Если я правильно помню, на собрании обсуждали возможность в последний раз дать отпор врагу на территории Каталонии, но суть не в этом – важно, что масия вполне могла быть та самая, где прятался мой отец, по крайней мере, люди, даты и места совпадают, так что…

Агирре незаметно сполз в маловразумительные разглагольствования об отце. Помню, в ту минуту я подумал о своем отце, и это меня удивило – я давно о нем не думал. Почему-то стало тяжело в горле, как будто там осело чувство вины.

– Так значит, приказ о расстреле отдал Листер? – перебил я Агирре.

– Возможно, – отозвался он, без труда вернувшись к основной теме, но не отвлекаясь от антрекота, – а возможно, и нет. В «Нашей войне» он говорит, что ни он лично, ни его люди такого приказа не давали. Ну а что еще он может сказать? С другой стороны, я ему верю: не в его стиле это было – он слишком горел идеей продолжать уже проигранную войну любой ценой. Вообще, половина того, что приписывают Листеру, – чистые небылицы, а вторая половина… ну, наверное, правда. Бог его знает. Для меня несомненно одно: кто бы ни отдал приказ, этот человек прекрасно знал, кого расстреливает, и, конечно, знал, кто такой Санчес Масас. М-м-м-м, – простонал он, подбирая хлебным мякишем соус с рокфором, – какой же я был голодный! Хочешь вина?

Унесли тарелки (мою – с недоеденным кроликом, его – чистую, как новенькую). Он заказал еще бутылку домашнего вина, шоколадный торт и кофе; я – только кофе. Я спросил у Агирре, что ему известно о Санчесе Масасе и его пребывании в Эль-Кольеле.

– Мало что, – признался он. – Его имя пару раз встречается в Общем расследовании [6], но в связи с судом в Барселоне, когда его поймали при попытке бежать из Мадрида. Паскуаль тоже кое-что рассказывает. А если кто-то еще что и знает, то это Трапьельо, Андрес Трапьельо, писатель. Он издавал Санчеса Масаса и много интересного про него писал, да и в дневниках у него все время упоминается семья Санчес Масас – видимо, он с ними общается. Не буду врать, но не исключено, что у него-то я про расстрел и вычитал… После войны эту историю многие знали. Все, кто тогда был знаком с Санчесом Масасом, про нее вспоминают. Наверное, он сам ее рассказывал направо и налево. Ты знал, что очень многие в нее не верили? И до сих пор не верят.

– Ничего удивительного.

– Почему это?

– Потому что история как из книжки.

– На любой войне полно историй как из книжек.

– Да, но разве тебе кажется правдоподобным, что немолодой уже человек – ему было сорок пять, – да к тому же близорукий…

– Точно! И вряд ли он находился к тому моменту в хорошей форме.

– Вот именно. Разве не невероятно, что такой человек смог удрать из такой передряги?

– Ну почему же – невероятно? – Появление вина, торта и кофе не прервало его рассуждений. – Удивительно – да, невероятно – не сказал бы. Ты же сам все прекрасно изложил в своей статье! Не забывай, расстрел был массовый. И не забывай про солдата, который мог его выдать, но не выдал. А кроме того, дело-то происходило в Эль-Кольеле. Ты когда-нибудь там бывал?

Я не бывал, и Агирре описал мне местность как огромный каменный массив, перемежаемый известняками и дремучими сосновыми лесами, горный, дикий, просторный край, по которому разбросаны масии и деревушки (Эль-Торн, Сант-Микел-де-Кампмажор, Фарес, Сант-Феррьол, Мьерес). Три года, в течение всей войны, там действовали многочисленные подпольные «сети вывоза», члены которых за деньги (а иногда по дружбе или просто из политических симпатий) помогали перейти границу потенциальным жертвам преследований со стороны республиканцев и мужчинам призывного возраста, желавшим избежать объявленной республиканцами же принудительной мобилизации. Кроме того, если верить Агирре, там обретались «схоронившиеся» – те, кто не мог себе позволить услуги сетей вывоза или просто не знал, что таковые существуют, и поэтому месяцами, а то и годами прятался в лесах.

– Идеальное место, чтобы скрываться, – одним словом, – подытожил он. – К тому времени местные крестьяне совсем привыкли к беженцам и охотно им помогали. Ферлосио рассказывал тебе про «Друзей из леса»?

В моей статье история обрывалась на том моменте, когда солдат-республиканец не выдал Санчеса Масаса; про «Друзей из леса» в ней не было ни слова. Я подавился кофе.

– А ты знаешь эту историю? – недоверчиво спросил я.

– Я знаю сына одного из них.

– Да ладно!

– Вот тебе и ладно. Его зовут Жауме Фигерас, живет здесь недалеко, в Корнелья-де-Терри.

– Ферлосио говорил, что парни, которые помогли Санчесу Масасу, были родом из Корнелья-де-Терри.

Агирре пожал плечами и пальцами подобрал с тарелочки последние крошки шоколадного торта.

– Настолько глубоко я не забирался, – сказал он. – Фигерас рассказал мне эту историю по верхам – да я особо и не интересовался. Но если хочешь, могу дать тебе его номер, и ты его сам расспросишь.

Агирре допил кофе, и мы расплатились. Вместе дошли по Рамбле до моста Пейшатериас-Вельяс. Агирре сказал, что позвонит завтра и продиктует мне номер Фигераса. Пожимая ему руку, я заметил пятна от шоколада в уголках его губ.

– Что ты собираешься с этим делать?

Я чуть не сказал ему, чтобы вытер рот. Но стерпел.

– С чем?

– С историей Санчеса Масаса.

Я ничего не собирался с ней делать (мне просто было любопытно) и так и сказал.

– Ничего? – Агирре сверлил меня маленькими, нервными, умными глазками. – Я думал, ты роман про него напишешь.

– Я больше не пишу романов, – сказал я. – К тому же это ведь не вымысел, это реальная история.

– Так ведь и в статье была реальная история, – возразил Агирре. – Я, кажется, забыл сказать: статья мне очень понравилась. Потому что она похожа на хороший рассказ, где много действия, только персонажи и ситуации – из жизни… Такая вот повесть о реальности.

На следующий день он позвонил и дал мне телефон Жауме Фигераса. Это был номер мобильника. Ответил не сам Фигерас, а его голос – предложил мне записать сообщение; я записал: назвал свое имя и профессию, сказал, что знаком с Агирре и хотел бы поговорить о его, Фигераса, отце, о Санчесе Масасе и «Друзьях из леса», оставил свой номер и попросил перезвонить.

Несколько дней я с нетерпением ждал звонка, но Фигерас так и не объявился. Я снова позвонил, снова оставил сообщение и снова стал ждать, а пока ждал, прочел «Меня расстреляли красные» Паскуаля Агилара, оказавшуюся очередным жутким описанием ужасов, пережитых автором в республиканском арьергарде, – таких книг много публиковали после войны, а эта, что характерно, была издана в сентябре 1981-го. Дата, видимо, не случайна: повествование можно толковать как попытку оправдания опереточных путчистов, пытавшихся захватить власть 23 февраля того же года (Паскуаль не раз упоминает фразу, которую так любил повторять, хоть и не сам ее придумал, Хосе Антонио Примо де Ривера: «В последнюю минуту цивилизацию всегда спасает взвод солдат»), и как предупреждение о катастрофах, неминуемо ожидавших Испанию после возвышения социалистической партии и завершения перехода к демократии; книга при этом на удивление талантлива. Ни время, ни изменения в стране не сумели поколебать не единого убеждения старого фалангиста Паскуаля. Он весьма непосредственно рассказывает о своих приключениях на войне с той минуты, когда мятеж застает его на каникулах в деревне близ республиканского Теруэля, до момента освобождения войсками Франко через несколько дней после расстрела в Эль-Кольеле – последнему событию, а также предшествующим и последующим дням он посвящает множество ожесточенных, подробных страниц. В промежутке его жизнь представляла собой смесь похождений Алого Первоцвета и Лагардера [7]: он активно участвовал в деятельности барселонской пятой колонны, а позже был руководителем одной из ее ячеек и некоторое время сидел в Чека в Вальмажоре. Книгу Паскуаль издал на собственные средства; несколько раз он упоминает в ней Санчеса Масаса, с которым провел часы перед расстрелом. По совету Агирре я прочел и Трапьельо, и в одной из его книг наткнулся на историю расстрела Санчеса Масаса, почти слово в слово повторяющую версию Ферлосио с той разницей, что Трапьельо, как и я в моей статье, или «повести о рельности», не упоминает о «Друзьях из леса». Я изумился почти полному совпадению нашей с ним версии: видимо, Трапьельо узнал историю от Ферлосио, или еще кого-то из детей, или жены Санчеса Масаса, то есть от людей, у которых она долгие годы была на слуху и обрела практически формульный характер, как хороший анекдот, теряющий всю свою прелесть, если изменить в нем хоть одно слово.

Я раздобыл номер Трапьельо и позвонил ему в Мадрид. Как только он понял, по какому поводу я его беспокою, интонации его потеплели, и хотя он уже много лет не занимался Санчесом Масасом, заметно было, что ему очень приятен интерес к писателю, которого он, как я подозреваю, считал не просто хорошим, а великим. Трапьельо заверил меня, что о событиях в Эль-Кольеле знает не больше изложенного в книге, и подтвердил, что в первые месяцы после войны эта история была известна очень многим.

– Ее часто печатали в газетах занятой франкистами Барселоны, да и по всей Испании тоже. Это ведь было одно из последних зверств отступавших каталонцев – умирающий дракон нанес финальный удар хвостом, так сказать, – и нужно было воспользоваться им в пропагандистских целях, – пояснил Трапьельо. – Если не ошибаюсь, Ридруэхо упоминает об этом эпизоде в своих мемуарах, и Лаин тоже. И, кажется, у меня где-то лежит статья Монтеса на ту же тему. Думаю, Санчес Масас в те времена рассказывал об этом каждому встречному и поперечному. История и впрямь чудовищная, но все равно, не знаю… Видимо, он был такой трус (все знали, что он трус), что считал, будто эта страшная страница как-то уравновешивает, что ли, его трусость…

Я спросил, слышал ли он про «Друзей из леса». Он сказал – да. Я спросил, кто рассказал ему историю, вошедшую в его книгу. Оказалось, Лилиана Ферлосио, жена Санчеса Масаса, у которой Трапьельо часто бывал, причем не только в последние годы ее жизни.

– Как любопытно! – сказал я. – За исключением одной подробности ваша история точь-в-точь совпадает с той, что рассказал мне Ферлосио. Как будто мы с вами продекламировали ее наизусть.

– Какой подробности?

– Незначительной. В вашем пересказе (то есть в пересказе Лилианы) солдат при виде Санчеса Масаса пожимает плечами и уходит. А в моем (то есть в пересказе Ферлосио) солдат перед уходом несколько секунд смотрит ему в глаза.

В трубке молчали. Я подумал, связь прервалась.

– Алле?

– Забавно, – медленно проговорил Трапьельо, – а ведь и в самом деле. Сам не знаю, откуда я взял это пожимание плечами. Наверное, так мне показалось образнее, более в духе Пио Барохи [8], знаете ли. Потому что Лилиана-то говорила, что солдат на него смотрел. Да, точно. Однажды даже упомянула, что, когда они воссоединились с мужем после трех лет войны, он часто рассказывал ей про эти глаза. Глаза солдата, я имею в виду.

Потом мы еще поговорили про Санчеса Масаса, про его стихи, романы и статьи, про его невозможный характер, про его друзей и семью («В этом доме все говорят гадости про всех, и все как один правы» – так, по словам Трапьельо, отзывался о семье писателя Гонсалес-Руано); Трапьельо словно по умолчанию решил, будто я собираюсь что-то писать о Санчесе Масасе, но тактично не лез с расспросами; тем не менее он назвал мне некоторые полезные имена и книги, а также пригласил в свой дом в Мадриде, где хранил некоторые рукописи Санчеса Масаса и копии принадлежавших ему газетных вырезок.