Зов Альфы

И понимаю две вещи.

Первая: у хозяина есть имя. Даниил.

Вторая: я его ненавижу. Всей душой. Сразу и навсегда.

________________

нейросеть очень интересно представляет все, что я от нее хочу, но получилось местами даже забавно. Особенно медведь в ботинках. Как вам?

Тишина

Папа не приедет

Математика плохая

Та самая собака

Десять секунд

Глава 6.

До дома я иду медленно. Очень медленно. Ноги слушаются плохо, куртка на плечах тяжёлая, тёплая, пахнет хвоей и дымом, и я ненавижу себя за то, что не швырнула её в лужу.

Оборотни.

Вот это слово крутится в голове, как сломанная пластинка. Оборотни. Настоящие. Не из кино, не из книжек, не из Настиных теорий про «закрытый клуб». Настоящие медведи, которые превращаются из людей в зверей прямо на моих глазах. Настоящие волки, которые превращаются обратно в людей. Альфа. Луна. Кровавая луна.

Я останавливаюсь у витрины, смотрю на своё отражение. Обычная девчонка. Хвост растрёпан, под глазами круги, джинсовка чужая и большая мужская куртка сверху. Ничего во мне нет такого, ради чего стоило бы устраивать охоту. Ничего. Ни грамма.

Но они-то видят что-то другое. Они видят Луну.

Я вспоминаю запах в машине четыре года назад: мускус, прелая сладость, и впервые за долгое время не отгоняю воспоминание. Я его впускаю. И вспышка приходит не рваная, не короткая, а целая, как кусок плёнки, который кто-то склеил.

“Машина глохнет. Папа молчит. Фары выхватывают стволы. Жёлтые глаза, одна пара, вторая, третья. Гул, который давит на рёбра. Папина рука на моей голове. «Не дыши». Удар в бок. Треск металла. «Беги». И потом — другой гул. Другой. Ниже. Длиннее. И жёлтые глаза сменяются серебряной шерстью. Огромной. Чёрной. С прямой спиной.”

Я качаюсь. Это же он. Это же Даниил.

Он был там. Четыре года назад. Он был в том лесу.

Я не помню, как дошла до подъезда. Не помню, как набрала код. Не помню, как поднялась на третий этаж. Я помню только, как закрыла за собой дверь на два оборота, как прошла на кухню, как села на пол прямо у двери и достала телефон.

Мама.

Я набираю её номер. Гудки идут долго, слишком долго, как будто телефон на другом конце мира. Один. Второй. Третий. Сброс.

Я набираю снова. Сброс.

Снова. Сброс.

Снова. Сброс.

На седьмой раз трубку хватают так, будто боятся, что она взорвётся.

— Лера?! — мамин голос хриплый, сонный, испуганный. — Что случилось? Ты жива?

— Жива, — говорю я. И вдруг у меня внутри что-то прорывается, как плотина, которую держали четыре года. — Мам. Мам, я всё знаю.

Тишина в трубке. Долгая. Такая продолжительная, что я думаю, она сбросила.

— Что ты знаешь, Лера? — спрашивает она наконец. Тихо. Очень тихо.

— Про оборотней, мам. Про медведей. Про волков. Про то, что папу убили, а не он погиб в ДТП. Про то, что ты мне врала четыре года.

Она молчит. Я слышу, как она дышит — быстро, прерывисто, как будто собирается заплакать или закричать.

— Где ты? — спрашивает она.

— Дома. В бабушкиной квартире. Мам, расскажи мне всё. Пожалуйста. Я имею право знать. Я сегодня чуть не умерла, мам.

— Лера…

— Мам. Или ты рассказываешь сейчас, или я сажусь на автобус и еду к тебе. Прямо сейчас. Ночью.

Пауза. Я слышу, как она плачет. Тихо, беззвучно, как плачут люди, которые давно разучились делать это громко.

— Он нашёл тебя, — говорит она наконец. — Багров. Да?

— И он тоже, — говорю я. — И другой. Волк. Даниил.

Она всхлипывает так, что у меня в груди сжимается.

— Расскажи мне, — говорю я. — С самого начала. Пожалуйста.

И она рассказывает.

— Папа твой искал работу, — говорит она, и голос у неё становится ровнее, как будто она цепляется за слова, как за поручень. — Помнишь, тот год был тяжёлый. Завод встал, его сократили. Он ходил, ходил, везде отказы. И тут, звонок. Приглашают на собеседование. Фирма солидная, зарплата хорошая. Фамилия хозяина Багров

— Багров, — повторяю я.

— Да. Тогда мы не знали. Тогда никто не знал. Папа пошёл, его взяли. Сначала всё было хорошо. Работа, деньги, мы радовались. Но потом папа начал замечать. Странности. Начальник, сам Багров вел себя странно. мы еще смеялись, что он вампир, так как никогда не встречался ни с кем при свете дня, а лишь вечером, или в пасмурную погоду. И сотрудники у него были… странные. Крупные. Все как на подбор. Папа однажды задержался на работе, случайно услышал разговор. И понял.

— Что они оборотни, —заканчиваю фразу за мамой.

— Что Багров это медведь, — поправляет мама. — Альфа медвежьего клана. И что взял он папу на работу не просто так. Ему нужен был не папа. Ему нужна была ты.

Я сижу на полу и не понимаю.

— Мам, зачем? Что во мне такого?

— Ты особенная, Лера, — говорит она, и в голосе у неё столько боли, что мне самой хочется плакать. — Я не знаю, как это объяснить, я сама не всё понимаю. Понимаешь… бабушка твоя… они были из особого рода. Хранительницы. Я не хочу вдаваться в подробности, я сама всего боюсь, но в тебе эта кровь есть. Ты можешь стать Луной. Не одного альфы. Любого. Понимаешь? Любой клан, любая стая — волки, медведи, барсы отдали бы всё, чтобы их альфа взял тебя в пару. Потому что с такой Луной их род становится сильнее. В разы. В десятки раз.

— Мам, — говорю я, и голос у меня срывается. — Это же бред.

— Это не бред, Лера. Это правда. Багров хотел купить тебя у нас. Да, да, именно так. Он пришёл к папе и предложил деньги. Большие. Очень большие. Сказал: отдайте дочь, когда она вырастет, и я вас озолочу. А если не отдадите, плохо будет. Папа тогда… ты же знаешь папу.

Я знаю. Папа был упрямый. Папа был живучий. Как я.

— Он послал Багрова, — говорю я.

— Он послал, — кивает мама в трубке. — Сказал: моя дочь не товар. Если ей суждено стать чьей-то Луной, она сама выберет. Сама. А не по расчёту. И уволился.

— И тогда Багров…

— Тогда Багров решил взять тебя силой. Он ждал. Ждал, пока ты не повзрослеешь. Пока запах не проснётся. И в ту ночь…

Она замолкает. Я слышу, как она всхлипывает, как пытается взять себя в руки.

— В ту ночь, — продолжает она, — когда вы с папой возвращались из леса, он напал. Запах твой проснулся раньше, чем он думал. Семнадцать лет, Лера. У девочек из нашего рода запах просыпается в семнадцать. И Багров не смог сдержаться. Он вышел на дорогу. Он… он убил твоего отца, Лера.

Я сижу и не плачу. У меня внутри что-то застыло. Что-то большое и холодное. Я знала. Я знала это четыре года, только не хотела признавать.

— А я? — спрашиваю я. — Как я выжила?

Мама молчит. Долго.

— Там был ещё кто-то, — говорит она наконец. — В лесу. Ещё один альфа. Его тоже привлёк твой запах. Волк. Чёрный волк. Он не успел спасти папу. Папа был уже… но он успел спасти тебя. Он не убил Багрова, кажется ранил сильно, тот в звериной форме был, и вытащил тебя из машины. Отнёс к дороге. Потом приехала скорая, полиция. Никто ничего не понял. Сказали авария. А я… я знала. Я знала, Лера. Но что я могла сделать? Что я могла сказать?

— Почему ты не сказала раньше? — шепчу я.

— Потому что боялась, — плачет она. — Боялась, что Багров вернётся. Что он найдёт тебя снова. Поэтому я и отправила тебя в квартиру бабушки. Подальше. Думала, забудется. Думала, запах затихнет. Думала, пронесёт.

— Не пронесло, — говорю я.

— Лера…

— Мам, — говорю я. — Меня нашли. Оба. И Багров, и тот волк.

Она замолкает.

— Тот волк, — говорит она медленно. — Он живой?

— Живой. И он здесь. В городе.

— Он тебя нашёл? Он с тобой говорил?

— Говорил. И предложил… защиту.

— Какую защиту?

Я молчу. Я не могу ей сказать про ночь связи. Не могу. Это слишком.

— Свою, — говорю я уклончиво. — Мам, мне пора. Я позвоню завтра.

— Лера, ты послушай…

— Спокойной ночи, мам.

Я сбрасываю. Сижу на полу, в чужой куртке, с телефоном в руке.

Багров убил моего отца.

Даниил спас меня, но не спас отца. А может он специально не торопился?

И оба теперь считают, что я — их.

Я поднимаюсь. Иду на кухню. Ставлю чайник. Достаю мяту. Завариваю. И говорю в пустую комнату, тихо, но твёрдо:

— Я ничья. Слышите? Ничья. Я сама выберу. Как сказал папа.

Я сижу на полу минут десять. Может, больше. Чайник на плите остывает, мята в чашке раскисла. Папа с фото, смотрит вопросительно, словно так и хочет сказать: ну и что ты теперь делать будешь?

А я не знаю. Честно. Первый раз в жизни я действительно не знаю.

Я — приз. Ходячий бонус. Ключ от города, только без города, зато со студачком и недописанной курсовой. Кто меня захапает, тот главный. Надо же. Я всю жизнь думала, что я просто Лера. А я, оказывается, территория. С границами и полезными ископаемыми.

Я фыркаю. Потом смеюсь. Потом смех становится каким-то истеричным, и я говорю вслух, в пустую кухню:

— Лера, соберись. Ты че это истерить удумала.

И вот тут я вспоминаю.

Бабушка.

«Бабушка твоя была из особого рода. Хранительницы». Мама это сказала. Сказала и слилась, как всегда. А бабушка жила здесь. В этой квартире. И все её вещи тоже здесь. В кладовке. Я туда годами не заглядывала: там велосипед без колеса, который я «когда-нибудь починю», и коробки, которые я «когда-нибудь разберу».

Я вскакиваю так резко, что у меня темнеет в глазах.

Кладовка у бабушки это отдельный мир. Встроенный шкаф размером с купе для великана, забитый до потолка. Пахнет пылью, валерьянкой, старой бумагой и чем-то мятным. Коробки стоят штабелями, и на каждой бабушкиным почерком: «Новогоднее», «Банки», «Тряпки. Не выкидывать!». Тряпки у бабушки были святое. Я однажды хотела одну выкинуть, так она на меня посмотрела, как на осквернителя могил.

Я встаю на табуретку и начинаю рыться.

Пыль столбом. Я чихаю три раза подряд и говорю «будьте здоровы» сама себе, это у меня старые привычки, ничего не поделаешь. Сверху, с полки, съезжает банка с пуговицами и с грохотом рассыпается по полу. Бабушкины пуговицы. Целая банка. Она их собирала сорок лет, «на всякий случай».

— Бабуль, прости, — бормочу я, отпихивая пуговицы ногой. — Я потом их соберу. Честно.

Коробка «Новогоднее» тоже мимо. Коробка «Банки» естественно туда же. Чемодан с открытками задвинула подальше. И вот, на самой верхней полке, за банками, коробка без подписи.

Я замираю.

Бабушка всегда всё подписывала. Всегда. А то, что важно, прятала без подписи. «Подписанное находят первым», говорила она. Я тогда думала, что это про варенье.

Я стягиваю коробку вниз. Тяжёлая. Ставлю на пол, сдуваю пыль и открываю.

Внутри перламутровая шкатулка, пачка писем, перевязанных ниткой, фотографии, сушёный пучок мяты (ну а как же) и маленькая деревянная шкатулка с вырезанной на крышке луной.

Сначала фотографии.

Бабушка молодая. Стоит на опушке леса, в длинном платье, смеётся в камеру. Я эту фотографию знаю, она у мамы в альбоме. Но здесь она другая. Потому что рядом с бабушкой, на краю кадра, полустёртый временем, волк. Огромный. Чёрный. С серебряным отливом на шерсти.

Я смотрю на фотографию очень долго.

— Так вы были знакомы, бабуль, — говорю я тихо. – Или не с ним, а с его предком.

Письма почитаю потом. Я беру деревянную шкатулку с луной и открываю. Внутри, обёрнутый в тряпицу, дневник. Тканевая обложка, без подписи. Конечно.

Я сажусь на пол среди коробок, прислоняюсь спиной к велосипеду без колеса и открываю первую страницу.

Бабушкин почерк. Ровный, с нажимом, красивый, как в старых фильмах.

«Мы, хранительницы, как маяки. Светим и на свет плывут. Плывут в основном с зубами».

Я усмехаюсь. Бабуля, ты как всегда. Коротко и по делу.

«Зверь у хранительницы не живёт. Мы не оборачиваемся, не обрастаем шерстью, не воём на луну. В этом наша сила и наше проклятие. Зверя можно сломать. Человека — нет».

«Раз в поколение в роду рождается дочь с кровью такой силы, что она может стать Луной любому Альфе. Любому. Волку, медведю, барсу. Это не дар. Это испытание».

Я поднимаю глаза от дневника. Ну спасибо, бабуль. За испытание. Я бы лучше выбрала дар. Но видимо не от бабули это все зависело.

«Луна-хранительница даёт своему альфе не просто силу. Она даёт ему право на старые угодья. Кто её сделает своей, тот и станет главным среди кланов на этой земле. Остальные обязаны подчиниться, иначе лес сам от них отвернётся. Поэтому нас искали. Покупали. Крали. Поэтому я спрятала род: не учила тебя ничему, не говорила ничего, скрывала. Думала кровь в тебе спит. Я ошиблась».

Я сижу и перевариваю.

Значит, я не невеста. Я пропуск на трон. Ходячая печать «одобрено». Багров не меня хочет, он хочет повышения. Он хочет стать главным среди всех кланов. И для этого ему нужна я. Просто я. Как ключ от кабинета директора.

А Даниил…

Если я выберу его, то он станет главным над всеми. Над медведями тоже. Вот почему Багров так бесится. И вот почему волк такой терпеливый. Такой выжидающий. Такой…

Я листаю дальше.

«Ты выберешь сама. Кровь не заставит, она только подскажет. Но запомни: выбирай сердцем. Луна, выбранная из страха, приносит клану беду. Луна, выбранная из расчёта, приносит беду себе».

«К кровавой луне определись. После неё кровь закричит так, что услышат все кланы. И тогда спрашивать уже не будут. Тогда возьмут».

Я закрываю дневник.

Тишина в кладовке. Пыль в луче света из щели. Банка с пуговицами на полу, как рассыпанное время.

Ну что сказать, семья. Мама молчала четыре года. Бабушка молчала всю жизнь. И я узнала всё из дневника и от медведя. Отличная коммуникация в семье, просто образцовая.

Я беру пачку писем. Развязываю нитку. Верхнее, короткое, бабушкиным почерком, и адресовано оно не человеку.

«Тому, кто ходит в серебре. Спасибо за ту ночь. Долг на мне. М.»

Я читаю это три раза.

Тому, кто ходит в серебре.

Серебро. Всегда серебро. Чёрная шерсть с серебряным отливом. Прямая спина. Умные глаза.

Так вот почему ты меня спас, Даниил. Четыре года назад. Не потому что я твоя Луна. А потому что долг. Потому что бабушка. Потому что «долг на мне».

Я сижу среди коробок и чувствую, как внутри что-то тихо и зло остывает.

Отлично. Просто отлично. Меня спасли по долгу. Меня караулят по расчёту. Меня хотят купить по прейскуранту. Может, ещё кто-то меня любит по доверенности?

Я встаю. Отряхиваюсь от пыли. Зажимаю дневник под мышкой, как трофей.

И тут телефон в кармане вибрирует.

Неизвестный номер.

СМС: « Давай поговорим. — К. Багров».

Я читаю это дважды. Потом поднимаю глаза на окно кладовки маленькое, пыльное, выходящее во двор. Потом снова на телефон.

И отвечаю. Одним словом.

«Нет».

Отправляю. Выхожу из кладовки и кидаю телефон на диван.Не успеваю ничего сделать, как в дверь раздается стук. Такой, что кажется она сорвется с петель.

Стук повторяется. Уже не стук, а выбивание двери тараном, от чего она ходит ходуном и с потолка сыплется побелка.

— Открой, деточка, — говорит голос за дверью. Низкий, густой, медовый. От этого голоса у меня волосы на затылке встают дыбом, потому что я его кажется уже слышала. В тот вечер в лесу, когда погиб отец. у

Я стою посреди прихожей и не дышу.

Телефон на диване вибрирует. Бегу, стараясь не издать ни одного лишнего звука. СМС. Неизвестный номер.

«Тогда пеняй на себя. Не хочешь по-хорошему — значит, я возьму силой».

Я читаю это дважды, и внутри у меня всё леденеет. А потом за дверью. раздаётся рёв.

Медвежий.

Настоящий. Такой, от которого стёкла дребезжат и голубь Гоша с карниза снимается, как ошпаренный.

Он не стал ждать. Он обернулся прямо там, у моей двери. Я не знаю, где он сейчас и сколько их. Я знаю только одно: дверь долго не выдержит. Это бабушкина дверь, она сорок лет верой и правдой служила, но против медведя-оборотня у неё аргументов нет.

Я мечусь по прихожей. Окно? Балкон? Третий этаж. Лестница? Он там. Куда бежать, Лера? Куда?!

Мелькает мысль: полиция. Я хватаю телефон, и тут же сама себя одёргиваю. И что я скажу? «Здравствуйте, медведь-оборотень ломится ко мне в квартиру»? Меня не спасут, меня упакуют. В другое место. С мягкими стенами.

Удар. Дверь прогибается. С кухни слышно, как звякает посуда в серванте. Бабушкин хрусталь, который нельзя трогать, жалобно дзинькает.

— Бабуль, прости, — шепчу я.

И тут телефон в руке оживает. Звонит. Неизвестный номер.

Я хватаю трубку.

— Лера, — говорит голос. Низкий. Ровный. Тот, который я ненавижу всей душой и который сейчас звучит как единственная точка опоры в этом дурдоме. — Это я. Не кричи. Слушай.

— Даниил?..

— Я под твоим балконом. Выйди, посмотри. Только тихо.

Я на ватных ногах иду к балконной двери. Открываю. Внизу, во дворе, под моим окном, стоит он. Чёрная куртка, руки раскинуты, голова запрокинута. Смотрит на меня.

— Ты с ума сошёл? — шиплю я в телефон. — Это третий этаж!

— Третий, — соглашается он спокойно. — Для тебя — высоко. Для меня — нет. Но я тебя поймаю. Прыгай.

— Я не буду прыгать!

— Лера, — и в его голосе появляется то, чего я не слышала ни разу: спешка. — У тебя минута. Если я полезу туда сам, Багров учует меня у двери, и тогда будет бойня. Прямо в твоём подъезде. Прямо на глазах у твоих бабулек, которые уже высунулись из всех окон. Ты хочешь, чтобы тётя Валя с половником увидела медведя дерущегося с волком? Она же инфаркт получит.

Я смотрю вниз. Тётя Валя действительно уже стоит на пороге подъезда с половником в руке и смотрит на мою балконную дверь, как на последний выпуск новостей.

— Прыгай, — говорит Даниил. — Я поймаю.

— А если не поймаешь?

— Поймаю, — говорит он. — Прыгай, Лера.

Удар. Дверь в прихожей трещит. Кажется уже щепки летят на пол.

Я перегибаюсь через перила. Сердце колотится где-то в ушах. Третий этаж. Это высоко. Это очень высоко, Лера.

— Ну же, — говорит он внизу. Тихо. — Я рядом.

И я прыгаю.

Полсекунды полёта. Ветер в ушах. Мысль «я идиотка». А потом удар. Не об асфальт. В руки. Крепкие, как стальные тросы, руки. Даниил крякает, колени у него сгибаются, он делает шаг назад, но держит. Держит!

— Цела? — спрашивает он. И я слышу, как у него под рёбрами ходит ходуном сердце.

— Цела, — выдыхаю я. — Ты псих.

— Знаю, — говорит он. — Держись.

Он не ставит меня на землю. Он делает два шага к мотоциклу, чёрному, большому, стоящему у подъезда, и сажает меня на сиденье, как мешок с картошкой. Только очень дорогой мешок.

— Что ты делаешь? — я вцепляюсь в раму.

— Спасаю тебя, — говорит он, садясь спереди. — Обними.

— Ещё чего!

— Лера, — он заводит мотоцикл, и мотор ревёт так, что у меня в груди вибрирует. — Или обнимаешь меня, или падаешь на асфальт. Выбирай.

Я выбираю его. Обнимаю. Ненавижу себя. Обнимаю.

И в этот момент дверь подъезда вылетает наружу.

Оттуда, ломая косяк, вываливается медведь. Огромный. Бурый. С медово-жёлтыми глазами, в которых сейчас нет ничего человеческого. Багров. Он поднимает морду, видит нас — и рёв, от которого у тёти Вали из рук выпадает половник.

— Держись! — кричит Даниил.

Мотоцикл срывается с места. Меня вдавливает в спину Даниила, и мир смазывается в одну длинную полосу: двор, арка, улица, фонари. А сзади топот. Тяжёлый, гулкий, медвежий топот, от которого дрожит асфальт.

Он гонится. Он реально гонится, этот медведь, и он быстрее, чем кажется, намного быстрее, и я слышу за спиной его рёв, всё ближе, ближе…

— Даниил! — кричу я ему в спину.

— Слышу, — отвечает он. И добавляет газа.

Мотоцикл ныряет в арку, потом в переулок, потом ещё в один, и медвежий топот за спиной начинает отставать. Я прижимаюсь к спине Даниила крепче. Пахнет хвоей и дымом. Под щекой его лопатка, тёплая, живая. И я ненавижу себя за то, как… спокойно мне вдруг становится. Спокойно, Лера? Серьёзно? За тобой гонится медведь, ты вцепилась в волка, а тебе спокойно?

— Куда мы? — кричу я.

— Ко мне, — отвечает он, не оборачиваясь. — До кровавой луны ты живёшь у меня. Это не обсуждается.

— Это ещё почему?!

— Потому что Багров теперь знает, где ты спишь, — говорит он. — А я единственная причина, по которой он тебя ещё не взял. Обсудим на месте, Луна.

Луна. Он снова меня так называет. И я открываю рот, чтобы высказать ему всё, что я думаю про его «Луну», про его «ко мне» и про его манеру решать за меня…

Но вместо этого я только крепче обнимаю его и утыкаюсь носом в его спину.

Потому что за спиной, далеко, на границе города и леса, снова воет медведь.

И я пока не знаю, что страшнее: медведь за спиной или волк впереди.

_______________________________

Как обычно не все так сгенерировалось, как хотелось бы, но тоже я считаю не плохо. А ваше мнение ?

Отражение

Разговор с мамой

Кладовка

Фото из коробки

Прыжок

Погоня

Глава 7.

Ворота «Соснового» открываются раньше, чем мотоцикл успевает сбросить скорость. Будка сторожа пустая, шлагбаум поднимается сам, как будто посёлок узнаёт того, кто едет, по звуку мотора. Или по запаху. Или по чему-то ещё, чему у меня пока нет названия.

Мы въезжаем. Сосны. Фонари под старину. Дорогие дома, спящие в темноте, и ни одного горящего окна, кроме одного — в самом конце улицы, там, где фонари заканчиваются и начинается лес.

Дом большой. Тёмное дерево, два этажа, крыльцо с резными перилами. Из трубы тонкой струйкой идёт дым.

— Приехали, — говорит Даниил и глушит мотор.

Я слезаю с мотоцикла на ватных ногах. Меня качает. Последние часа три я держалась только на адреналине и злости, и теперь оба этих топлива кончились