Два дракона для сиротки

На улице светит солнце, поют птицы, благоухают цветы. Но я ничего не замечаю. Мое внимание полностью сосредоточено на напряжении, которое витает в воздухе.

Мы идем по дорожке, которая петляет между клумбами и деревьями. Идем молча.

Оба брата выглядят так, будто выполняют неприятную повинность. И я их понимаю. Сама бы не хотела оказаться на их месте. Не понимаю, зачем вообще эта прогулка по саду? Хочу только одного – поскорее вернуться в свою комнату и спрятаться там от всего мира.

Когда мы сворачиваем с дорожки и выходим к озеру, я впервые за сегодня чувствую, как напряжение немного отпускает меня. Озеро тихо плещется, отражая в своей глади небо, и всё вокруг какое-то умиротворяющее. Здесь спокойно. Хотя бы немного.

И тут происходит что-то совершенно непонятное. Кайл, идущий впереди, резко останавливается и быстро оборачивается. Я не успеваю среагировать, врезаюсь в его твердую грудь. Инстинктивно пытаюсь отстраниться, но он хватает меня за плечи и притягивает к себе.

И целует.

Не нежно, не робко, а жадно, с какой-то дикой, почти первобытной жадностью. Он не целует, а кусает мои губы, выпивает меня, словно я живительный напиток. Я ошеломлена. Мозг отказывается обрабатывать происходящее. Что, черт возьми, происходит? Его губы жесткие, требовательные, а руки сжимают мои плечи так, что становится больно.

Я пытаюсь оттолкнуть его, но он не обращает на это внимания. Его поцелуй становится все более напористым, наглым. Я чувствую его дыхание, его силу, его… похоть? Господи, да что это такое?!

Наконец он отрывается от моих губ и смотрит на меня в упор. В его глазах буря эмоций. Желание, гнев, вызов. И что-то еще, что я не могу понять.

Он шепчет, его голос хриплый и низкий:

– Ты же этого хотела, да? Специально в этой… нижней рубашке в столовую пришла, чтобы показать товар лицом?

От этих слов меня словно окатывают ледяной водой. Товар лицом? Да как он смеет?! Ярость – вот что я чувствую сейчас. Ярость, смешанную с отвращением и унижением.

Я смотрю на Лиама, который всё это время стоял рядом. И по его лицу понимаю… он согласен. Он поддерживает брата. Он думает… они оба думают, что я легкая добыча, что я здесь для этого. Что я…

Не успеваю додумать, как моя рука взлетает вверх и со всей силы обрушивается на щеку Кайла. Звонкая пощечина эхом разносится по саду.

Кайл отшатывается, прижав руку к покрасневшей щеке. В его глазах смесь изумления и ярости. Лиам замирает, словно статуя, и смотрит на меня с ужасом.

– Как ты смеешь? – шиплю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Меня трясет от гнева, но я стараюсь держаться спокойно. – Я не знаю, что вы себе надумали, но я не шлюха, и вы не имеете права так со мной обращаться!

Я поворачиваюсь и, не оглядываясь, ухожу прочь от озера, подальше от этих двоих. Хочу бежать, бежать без оглядки, но заставляю себя идти ровно, с гордо поднятой головой. В конце концов, я не сделала ничего плохого.

Мне нужно уйти, спрятаться, забиться в угол и зализать свои раны. Кайл… как он мог? Как он смеет так думать обо мне? А Лиам? Его молчаливое согласие… это даже хуже. Я чувствовала себя такой униженной, такой грязной. Будто меня вымазали в чем-то отвратительном и теперь все вокруг видят это.

Наконец я добираюсь до своей комнаты. Запираю дверь на ключ, будто это может защитить меня от воспоминаний, от боли, от презрительных взглядов. Прижимаюсь спиной к двери, чувствуя, как предательские слезы подступают к горлу.

Я сдерживаюсь. Не хочу плакать. Не хочу показывать свою слабость даже самой себе. Нужно быть сильной, нужно выдержать это. Но… слишком тяжело.

Делаю несколько шагов вглубь комнаты, чувствуя, как ноги становятся ватными. Падаю на кровать лицом в подушку, и вот тогда поток слез прорывается наружу.

Я плачу, захлебываясь рыданиями. Плачу от обиды, от унижения, от злости. Плачу от жалости к себе и несправедливости судьбы. Плачу оттого, что чувствую себя такой беспомощной.

Я реву как раненый зверь, давая волю всем своим эмоциям. Подушка впитывает мои слезы, звук моего плача приглушен. Мне кажется, что я плачу целую вечность. Выплакиваю всю боль, всю обиду, всю ненависть.

Когда слезы немного стихают, я тяжело дышу, чувствуя, как все внутри меня болит. Лицо горит, глаза опухли, голова раскалывается. Я чувствую себя совершенно разбитой, опустошенной.

Вдруг раздается стук в дверь. Мое сердце замирает от страха. Неужели это они? Неужели они пришли, чтобы унизить меня еще больше?

Я замираю, не двигаясь и не дыша. Молчу, надеясь, что они уйдут. Но стук повторяется, настойчивее и громче.

– Вероника? Вероника, это я, Лиззи. Ты в порядке? – слышу я тихий обеспокоенный голос.

Лиззи? С облегчением выдыхаю. Это не братья. Это всего лишь Лиззи.

Поднимаюсь с кровати, вытираю слезы с лица. Стараюсь привести себя в порядок, хотя знаю, что выгляжу ужасно.

– Сейчас, минутку, – хрипло отвечаю я, иду к двери и отпираю её.

Я открываю дверь, стараясь согнать дрожь с губ и изобразить хоть что-то похожее на приветливую улыбку. Но, едва взглянув на встревоженное лицо Лиззи, чувствую, как предательски щиплет в глазах. Она сразу видит, что произошло что-то ужасное. Как иначе? Мои глаза наверняка красные от слез, лицо распухло, а под глазами залегли темные тени. Я выгляжу как побитая собака.

– Вероника, что случилось? Ты выглядишь… неважно, – говорит она мягко, и в ее голосе слышится искреннее участие. От этого участия мне хочется разрыдаться еще сильнее.

– Все в порядке, Лиззи, – отвечаю я, стараясь собрать остатки самообладания и придать своему голосу хоть какую-то ровность. – Просто немного… устала. Очень долгий день.

Конечно, она мне не верит. В ее взгляде читаются сомнение и беспокойство. Но Лиззи, к счастью, не из тех, кто станет настаивать, когда видит, что человеку нужно личное пространство. Она другая, не такая, как эти… эти аристократы.

– Леди Леонора прислала меня, – говорит она, отводя взгляд и протягивая мне стопку книг, аккуратно перевязанных веревкой, несколько свитков плотного пергамента, чернильницу из темного стекла, наполненную густыми чернилами, и остро отточенное перо. – Она сказала, что завтра ваш первый день в академии, а у вас даже нет необходимых учебных принадлежностей. Она очень о вас беспокоится.

Тяжесть книг в моих руках добавляет веса и моим чувствам. Я испытываю благодарность, смешанную с облегчением. Леди Леонора… даже после этой жуткой сцены, после того, как ее собственные сыновья, по сути, оскорбили меня, она находит возможность проявить заботу. Это совершенно обескураживает.

– С-спасибо, Лиззи, – запинаюсь я, голос предательски дрожит. – Передайте леди Леоноре мою искреннюю благодарность. Я… я так признательна ей.

Лиззи молчит несколько секунд, ее взгляд внимательно и обеспокоенно изучает мое лицо. Я чувствую себя как под микроскопом, словно она пытается разглядеть сквозь мою маску усталости истинную причину моего состояния.

– Они обидели вас? – тихо, почти шепотом спрашивает она. Ее вопрос застигает меня врасплох, но я сразу понимаю, о ком она говорит. Братья. Кайл и Лиам.

Волна гнева, горечи и унижения снова захлестывает меня. Яростное желание защититься, спрятаться, убежать от этих воспоминаний.

– Неважно, Лиззи, – отмахиваюсь я, стараясь казаться беззаботной. – Просто забудь об этом.

– Но… нужно пожаловаться леди Леоноре, – настаивает она, ее голос становится более твердым. – Она не позволит своим сыновьям так обращаться с гостями. Она всегда поступает справедливо.

– Нет, – твердо качаю я головой. – Я не буду ни на кого жаловаться. Это… это только усугубит ситуацию.

Лиззи изумленно вскидывает тонкие брови. Ее темные глаза смотрят на меня с искренним непониманием.

– Но… почему? Почему вы просто позволите им это?

Я опускаю глаза, не в силах выдержать ее проницательный взгляд. Внутри меня поднимается протест, буря противоречивых чувств. С одной стороны, мне хочется кричать, рассказывать обо всем, вывалить на нее всю свою боль и обиду. С другой – непреодолимый страх, отвращение к самой идее жаловаться.

– Я никогда не стучала и начинать не собираюсь, – отвечаю я, стараясь придать своему голосу уверенность, хотя внутри все дрожит.

Лиззи продолжает смотреть на меня с недоумением. Она явно не понимает, о чем я говорю. В ее мире, судя по всему, не существует понятия "стучать". Возможно, в этом доме вопросы решаются иначе, более… прямолинейно. Ее непонимание почти забавляет, хотя мне сейчас совсем не до смеха.

– “Стучала”? Что это значит? – спрашивает она, наконец, нарушая молчание.

Я слабо улыбаюсь, чувствуя, как уголки губ болезненно дергаются.

– Ну… это как жаловаться. Рассказывать о чужих проступках. Выносить сор из избы, так сказать. Это как… доносить, в общем. Понимаешь?

Лиззи по-прежнему смотрит на меня с недоумением, но теперь в ее взгляде появляется искорка понимания. Видимо, она медленно осознает, что я имею в виду.

– Понятно, – говорит она после долгой паузы. - Но даже если так, разве леди Леонора не должна знать, что произошло?

Я отрицательно качаю головой.

– Нет. Не думаю. Не будем об этом, – говорю я, стараясь сменить тему и отвлечься от неприятных воспоминаний. – Я просто… немного нервничаю перед завтрашним днем. Все-таки первый день в академии, новое место, новые люди… Это все немного пугает.

Мои слова мгновенно заставляют меня вспомнить еще об одной насущной проблеме.

– Ох, я же совсем забыла! Я даже не примерила форму, которую мне выдали! – восклицаю я, хлопнув себя по лбу. На мгновение мне даже удается улыбнуться по-настоящему.

Лиззи оживляется, ее глаза загораются интересом.

– Давай примерим! – предлагает она с энтузиазмом. – Может быть, придется немного подшить или ушить. Я хорошо шью, так что не волнуйтесь.

Я киваю, чувствуя, как мое настроение немного улучшается. Эта обыденная забота, предложение помощи – это именно то, что мне сейчас нужно. Хоть какое-то занятие, какая-то возможность отвлечься от терзающих меня мыслей и неприятных воспоминаний.

– Хорошо, – соглашаюсь я и, схватив из шкафа форму, добавляю: – Я сейчас примерю и выйду.

Пройдя в ванну, я быстро снимаю платье и надеваю блузку, юбку и пиджак. Форма академии… нечто, что должно вселять уверенность, а пока лишь напоминает о моей неловкости, так как она мне невероятно велика. Подозреваю, что из-за моего наряда оверсайз кладовщица, выдавшая мне ее, неправильно оценила мои размеры. И теперь, чтобы не потерять юбку, мне нужно ее придерживать рукой. Так я и выхожу из ванной комнаты и по взгляду служанки понимаю, что выгляжу, мягко говоря, нелепо. Я подхожу к зеркалу и поджимаю губы, понимая, что и в самом деле похожа на пугало, а не на ученицу магической академии.

– Ох… – только и могу произнести я, с разочарованием и досадой глядя на своё отражение. Все мои надежды на то, что я смогу почувствовать себя уверенно одетой соответствующим образом, разбились вдребезги.

Лиззи прикусывает губу, стараясь сдержать смех, который, судя по блеску в ее глазах, вот-вот вырвется наружу.

– Да… немного великовата, – констатирует она очевидное с ноткой иронии в голосе. – Но не волнуйтесь, Вероника. Я что-нибудь придумаю. Подшить или ушить – это для меня не проблема. Главное, чтобы вы чувствовали себя комфортно и уверенно. Нельзя позволить какой-то одежде испортить вам первый день учебы!

Я вздыхаю, чувствуя, как внутри поднимается волна бессилия. Похоже, что все, абсолютно все сегодня идет наперекосяк. Словно злой рок преследует меня по пятам, подбрасывая новые и новые испытания. Но, может быть, Лиззи и правда сможет что-то сделать? Она выглядит уверенно, по крайней мере, я искренне надеюсь на это. Я просто ужасно устала чувствовать себя не в своей тарелке. Мне отчаянно хочется хоть ненадолго почувствовать себя нормальной.

Глава 4.

Мне кажется, я и проснулась, потому что мое сердце норовило выпрыгнуть из груди. Неужели у меня в этом мире развилась тахикардия? Или просто я так сильно нервничаю из-за предстоящего первого учебного дня?

Я лежала, уставившись в резные завитки на потолке, и пыталась вдохнуть поглубже, чтобы унять эту глухую тревогу, пульсирующую в висках. Утро. Первый день.

Воспоминания накатили волной, яркой и нестерпимо болезненной. Вчерашний вечер: мои красные глаза в зеркале, ощущение полной беззащитности, как будто с меня содрали кожу. И эти огромные мешковатые складки формы, в которых я утонула, как ребенок в отцовском пальто. Я сжала кулаки под одеялом. «Это не я», – прошептала я в тишину комнаты. Обычно я не плачу. Обычно я зубами вцепляюсь в проблему и тащу ее, пока она не сдастся или не разорвется пополам. Детдом научил смотреть неприятностям прямо в лицо, потому что отворачиваться было смертельно опасно. Бегство, слабость, жалобы – все это тут же делало тебя мишенью.

А вчера… вчера я бежала. От братьев, от их холодных колючих насмешек. И чуть не расплакалась перед служанкой. Мысли возвращались к Лиззи. К ее тихому, но твердому голосу: «Не волнуйтесь, Вероника. Я все поправлю к утру. Вы будете выглядеть отлично, вот увидите».Ее спокойная уверенность успокоила и меня. Она не лезла с расспросами, не причитала. Просто взяла и пообещала сделать дело. Эта простая, честная помощь успокоила больше, чем любые слова.

«Соберись, – приказала я себе мысленно, откидывая одеяло. – Ты не трусиха. Ты пережила и худшее. Неважно, как долго ты здесь пробудешь – день, месяц или всю жизнь. Но пока ты здесь, ты будешь стоять ровно. Учеба – это твой шанс. Единственный шанс что-то понять, освоиться, перестать быть беспомощной мышкой».

Эта мысль, жесткая и решительная, поставила меня на ноги. Я встала, потянулась, чувствуя, как по спине пробегает знакомая боевая дрожь вместо вчерашней истеричной.

Умыться холодной водой было шикарной идеей, так как ледяные брызги на лицо смыли последние следы сна и самоедства.

Я уже выдавила из тюбика зубную пасту, когда в дверь постучали. Легко, но настойчиво. «Лиззи с формой!» – мелькнуло у меня, и сердце екнуло от облегчения и предвкушения. Я поторопилась, стараясь быстрее прополоскать рот, чувствуя себя немного неловко из-за задержки. Плеснула еще воды на лицо, промокнула его краем полотенца и, едва сглотнув, бросилась к двери.

Распахнула ее с готовой улыбкой благодарности. В коридоре было пусто.

На мгновение я замерла, оглядываясь. И только потом опустила взгляд. У самого порога стояла невысокая деревянная тележка на колесиках. На верхнем подносе – завтрак под серебряным колпаком, маленький кофейник, от которого шел дразнящий аромат, кувшин с соком, булочки, каша с ягодами. А на нижней полке, аккуратно сложенная в идеальную стопочку, лежала моя форма.

Я осторожно закатила тележку внутрь, закрыла дверь и первым делом взяла в руки блузку. Ткань была плотная, приятная на ощупь. Я развернула ее. И не смогла сдержать тихого восхищенного вздоха. Лиззи не просто «подшила». Она волшебным образом за одну ночь превратила мешковатое изделие в элегантную, точно скроенную одежду. Швы были безупречны, талия юбки подчеркнута, рукава блузки сидели идеально. Это была уже не чуждая неудобная оболочка, а моя форма. Доспехи на предстоящий день.

Завтрак я съела почти машинально, целиком отдавшись чувству благодарности к моей доброй фее в лице Лиззи. Потом быстро сложила в свой рюкзак учебники, пергаменты, чернильницу. Сердце теперь билось ровно. Не было страха, была сосредоточенность.

Наконец настал момент. Я сняла халат и начала надевать форму.

Прохладная ткань блузки приятно коснулась кожи. Первая пуговица встала на свое место легко. Вторая — уже с небольшим усилием. На третьей я почувствовала странное натяжение. К тому моменту, как я застегнула последнюю пуговицу под горлом, стало ясно: что-то не так.

Ткань на груди натянулась, обрисовывая каждую линию так откровенно, что у меня зарделись щеки. Я судорожно надела юбку и едва смогла застегнуть молнию на боку. Она села… иначе. Не по фигуре, а словно сжавшись. Я посмотрела вниз. Подол, который вчера волочился по полу, теперь заканчивалась на добрых десять сантиметров выше колен. Это была уже не строгая ученическая юбка, а нечто дерзкое и неуместное.

В последней надежде я набросила пиджак. Он со скрипом сошелся под грудью, и я с трудом застегнула единственную пуговицу. Дышать стало ощутимо труднее. Я медленно подошла к зеркалу, уже догадываясь, что увижу.

В отражении стояла не я. Стояла какая-то пародия. Блузка, готовившаяся лопнуть по швам на груди. Пиджак, сковывающий движения как корсет. И эта нелепо короткая юбка, открывающая колени и часть бедер. Я выглядела не как ученица престижной магической академии, а как… даже мысль была унизительной. Как будто я надела одежду младшей сестры, да еще и из последних сил в нее втиснулась.

– Нет, — прошептала я, и холодная волна паники подступила к горлу. — Этого не может быть. Она же обещала все подогнать по фигуре. Неужели ошиблась ?

Мысленно я тут же дала себе ответ. Лиззи подогнала форму, но, видимо, убавила мне везде по несколько сантиметров, а может, и того больше. Или мерки сняла неправильно, или просто в цифры закралась ошибка. Она сделала свою работу безупречно. Вот только работа эта оказалась катастрофой.

«Во чем же мне идти?» — пронеслось в голове, заглушая все остальное. У меня нет ничего другого. Только вчерашнее платье леди Леоноры, слишком нарядное и явно неподходящее для лекций. И все.

Сердце, только что бившееся ровно и спокойно, теперь колотилось где-то в висках, громко и беспорядочно. Я бросилась к шкафу и распахнула его, словно в его темной глубине могло скрываться чудесное спасение. Там висело то самое вечернее платье и несколько пустых вешалок. Никакого запасного комплекта формы. Конечно.

Я прислонилась лбом к прохладной деревянной дверце шкафа, закрыв глаза, пытаясь заглушить нарастающую истерику. Дышать в этом пиджаке было невыносимо. Я расстегнула ту единственную душащую пуговицу, и стало чуть легче, но проблема от этого никуда не делась. Через минуту нужно выходить. Идти по коридорам, полным посторонних людей, а потом в аудиторию, где все будут смотреть. В таком… в таком виде.

И тогда мой взгляд упал на темную складку ткани, лежавшую на полке над платьем. Мантия. Та самая, длинная, из тяжелой шерсти, с бархатным воротником и застежкой-пряжкой. Ее выдали вместе с формой, как часть парадного обмундирования.

Новая мысль, отчаянная и единственная, оформилась в голове. «Если я надену мантию, — подумала я, — и не буду ее снимать весь день, ее длина скроет короткую юбку. А ее свободный крой спрячет эту ужасную обтягивающую блузку и пиджак».

Это не было решением. Это была отсрочка. Маскировка. Но другой у меня не было.

С решимостью загнанного в угол зверя я сдернула мантию с полки. Ткань была тяжелой, внушительной. Я накинула ее на плечи, и темная волна шерсти упала до самых щиколоток, полностью скрыв от глаз и короткую юбку, и пиджак. Я застегнула пряжку у горла. В зеркале теперь отражалась уже другая фигура — закутанная, таинственная, строгая. Лицо, обрамленное темным бархатом, казалось бледнее и серьезнее. Да, в мантии я выглядела немного громоздко и старомодно, но это было в сто раз лучше того кошмара, что скрывался под ней.

План сформировался сам собой, жесткий и четкий: перетерпеть. Не снимать мантию ни на секунду. А после занятий, когда основные потоки учеников разойдутся, спуститься в подвал к той самой добродушной женщине-завхозу, которая вчера выдала мне этот злосчастный комплект. Объяснить ситуацию. Выпросить, вымолить, если придется, еще один комплект, но уже своего размера.

Я глубоко вдохнула, стараясь вдохнуть уверенность вместе с воздухом. Паника отступила, сменившись ледяной сосредоточенной собранностью. Это была не та уверенность, о которой я мечтала утром. Это была решимость выжить, пройти этот день, не сломавшись и не опозорившись окончательно.

Я поправила складки мантии, взвалила рюкзак на плечо, его лямка неприятно давила поверх толстой ткани, и положила руку на дверную ручку. Мое отражение в зеркале у двери смотрело на меня большими темными глазами, в которых уже не было растерянности. Только упрямая, непробиваемая воля.

«Вперед», — прозвучало в моей голове как приказ. И я толкнула дверь.

Тяжелая мантия шуршала вокруг ног, когда я спускалась по парадной лестнице особняка Райдеров.

Под мантией было невыносимо душно, а лямка рюкзака врезалась в плечо сквозь слои ткани. Я старалась идти прямо, не глядя по сторонам, чувствуя себя нелепым, чужим телом в отлаженном механизме этого дома. В просторном, залитом утренним светом холле у главных дверей уже ждали мои «попечители». Кайл и Лиам Райдер. Они стояли, непринужденно оперевшись о косяк, но в их расслабленных позах я читала привычную, слегка раздраженную покорность. Очень уж им не нравилась роль нянек, и они пытались показать это всем: от выражения лица до манеры говорить и позы. Солнечный луч золотил безупречные волосы Кайла. Лиам, как всегда, был его темной молчаливой тенью.

Мой шаг замедлился. Сделать глубокий вдох в этой шерстяной духоте было сложно. Мне нужно было сесть в их карету. У меня не было выбора. Я была их обузой. Я уже очень жалела, что мне не досталось места в общежитии и я вынуждена жить у них дома и быть их подопечной. Непонятно, кого наказали больше. Их, что обязали присматривать за мной и быть моими кураторами, или меня – тем, что я должна с ними общаться и быть их подопечной.

Они заметили меня одновременно. Кайл повернул голову первым. Его взгляд, привычно-насмешливый, скользнул с моего лица вниз, к темной громоздкой мантии, и замер. Брови медленно поползли вверх. В его синих глазах искренняя растерянность быстро сменилась живым, почти научным интересом: что за новый сюрприз преподнесла им эта диковинка из иного мира?

Лиам повернулся чуть медленнее. Его темные глаза сузились, холодно и оценивающе пробежались по мне с ног до головы. Уголок его рта дрогнул, изогнувшись в едва уловимую усмешку. В ней читалось не просто насмешливое недоумение, а легкое раздражение: «и за этим чучелом еще и нужно приглядывать?»

Ни слова. Но их общий взгляд кричал: «Определенно чудачка».

Кайл, наконец, сделал изящный, слегка утрированный жест к распахнутой дверце фамильной кареты.

— Мадемуазель Вероника, ваш транспорт к знаниям готов, — произнес он с театральным придыханием. В его тоне сквозила ирония, подчеркивающая всю нелепость ситуации: он, наследник древнего рода, в роли няньки.

Я молча прошла мимо, стараясь не зацепить порог полами мантии, и втиснулась внутрь. Братья последовали за мной, заняв противоположную скамью. Тишина в карете была густой и неловкой. Я уткнулась в окно, делая вид, что пейзажи города всецело завладели моим вниманием.

— Прямо скажем, стильный выбор, — не выдержал Кайл, его голос был легким, но игольчатым. — Мантия летом. Это новая тенденция оттуда, откуда ты? Или в твоих покоях таки завелись ледяные элементали? Выглядишь… как юный архимаг на срочном вызове.

Я почувствовала жар в щеках.

— Просто решила надеть, — буркнула я в стекло. — Утром обычно бывает прохладно.

В отражении окна я увидела, как они переглянулись. Беззвучный диалог: «Она что-то недоговаривает».

Тогда заговорил Лиам. Его тихий голос разрезал воздух резче, чем возглас брата.

— Мать устроила нам утреннюю взбучку для бодрости, — сказал он, глядя прямо на меня. Его взгляд был непроницаемым, как черный лед. — На тему ответственности. И правил поведения с гостем дома. Особенно с гостем, который находится под нашей опекой.

Я насторожилась, медленно поворачиваясь к нему.

— При чем тут я?

— При том, — холодно отчеканил Лиам, — что после вчерашней… прогулки в саду ты, по словам матери, выглядела расстроенной. Что наводит на мысль о нашем недостойном поведении. Нам было приказано извиниться.

В его голосе не было ни капли сожаления. Только плохо скрываемое раздражение от необходимости выполнять этот унизительный ритуал из-за меня.

— Я ей ничего не говорила, — выпалила я, и в груди что-то болезненно сжалось. — Я не жаловалась.

— Разумеется, — протянул Кайл, разглядывая свои идеальные ногти. — Просто материнская интуиция. Или, может, служанки оказались болтливее, чем мы думали. Впрочем, какая разница? Суть в том, Вероника, что из-за тебя нам влетело. И теперь мы оба на тебя сердиты.

— Мы не ябедничали в детстве и не собираемся начинать сейчас, — добавил Лиам, и в его словах впервые прозвучала открытая претензия, острый шип недовольства, направленный прямо в меня. Он был уверен, что это я каким-то образом, намеренно или нет, навлекла на них гнев матери. Его «извинение» было бы пустой формальностью, очередной обузой.

Я открыла рот, горя желанием крикнуть, что мне плевать на их выговоры, что я не просила их опеки, но карета в этот момент резко остановилась. Мы прибыли.