Зов Альфы

— Тимур, — перебиваю я. Голос у меня сегодня ровный, как асфальт после катка. — В «Сосновый» я больше не езжу.

Улыбка сползает с его лица медленно, как мороженое с вафельного стаканчика.

— В смысле? Лера, ну ты чего? Это же… это же какие деньги, ты понимаешь? Я тебе процент…

— Ни за какие деньги, — говорю я. — Ни за тройные, ни за пятерные. Хоть за десятерные. В «Сосновый» я больше не повезу ни одного эклера.

Тимур открывает рот. Закрывает. Снова открывает.

— Но… почему? Тебе там что, нахамили? Тебя там обидели? Я могу позвонить, я могу…

— Никто меня не обидел, — я смотрю ему в глаза. — Просто не повезу. Всё. Это моё условие, Тимур. Хочешь держать меня с правами и скутером — город весь мой, вожу хоть круглосуточно. Хочешь «Сосновый» — вези сам.

Он смотрит на меня долго. Потом вздыхает так, будто я только что отменила ему новогоднюю премию.

— Ладно, — бормочет он. — Ладно. Не хочешь — не вези. Но кит… эх, кит уплывает, Лера.

— Пусть плывёт, — говорю я. — Киты в нашем пруду не водятся.

Из подсобки выглядывают Дашка и Кристина. У Дашки лицо человека, который пропустил половину сериала и теперь требует пересказа.

— Так, — говорит она. — Что там такого произошло в этом «Сосновом»?

— Ничего не произошло, — говорю я и натягиваю фартук. — Просто не повезу. И всё.

— Да что ты как партизанка! — Кристина всплескивает руками. — Там что, секта? Собаки? Мажоры тебя доставали?

— Девочки, — я достаю губку и принимаюсь за стойку, круг за кругом, как всегда. — Тема закрыта. Кофе варится, эклеры продаются, в «Сосновый» не ездим. Всё.

Они переглядываются. Дашка пожимает плечами: мол, отстань, видишь — не в духе. Кристина ещё секунду сверлит меня взглядом, но потом в кофейню заходит первая утренняя волна, и всем становится не до расспросов.

Только Павел Маркович, забирая свой американо с сердечком, вдруг говорит тихо, совсем не своим басом:

— Ты это, деточка. Правильно делаешь, что не ездишь туда.

Я замираю.

— Почему, Павел Маркович?

Он пожимает плечами, разворачивает кроссворд и бурчит уже привычно-ворчливо:

— Да потому. Я в этом городе семьдесят лет живу. Лес за «Сосновым» — он, знаешь ли, не простой. Там раньше охотничьи угодья были. Старые. Очень старые. И хозяева у тех угодий — тоже старые. Не суйся, в общем.

И уходит, а я стою с рожком в руке и чувствую, как по затылку ползёт знакомый холод.

В институте я первым делом проверяю сумку. Конверт на месте. Лежит между конспектом по градостроительству и недоеденной с утра булкой. Символично.

На перемене мы с Милой и Настей по привычке оккупируем подоконник. Я дожевываю ту самую булку, слушаю, как Настя рассказывает про «диктора с характером кактуса», и краем глаза вижу их.

Троица. У противоположного окна. Как всегда. Арсений, Ян и Марк.

Их имена, к слову, торжественно объявила Настя, словно бы это была какая-то важная и супер секретная информация.

Светлоглазый Арсений стоит спокойно, как памятник самому себе. Рыжий Ян вертится и что-то говорит, размахивая руками. Черноволосый Марк смотрит в окно — но я уже знаю, что он смотрит не в окно, а на меня, просто делает вид.

— О, — говорит Мила, проследив мой взгляд. — Дежурная смена на посту. Интересно, кого они сегодня караулят?

— Тебя, — бурчит Настя. — Лер, ну честно, они же за тобой ходят всю неделю. Ты сегодня им все же что-то скажешь? Или опять будем делать вид, что мы их не замечаем?

Я дожёвываю булку. И вдруг понимаю: всё, хватит. Я устала делать вид. Устала бояться того, чего не понимаю. У меня в сумке конверт, в конверте — деньги и моя записка, и если я сейчас его не верну, я так и буду каждую ночь вздрагивать от каждого воя.

— Держите место, — говорю я и слезаю с подоконника.

— Лера, ты куда? — Мила аж привстаёт.

— Поздороваться, — говорю я. И иду.

Коридор замечает меня раньше, чем троица. Я иду сквозь шум, и шум стихает волнами, как будто кто-то выкручивает ручку громкости. Кто-то роняет ручку. Кто-то шепчет: «Это же Лера… она к ним… ты видел, она к ним идёт…». Я не оборачиваюсь. Иду ровно, спина прямая, сумка на плече. Сердце колотится где-то в горле, но лицо у меня — как у человека, который просто идёт по своим делам.

Троица замечает меня в последний момент, вернее делает вид, что только заметила, когда я в шаге от них.

Я вижу, как Марк напрягается, как его ладонь ложится на плечо Яну. Вижу, как светлоглазый чуть наклоняет голову — тот самый жест, будто он прислушивается. И вижу, как Ян расплывается в дурацкой, громкой, нарочитой улыбке.

— О-о-о! — орёт он на весь коридор, разводя руки. — Какая девушка! Сама к нам подошла! Парни, вы видели? Ко мне сама подошла девушка, а вы говорите, что рыжих девченки не жалуют.

Я останавливаюсь в шаге. Коридор молчит. Все смотрят.

— Вы что-то хотели? — продолжает Ян голосом конферансье. — Признаться в любви? Сунуть записку с сердечком? Ой, только не стесняйтесь, я такой, я могу, мне не впервой!

Он подмигивает. Громко. На публику.

И я понимаю: он делает вид, что не знает меня. Что видит впервые. Что это просто девчонка, которая подошла к симпатичному парню. Он превращает всё в спектакль для всего коридора.

Внутри вспыхивает злость. В конверте ведь мои деньги и мой ответ «хозяину». Никаких сердечек.

— Записки с сердечками оставь себе, — говорю я ровно. Голос не дрожит. Я молодец. — Я по части долгов.

И достаю конверт. Протягиваю ему.

Ян смотрит на конверт. И на секунду — на одну-единственную секунду — его дурацкая улыбка исчезает с лица, и лицо становится серьезным, почти испуганным. Он понимает. Он знает, что это. Но миг проходит, и вот его губы снова растянулись в дурацкой улыбке.

— Ты переплатил за доставку, — говорю я громко, чтобы слышал весь коридор. — Возвращаю. Подачки не принимаю. И передай тому, кто пишет записки с «приказами», что я в “хозяевах” не нуждаюсь, это больше по вашей части.

Тишина в коридоре такая, что слышно, как за окном ворона каркнула.

Ян берёт конверт. Медленно. И снова натягивает улыбку — для публики:

— Ого! Целый конверт! Ну всё, парни, я пропал, она там оду в трех частях написала, — он смеётся, но смех у него какой-то деревянный. — Ладно, красавица. почитаю. А пожелание передам. Кому надо — тому и передам. Лично в руки.

— Вот и отлично, — говорю я.

И поворачиваюсь. И иду обратно. Спина прямая. Сердце в горле. Но я иду, коридор расступается, и за спиной вспыхивают шепотки: «она ему конверт… она что, с ними знакома… да она смелая, что ли…».

На подоконнике я сажусь. Мила и Настя смотрят на меня круглыми глазами.

— Ну? — выдыхает Мила. — Что это было?

— Деньги вернула, — говорю я и беру у Насти её воду, потому что горло пересохло. — Он переплатил за доставку. А я подачки не принимаю.

— Какие ещё подачки? — Настя поправляет очки. — Лера, ты о чём вообще?

— Долгая история, — я машу рукой. — Короткая версия: мажоры решили, что им можно всё, включая благотворительность. Я объяснила, что нельзя. Всё.

— Ты… — Мила качает головой, и в глазах у неё медленно расцветает восторг. — Ты подошла к ним. При всём коридоре. Ты вернула им деньги. Лера, ты моя героиня. Я бы умерла на месте.

— Я тоже чуть умерла, — честно признаюсь я. — Но красиво же получилось?

— Красиво, — соглашается Настя. И вдруг понижает голос: — Лер. А ты заметила?

— Что?

— Когда ты ушла, — Настя смотрит туда, где стоит троица, — рыжий сразу перестал улыбаться. Он конверт твой держит, как будто это граната. А светлоглазый… он тебя провожал глазами. И знаешь, на что это было похоже?

— На что?

— На уважение, — говорит Настя. — Вот честное слово. Как будто ты только что сдала экзамен, который они тебе устроили.

Я оборачиваюсь. Троица смотрит на меня, все трое, и в этот раз во взглядах нет холода — есть что-то другое. Что-то, от чего по затылку расползается странное, тёплое, предательское покалывание.

Я отворачиваюсь первой.

— Всё, — говорю я. — Закрыли тему. У меня ещё конспект не выучен.

Но внутри у меня что-то тихо звенит. Как будто я только что выиграла первый раунд. Сама не знаю, у кого и в какой игре.

Вечером смены нет. Впервые за неделю — свободный вечер, и я иду домой пешком, медленно, с наслаждением. Оставила скутер у кофейни еще утром, после смены. Иду по улицам и наслаждаюсь осенью. Деревья еще не сбросили листву, и глаз радуется ярким краскам.

Здороваюсь с бабушками у подъезда, которые почему-то подозрительно на меня косятся, а когда за моей спиной еще не успевает закрыться дверь подъезда, начинают шептаться. Странно. Я вроде не давала поводов перемывать мне косточки. До поздна не гуляю, парней не вожу. С чего бы это к моей персоне такое усиленное внимание со стороны старшего поколения.

Но поднявшись на свою лестничную площадку, все сразу понимаю.

Под моей дверью, на третьем этаже, стоят ящики. Два. Большие. Аккуратно составленные один на другой, будто кто-то очень старался, чтобы они стояли ровно.

Я поднимаюсь медленно. Сердце стучит где-то в ушах. Подхожу. Заглядываю в верхний ящик: овощи и фрукты. Помидоры, огурцы, зелень, бананы, яблоки, виноград Во втором: курица, сыр, яйца, хлеб, крупы и макароны. И сверху, отдельным свёртком, — банка мёда и пучок мяты.

Я стою и смотрю на эту мяту, и в голове звенит одна-единственная строчка из записки: «Ты слишком мало ешь и слишком много пьёшь кофе».

— Это ещё что за… — начинаю я вслух.

— Лерочка!

Я подпрыгиваю. Из двери напротив выглядывает тётя Валя — в халате, с половником в руке, с лицом человека, который ждал этого момента весь день.

— Тётя Валя, — выдыхаю я. — Это вы… это ваше?

— Моё, как же, — фыркает она. — Девонька, я же с утра за ними наблюдаю! Принесли и поставили. И знаешь, что странно? У нас хоть и не криминальный район, но ящики с продуктами под дверью — это ж как медом намазать. А никто не тронул! Ни одна душа!

— Почему? — глупо спрашиваю я.

— А потому, — тётя Валя понижает голос до заговорщицкого, — кто их принёс, тот такой, что у нас во дворе даже пьянчужки с лавочки встали и шляпы сняли, образно говоря. Мужчина! Высоченный! Плечи — во! Лицо — я такое только в кино видела, и то в том, где все в конце померли. Он ящики поставил, сказал: «Это для Леры». И ушёл. Даже не позвонил. А я, признаться, и не рискнула спрашивать. Опасный он, Лерочка. Такой, знаешь ли… звериный. Но вежливый!

Я стою над ящиками, и внутри всё смешалось. Он знает, где я живу, — страшно. Он опять решил за меня — злит. Он привёз мне мяту вместо кофе — и я предательски хочу смеяться.

— Тётя Валя, — говорю я. — А он… он ничего больше не сказал?

— Сказал, — тётя Валя кивает. — «Передайте: он не принимает отказов». Во как. Суровый мужик. Это твой ухажёр, что ли?

— Нет, тётя Валя, — я беру ящики. Они тяжёлые. — Не ухажёр.

— Ну-ну, — она хитро щурится. — Хотя такого ухажером язык не повернется назвать.

– А как повернется? – усмехаюсь я рассуждениям соседки, пока заволакиваю ящики в квартиру.

– Хозяин, – произносит она задумчиво, а я чуть не спотыкаюсь, он такой четкой характеристики.

– Спасибо, что присмотрели, – натянуто улыбаясь тете Вале и закрываю за собой дверь.

Из прихожей перетаскиваю провиант на кухню. Ставлю на кухонный стол. Разбираю. Помидоры пахнут летом. Сыр — настоящий, с рынка. И на самом дне, под хлебом, — сложенный вчетверо листок плотной бумаги.

Я уже знаю этот почерк. Крупный. Жёсткий. Как приказ.

«Ты вернула деньги. Хорошо. Значит, гордая. Мне нравится.

Ужин подачкой не считается. Ешь. Мяту завари вечером — будешь спать без снов. Кофе после шести — запрещаю.

И не ищи меня. Я сам тебя найду. Я всегда рядом, Лера.»

Внизу — три царапины. Как от когтей.

Я сижу на кухне. Передо мной помидоры, мёд, мята и записка. За окном синеет вечер. Где-то далеко, на самой границе города и леса, кто-то коротко воет. И мне почему-то — впервые за все эти дни — не страшно.

Я беру мяту. Завариваю. Пью. И говорю в пустую кухню, и голос у меня усталый, но усмешливый:

— Ну что ж, «хозяин». Ужин вкусный. Спорить не буду. Но я всё равно тебя не боюсь и слушаться не буду. Делаю, потому что сама так хочу.

Пауза. Чайник остывает. Герань молчит.

— И кофе после шести я всё равно буду пить, — добавляю я. — Просто чтобы ты знал.

За окном, совсем тихо, будто усмехнувшись, шелестит ветер.

И мне кажется — я почти уверена, — что где-то там, в темноте, кто-то очень большой и очень терпеливый это услышал.

_______________________

Вот немного фантазий на тему 4 главы. Как вам?

«Ответ хозяину»

«Кит уплывает»

«Не суйся».

«Подачки не принимаю»

«Хозяин и его продуктовая корзина»

«Мята вместо кофе»

Глава 5.

Первым я замечаю тишину.

Выхожу из корпуса после второй пары, останавливаюсь на крыльце — и понимаю, что вечер неправильный. Секунд пять мне нужно, чтобы сообразить, что именно. Вороны. Две недели они «дежурили» над моим маршрутом, сидели на проводах, как соглядатаи, а сегодня провода пустые. Ни одной птицы. Ни одной, представляете? Даже голуби куда-то делись, даже воробьи.

И эта тишина звенит в ушах громче любого карканья или чириканья.

— Лера, ты чего застыла? — Мила выходит следом, застёгивая куртку. — Пойдём, Настя говорит, маршрутки до девяти ходят…

— Иди без меня, — говорю я, не оборачиваясь. — Я в магазин зайду.

— В какой магазин, ты сама говорила, что у тебя все есть. Полный холодос еды, – шутит подруга припоминая мой рассказ про ящики с едой.

— Да хлеб надо взять, – отчего-то я чувствую что-то этакое и понимаю, что Миле лучше сегодня держаться от меня подальше.

Она смотрит на меня секунду, потом кивает. У нее развита интуиция, а может в моем тоне было нечто такое, из-за чего она слушается и кивает.

—Если что, звони, — говорит она тихо. — И пиши.

Я киваю. Мила уходит, а я стою и смотрю через улицу.

Там, у киоска с шаурмой, стоят двое.

Слишком большие для просто прохожих. Плечи как у шкафчиков в раздевалке, только шкафчики не дышат так тяжело и не держат руки в карманах с такой готовностью. Они не смотрят на меня. Они смотрят мимо меня. И идут, когда иду я. Останавливаются, когда останавливаюсь я.

Отлично. Просто отлично. У меня курсовая не написана, а тут, видите ли, поклонники. Когда за мной следили вороны мне было как-то спокойнее, чем когда следят шкафы.

Я сворачиваю в арку, они сворачивают следом. Прибавляю шаг, за спиной ровный, неспешный топот, как у людей, которые знают, что добыча никуда не денется. Достаю телефон и делаю вид, что звоню, громко, на всю улицу:

— Алло? Пап? Ты где? Я у института, ты подъехал?

И слышу за спиной смех. Низкий, с хрипотцой, от которого у меня волосы на затылке встают.

— Звони кому хочешь, девочка, — говорит один из них. — Папа не приедет. Оттуда где он, уже не возвращаются.

Я не оборачиваюсь. Страшно, но я иду. Сердце колотится где-то в горле, но ноги идут ровно, и лицо у меня, я очень надеюсь, как у человека, у которого всё под контролем.

А потом из подворотни напротив выходит Марк.

Просто выходит, как будто гулял мимо, руки в карманах, шрам над бровью и лицо такое напряженное. Следом, из-за спины, — Ян и Арсений. Троица встаёт между мной и теми двумя, и я впервые вижу, как рыжий не вертится и не скалится. Он стоит неподвижно, и плечи у него не ходят ходуном.

— Лера, — говорит Марк, не оборачиваясь. Голос ровный, но я слышу в нём натянутую струну. — Подойди. Медленно. Встань за меня.

— Что происходит? — спрашиваю я, и голос у меня, к моей гордости, почти не дрожит.

— Происходит то, — отвечает один из тех двоих, и голос у него меняется на полуслове, становится гуще, ниже, — что Луна пойдёт с нами. Тихо и без драм. Багров не любит драм.

Луна.

Слово падает в тишину, как камень в колодец. И в этот момент воздух становится густым, как в том коридоре, только в сто раз хуже. Я чувствую запах: мускус, прелая сладость, что-то медвежье, дикое, и меня насквозь пробивает вспышкой: этот запах. Этот же запах был там. В машине. Четыре года назад.

Запах мокрой земли и чужой шерсти. Жёлтые глаза у кромки света. Папин голос: «Беги».

Я качаюсь. Арсений оборачивается на секунду — и его светлые глаза вспыхивают.

— Держись за меня, — говорит он тихо. И громче, тем двоим: — Она под защитой стаи Соснового. Вы знаете правила, медведи. Чужую Луну не трогают.

— У стаи Соснового больше нет прав на эту Луну, — усмехается второй. — Наш Альфа сказал до кровавой луны она придёт к нему сама. Или мы приведём её. Разницы нет.

И из теней по обе стороны улицы выходят ещё трое. Такие же. Слишком большие. Слишком спокойные.

Я считаю про себя: нас трое, их пятеро. Математика плохая. Очень плохая математика , Лера.

Дальше всё происходит быстро и неправильно.

Марк бросается первым — я вижу, как он движется с человеческой скоростью ровно полсекунды, а потом скорость становится нечеловеческой, и воздух рвётся от удара. Ян уходит вбок, перекатом, сбивая двоих. Арсений стоит передо мной, и я вижу, как по его шее ползёт что-то тёмное, словно под кожей вздуваются жилы.

Но медведей пятеро, и они больше. Я вижу, как Марка отшвыривают в стену, глухой удар, кирпичная крошка. Ян рычит, именно рычит, по-звериному, и его прижимают коленом к асфальту. Арсений держится, но двое давят его с флангов, и у него из-под кожи на скулах проступает шерсть. Боже мой, у него на лице шерсть!

— Ну вот и славно, — говорит тот, первый, подходя ко мне. Глаза у него уже не человеческие: медово-жёлтые, с вертикальной тьмой зрачка. — Пойдём, Луна. Хозяин ждёт.

— Я, — говорю я, и голос срывается, и я ненавижу себя за это, и всё равно говорю, — ничья не Луна. Я сама по себе.

Он смеётся. И тянет ко мне лапу — по-другому это не назвать, пальцы уже не пальцы, когти…

И в этот момент тишина, та самая, с которой всё началось, лопается.

Рёв. Низкий, протяжный, от которого у меня вибрируют рёбра и подкашиваются колени. Из тени между двумя домами, неспешно, как будто весь этот бой ему просто надоел, выходит волк.

Чёрный. С прямой спиной и серебряным отливом шерсти.

Я знаю эту посадку головы. Я знаю этот взгляд. Это ты, думаю я почему-то очень спокойно. Та самая собака. Та, что сидела через улицу от кофейни. Та, что провожала меня с границы леса. Та, что стояла под моим фонарём. Вернее это не собака. Далеко не собака. Это волк. Альфа волков.

Волк останавливается между мной и медведем. И воздух вокруг него плывёт, как над горячим асфальтом, силуэт смазывается, вытягивается, и на месте волка стоит человек.

Высокий. Широкий. С лицом из того кино, где все в конце померли, а он один остался стоять. Бабуля соседка охарактеризовала его внешность очень точно.

Медведь с когтями делает шаг назад. Один шаг. Потом ещё.

— Альфа, — говорит он, и голос у него теперь человеческий, и в нём то, чего я не слышала ни у кого в жизни: страх. Настоящий. Звериный.

— У вас было десять секунд, — говорит человек. Голос низкий, ровный, без злости. От этой ровности у меня по спине идёт мороз. — Вы их потратили.

Дальше я смотрю, как дерётся Альфа волчьего клана, и понимаю, что всё, что я видела раньше, было дракой в песочнице. Два шага, удар и первый медведь летит в стену вслед за Марком. Разворот и второй хватается за руку, вывернутую под невозможным углом. Третий и четвёртый бросаются вместе и разлетаются в стороны, как тряпичные. Пятый, тот, что стоял передо мной, делает самую умную вещь за вечер: разворачивается и бежит.

Альфа не догоняет. Он смотрит ему вслед — и это страшнее любой погони.

— Передай Багрову, — говорит он в спину бегущему, негромко, но улица слышит каждое слово. — Луна не придёт. Луна не его. Если до кровавой луны я ещё раз почувствую ваших в городе я приду в ваши угодья сам. И тогда договариваться будет не с кем.

Тишина. Только Марк шипит сквозь зубы, поднимаясь, и Ян отплёвывается кровью и отряхивается от кирпичной крошки.

А потом Альфа поворачивается ко мне.

И я впервые вижу его лицо вблизи. Глаза у него сейчас человеческие, тёмные, но я-то помню, какие они были секунду назад. Он подходит медленно, как подходят к дикому зверю. Я заставляю себя не отступить. Ни на шаг. Я вообще живучая, я вообще не из тех, кто отступает.

— Цела? — спрашивает он.

— Цела, — говорю я.

— Хорошо. — Он кивает, как будто я отчиталась перед ним по форме. — Идём.

— Куда это? — брови у меня ползут вверх сами.

— Ко мне, — говорит он. И это звучит как погода: не обсуждается, просто факт.

— Я никуда с тобой не пойду, — говорю я. Голос ровный. Я молодец. — Я тебя вообще первый раз вижу.

— Неправда, — говорит он. — Ты видела меня четыре раза. Просто в другой шкуре.

Я открываю рот и закрываю. Потому что это правда. Серебряный отлив. Посадка головы. Умные глаза. Это он сидел под моим фонарём. Это он провожал меня с границы леса. Это он…

— Ты, — говорю я. — Это ты.

— Я, — он кивает. И вдруг — на секунду, на одну секунду, его лицо меняется. Он вдыхает воздух, как будто мой запах для него что-то значит, и в его глазах становится столько всего, что я отвожу взгляд. Слишком много. Слишком быстро. Слишком от человека, которого я знаю три минуты.

Он снимает куртку. Я успеваю подумать, что сейчас будет что-то совсем неприличное, но он просто накидывает её мне на плечи. Тяжёлую, тёплую, пахнущую хвоей и дымом.

— Не льсти себе, — говорит он тут же, и маска возвращается на место, как будто её и не снимали. — Ты пахнешь так, что тебя сейчас слышит весь город. Моя куртка это приглушит.

— Ты себе тоже не льсти, — огрызаюсь я и пытаюсь снять куртку.

— Оставь, — одно слово, и рука у меня сама замирает. Вот же. Вот же, а. — Меня зовут Даниил, — говорит он. — Запомни. Это имя ты будешь произносить чаще, чем думаешь.

— Даниил, — повторяю я, и голос у меня сочится ядом. — Какое красивое имя. А теперь, Даниил, слушай сюда. Я не твоя «Луна», я не твоя добыча, и я никуда с тобой не иду. Я сама по себе. Я вообще никому не принадлежу.

Он смотрит на меня. Долго. И вдруг усмехается, уголком рта, и в глазах ни капли веселья, совсем как у Марка, только у Марка я это видела, а у этого чувствую кожей.

— «Сам по себе» в этом городе теперь не живёт никто, — говорит он. — Связь открылась, Луна. Четыре года ты молчала, а теперь ты кричишь. Твой запах слышат все: волки, медведи, барсы. До заката ты будешь пахнуть для каждого самца в радиусе ста километров. Знаешь, что это значит?

— Просвети, — цежу я.

— Это значит, — он делает шаг ближе, и я чувствую, как от него идёт тепло, как от печки, — что за тобой будут ходить. Каждый день. Каждая стая. Каждый одиночка, у которого хватит смелости или глупости. Эти пятеро — только начало. Багров это альфа медведей, и он не успокоится, пока не разложит тебя под собой в ночь кровавой луны.

— И что предлагаешь ты? — спрашиваю я. — Сдаться тебе? Тоже разложишь ?

— Я предлагаю, — он смотрит мне в глаза, и я впервые за вечер чувствую, что он просто говорит со мной, — одну ночь. Ночь связи. Мой запах ляжет на тебя, как печать. После неё ты для всех остальных будешь занята. Тронуть Луну чужого Альфы, значит объявить войну клану. Это единственная защита, которая работает в этом мире.

— А если я откажусь?

— Тогда я буду ходить за тобой каждый день, — говорит он ровно. — И каждый день буду отгонять от тебя таких, как эти. И однажды не успею. Выбора я не предлагаю, Луна. Предлагаю срок. Подумай до рассвета.

— Никакая я не Луна, — говорю я. — Я Лера.

— Лера, — повторяет он. И на секунду, на одну-единственную секунду, мне кажется, что моё имя в его голосе звучит как что-то очень дорогое. — Подумай до рассвета, Лера.

Он отходит на шаг. Куртка его остаётся на моих плечах, тяжёлая, тёплая. Я хочу её швырнуть ему в лицо, но не швыряю. Я конечно живучая, но не дурная: на улице пахнет медведями, а от куртки пахнет так, что хочется завернуться в неё с головой. И это злит меня больше всего.

— До рассвета, — повторяю я. — А потом я сама решу.

— Решай, — говорит он. — Но знай: этот запах уже услышали. У нас одна ночь, Луна.

Он поворачивается и уходит в тень между домами, и тень принимает его, как вода принимает камень. Только ветер шелестит по асфальту.

Я стою посреди улицы, в чужой куртке, с сердцем в горле, и слушаю, как за спиной поднимается Марк, как Ян отряхивается и ворчит «ну и дёрнул же меня чёрт», как Арсений смотрит мне в спину, тяжело, терпеливо, как часовой.