Притча о кровавой сливе

— Пусть приходит коварная весна, Хань-ге, пусть палящее солнце выжигает землю до самого основания! — Горячо, со слезами на длинных ресницах прошептала она, и еёсердце сливы забилось мощно, согревая морозный воздух между ними,. — Пусть весь мир людей ослепнет от своего страха и занесет над нами мечи. Но здесь и сейчас, под ветвями этой Кровавой Сливы, перед лицом уходящей Нефритовой Зимы давай дадим клятву, которую небо не посмеет расторгнуть. Что бы ни случилось, как бы сильно нас ни разлучали, эта красная нить на твоем запястье никогда не распутается,. Моя суть вечно будет принадлежать твоему холоду, а твой снег будет хранить аромат моих лепестков до конца времен. Клянись мне, Хань-ге!

Хань завороженно смотрел на её гордое, безумное мужество, не в силах отвести взгляда . Ледяные каналы внутри его израненного тела на секунду полностью замерли, а затем отозвались чистым, мощным и послушным потоком Ци, готовым до самого последнего вздоха подчиниться её безграничной преданности,. Он понял, что больше не имеет права малодушно бежать в метель .

Юноша медленно, с достоинством опустился на одно колено прямо в глубокий сугроб у корней дерева, крепко сжимая в руке натянутый красный шелк их ленты . Он поднял голову, капюшон окончательно упал, и его ровный глубокий голос прозвучал посреди безмолвия ущелья как нерушимый закон самой природы.

— Клянусь, Барышня Гу . Моя зима отныне и навеки принадлежит твоей сливе,. Даже если весна растопит мои силы, даже если мои меридианы закипят удушливым паром под палящим летним солнцем, а сердце расколется на куски — я всё равно вернусь к этим корням. Сто лет мой дух будет охранять твой покой в этом ущелье, покуда кости не превратятся в золотой пепел. Никакие цепи Пекина не удержат меня .

В эту глубокую январскую ночь, под мерный шелест падающих багровых лепестков и далекий вой ветра, Кровавая Слива навеки запечатала их первую, великую и страшную клятву,. Они обрели друг друга, но коварная весенняя оттепель уже подкарауливала их у самого выхода из расселины, готовая начать свой безжалостный отсчет времени.

Глава 13. Первая капель на обледеневшем крыльце; Когда лед превращается в слезы

Всякое счастье, укрытое зимней стужей, боится не яростного шторма, а первого ласкового луча,. Когда лед на крыше начинает поддаваться теплу, превращаясь в прозрачные, беззвучно падающие слезы, влюбленные понимают: время, отпущенное им небом, стремительно утекает сквозь пальцы, подобно талой воде…

На следующее утро после великой клятвы под ветвями Кровавой Сливы уезд Бэй-Мэй замер на самой зыбкой, пугающей границе меж сезонами. Небо над горами Тайханшань, бывшее всю зиму плотным и свинцовым, внезапно очистилось, наливаясь пронзительной, обманчиво-ласковой лазурью. Январское солнце, доселе лишь блекло светившее над обрывами ущелья Глотка Дракона, впервые за много лун принесло с собой настоящее осязаемое тепло. Его лучи мягко коснулись бревенчатых стен хижины Лао Гу, растапливая пушистый наст на соломенной крыше.

Для Сяо Мэй это утро началось с непривычной, удушливой тяжести в груди . Едва открыв глаза, она почувствовала, что её «сердце зимней сливы» больше не бьется с прежней, звенящей и легкой силой,. Коварное весеннее тепло, обещавшее скорое пробуждение природы простым крестьянам в посаде, для её меридианов стало первым медленным ядом. Спасительный мороз Больших Холодов стремительно отступал. Прозрачная, фарфоровая кожа на её запястьях слегка поблекла, румянец на щеках утратил свою былую киноварную яркость, а Ци внутри её духовных каналов затрепетала от подступающего изнутри сухого жара .

Она медленно поднялась со своей циновки и первым делом перевела встревоженный взгляд в дальний, самый холодный угол комнаты, за легкую бамбуковую ширму .

Там воцарилась мертвая, зловещая тишина. Хань не спал. Он сидел на полу, уткнувшись лицом в колени и до самого подбородка натянув капюшон своего тяжелого плаща . На его левом запястье, поверх поношенной кожаной перчатки, тускло, словно затухающий под дождем уголек, алела красная нить судьбы . Проклятие Абсолютного Ноля в его израненном теле самым первым, чутко и болезненно отозвалось на приход Сезона Лазурного Пробуждения. Юноша дышал часто, надрывно. С каждым его хриплым выдохом изо рта вырывался не сухой пушистый пар, а плотные, тяжелые и влажные клубы, которые тут же оседали на рогоже ширмы крупными, стекающими вниз каплями воды,. Его лед, скованный со всех сторон подступающей оттепелью, начинал противоестественно закипать внутри каналов, причиняя ему физическую муку.

Сяо Мэй тихонько пошаркала к столу, стараясь не тревожить дедушку, взяла вырезанную из темного дерева бамбуковую чашу Ханя и налила туда чистой, свежей родниковой воды из кувшина . Протянув руку сквозь щель в бамбуковой перегородке, она аккуратно поставила посуду прямо перед ним, бережно удерживая натяжение их красной шелковой ленты .

— Выпей, Хань-ге, — тихо, со затаенной нежностью и сквозь подступающие к горлу слезы прошептала она . — Вода ключевая, холодная. Она поможет унять этот огонь в твоих меридианах .

Хань медленно, словно преодолевая сопротивление собственного тела, приподнял голову. Из-под капюшона на неё взглянули глаза, в которых прозрачный чистый речной лед уже начал подергиваться мутной тревожной весенней дымкой,. Он протянул руку и взял чашу . Но стоило его пальцам в кожаной перчатке сжать бамбук, как по стенкам сосуда побежали тонкие кристаллики изморози, которые тут же на глазах Мэй-эр начали стремительно таять, превращаясь в мелкие водяные потеки,. Юноша сделал один жадный глоток и бессильно опустил плечи.

— Она близко, Мэй-эр... — глухо со щемящей скорбью беглого изгнанника произнес он, и его голос сорвался на хрип. — Коварная весна уже у самого входа в расселину. Мой холод больше не может удержать даже эту чашу замерзшей. Стоит мне ослабить контроль всего на долю вздоха, и моя Ци превращается в талую воду. Я физически чувствую, как слабеют мои меридианы под этим лазурным небом. Зима уходит.

В этот самый момент с улицы, прямо над их головами, донесся короткий, чистый и звонкий звук, от которого у обоих героев невольно содрогнулись сердца .

Кап.

А затем снова, мерно, безжалостно и неотвратимо: кап… кап…

Это была первая весенняя капель. Ледяной панцирь, надежно укутывавший соломенную крышу их маленького укрытия все эти счастливые луны, окончательно сдался под первыми теплыми лучами солнца. Прозрачные капли талой воды срывались с промерзшего деревянного карниза и со звонким, хрустальным стуком разбивались о серые камни крыльца, разбивая вдребезги их затянувшийся зимний сон.

Дедушка Лао Гу, доселе молча сидевший у остывающего очага, замер с сосновым поленцем в руках. Старый крестьянин медленно повернул голову к запертой двери, прислушиваясь к этому капающему звуку, а затем скорбно, с тяжелым вздохом перевел взгляд на внучку . Он увидел пугающую бледность на её лице, увидел тающий, сочащийся влагой иней на бамбуковой ширме Ханя и негромко произнес, покачав седой головой:

— Небо разжимает свои ледяные тиски, дети. Сезон Лазурного Пробуждения стучится в наши деревянные ворота. Будьте готовы к худшему: как только растают глубокие сугробы в ущелье и обнажатся дороги, мир людей придет сюда, чтобы потребовать полную плату за ту зиму, что мы украли у судьбы…,

Мэй-эр сильнее прежнего сжала в ладони обрубок красной шелковой ленты, чувствуя сквозь щели в дверях, как на обледеневшем крыльце капли талой воды безжалостно смывают последние чистые следы их безупречного уходящего счастья.

Глава 14. Тающий наст обнажает корни; Первые слуги у порога

Когда весна начинает разжимать ледяные замки ущелья, подтаивающий снег обнажает не только старые, сухие корни деревьев, но и те грехи прошлого, от которых человек пытался скрыться на самом краю обитаемой земли…

К третьей лунной неделе второго месяца Сезон Лазурного Пробуждения окончательно и безжалостно вступил в свои нерушимые права над уездом Бэй-Мэй Обманчиво-ласковое весеннее солнце, набиравшее силу с каждым новым рассветом, больше не щадило замерзший, уединенный мир, который так бережно оберегал героев всю зиму Плотный, некогда искрящийся серебром белый наст во дворе хижины Лао Гу начал стремительно и неумолимо оседать, темнеть от дорожной пыли и покрываться некрасивыми, грязными проталинами. Кое-где из-под рыхлого, тающего с хрустом снега уже начали пугающе обнажаться черные, перекрученные временем сухие корни старой дикой сливы, упрямо и безнадежно цеплявшиеся за промерзшую в глубине землю,. Каждая проталина казалась глубокой раной на теле угасающего сезона,.

Для Сяо Мэй эти теплые, солнечные дни стали началом нового мучительного увядания. Весеннее тепло, радовавшее обычных крестьян в посаде Каменной Мельницы, для её горячего «сердца сливы» было медленным, удушливым ядом С каждым днем, когда капель на обледеневшем крыльце звенела всё громче и настойчивее, Мэй-эр бледнела, теряя остатки жизненных сил Её меридианы больше не получали спасительной прохлады от засыпающей природы, воздух казался ей вязким и горячим, а на прозрачной, фарфоровой коже её запястий начали робко, но пугающе проступать первые багряные пятна — предвестники грядущего людого летнего пожара,. Она часами сидела у окна, бессильно опустив руки на колени и чувствуя, как огонь внутри её каналов Ци снова начинает медленно пожирать её изнутри .

Хань за своей бамбуковой ширмой находился в настоящем, невыносимом аду . Его проклятие Абсолютного Ноля, скованное со всех сторон подступающей оттепелью, отчаянно и яростно закипало внутри его энергетических каналов,. Юноша почти полностью перестал спать, его Ци металась и билась о стены меридианов, как пойманный в железную клетку дикий зверь,. Из-за ширмы больше не исходил пушистый, чистый защитный снег, укутывавший дом уютом — оттуда теперь беспрерывно тянулся сырой, тяжелый туман, а иней на половицах пола мгновенно превращался в грязные, мутные лужи талой воды, символизирующие его внутреннее бессилие, сломленные духовные каналы и нарастающее отчаяние,. Глаза Ханя всё чаще теряли зрачки, становясь мутно-нефритовыми от сдерживаемой боли, а металлическая цепочка на его перчатке зловеще и часто звенькала, отражая дрожь его рук,.

В один из полдней, когда Мэй-эр через силу пыталась перебрать остатки пшеницы в бамбуковой чаше, дедушка Лао Гу, ушедший на рассвете к верхней гряде ущелья, стремительно и шумно ворвался в дом . Старик даже не успел сбросить свой поношенный, обледеневший тулуп — он тяжело, прерывисто дышал, его лицо было землисто-серым от пережитого ужаса, а деревянный посох в руке ходил ходуном, выбивая дробь по мокрым доскам пола.

— Они здесь, Мэй-эр... — Хрипло, сорвавшимся на панический шепот голосом вытолкнул он из себя, намертво запирая за собой дверь на тяжелый засов . — Тающий наст полностью открыл тайный проход в Глотку Дракона. Охотники из посада еще боятся подниматься из-за метели, но на дальнем склоне, у самого въезда в расселину, я своими глазами видел всадников: три черных коня, дорогие шелковые седла, позолоченная упряжь и глухие, скрывающие лица плащи. Это не наши деревенские мужики с вилами. Это ищейки из Пекина, личные гвардейцы твоего отца, Хань. Они прочесывают кручи шаг за шагом, неумолимо спускаясь к нашей низине. Их Ци холодна и безжалостна. Они ищут тебя, парень..

За бамбуковой ширмой после этих слов мгновенно воцарилась гробовая, леденящая тишина, прерываемая лишь стуком капели снаружи . Рогожа ширмы мягко шевельнулась, и из-за перегородки медленно, с достоинством истинного наследника великого рода вышел Хань . Его капюшон был сброшен, длинные черные волосы растрепались по плечам, а на шее и запястьях, слабо мерцая в полумраке, проступили вздувшиеся, светящиеся морозным светом вены — его проклятие готовилось к смертельной схватке . Юноша посмотрел на Сяо Мэй, застывшую у стола, и в его потемневшем ледяном взоре больше не было прежнего страха. Там читалось горькое окончательное смирение изгнанника, который понял, что его короткий счастливый зимний сон подошел к своему неизбежному концу, а красная лента на его поясе теперь казалась лишь призрачным напоминанием о невозможной любви.

Глава 15. Разжатые ладони на пороге разлуки; Последний штрих черной туши

Самая горькая плата, которую небо требует от смертных за мимолетные дни зимнего счастья — это необходимость добровольно разжать ладони в тот самый миг, когда сердце кричит от невыносимой боли..

Тяжелый, размеренный стук в деревянные ворота хижины раздался именно тогда, когда капель на обледеневшем крыльце начала выбивать свой учащенный, безжалостный ритм Этот звук не был похож на робкие удары посоха дедушки Лао Гу или хаотичный шум, который могла устроить толпа суеверных крестьян из посада Каменной Мельницы, Ворота содрогнулись от тяжелых, глухих ударов рукояти боевого столичного меча, и этот стук эхом разнесся по ущелью Глотка Дракона, мгновенно выметая из маленькой комнаты последние остатки тепла уходящей Нефритовой Зимы Каждый новый удар отзывался мелкой дрожью бревенчатых стен и заставлял посуду на столе жалобно звенеть .

Сяо Мэй замерла у стола, её пальцы судорожно вцепились в края деревянной бамбуковой чаши . Багряные пятна на её запястьях, проступившие от весенней оттепели, внезапно запылали изнутри болезненным удушливым жаром, лишая её возможности сделать глубокий вдох.

Хань, застывший посреди комнаты, медленно перевел взгляд на закрытую дверь. Перед лицом неизбежного рока юноша обрел пугающее, мертвенное спокойствие, приличествующее первенцу знатного столичного рода. Его глаза цвета нефритового льда смотрели на дрожащие доски абсолютно прозрачно и холодно. Поверх потемневших кожаных перчаток тускло, словно затухающий под дождем уголек, алела красная нить судьбы, связывающая его с Мэй-эр .

— Открой, старик. Мы знаем, что беглый молодой господин скрывается под твоей крышей, — из-за двери донесся ровный, лишенный человеческих эмоций голос начальника столичных лазутчиков. — Если через три вздоха засов не будет сброшен, мы сожжем этот дом вместе со всеми, кто внутри, по личному приказу великого генерала. Нам нужен только беглец, крестьянская кровь нам ни к чему.

Дедушка Лао Гу, бледный как погребальный нефрит, медленно, с трудом переставляя ноющие от сырости ноги, потянулся к деревянному засову . Старик понимал, что против гвардейцев Пекина у них нет ни единого шанса, но Хань мягко, едва ощутимо перехватил его руку в перчатке Юноша качнул капюшоном, останавливая крестьянина .

— Не нужно, Лао-гэньгэнь. Я выйду сам .

Хань повернулся к Сяо Мэй. Между ними на расстоянии трех шагов по-прежнему оставалась натянутой длинная красная шелковая лента, связывавшая их пояса с самой первой горной прогулки . Юноша бережно, с невыразимой грустью опустил взгляд на этот алый шелк, и в его взоре проскользнула такая щемящая нежность, от которой сердце Мэй-эр готово было расколоться на куски.

— Моя зима заканчивается здесь, Мэй-эр, — тихо, почти беззвучно прошептал он, и его морозное дыхание в последний раз коснулось её лица спасительной прохладой. — Я обязан вернуться в Пекин, чтобы их мечи не коснулись твоих лепестков. Твой дед прав — они сожгут этот дом. Это единственная цена, которую я могу заплатить небу за твою жизнь. Прости меня, что принес бурю в твое ущелье.

— Нет! Хань-ге, стой! Не смей! — Сяо Мэй в отчаянии рванулась вперед, натянув красную ленту до предела, но Хань среагировал быстрее .

Его правая рука в перчатке резко взметнулась вверх, и в полумраке комнаты коротко сверкнуло стальное лезвие охотничьего ножа . Одним точным, каллиграфическим взмахом он перерезал красную ленту прямо посередине . Алый шелк, потеряв натяжение, бессильно и мягко опал на обледеневшие, мокрые от талой воды половицы пола, мгновенно увядая, точно сорванный бутон сливы Лао Гу зажмурился, не в силах на это смотреть, а в ладони Мэй-эр остался сжиматься лишь короткий, бесполезный обрубок ткани .

Хань решительно толкнул тяжелую дверь и шагнул за порог навстречу слепящему весеннему солнцу. На обледеневшем дворе, прямо у сломанного плетня, его ждали три всадника в черных генеральских плащах. Кольцо лазутчиков замкнулось. Столичные слуги мгновенно окружили юношу, грубо заламывая ему руки и защелкивая на его запястьях тяжелые железные кандалы, покрытые даосскими рунами подавления Ци Хань ни разу не обернулся назад, на распахнутую дверь избушки . Он покорно пошел за их конями вверх по тающему насту, уводя за собой столичную бурю и оставляя ущелье Глотка Дракона на растерзание подступающему весеннему зною.

***

Голос старого летописца плавно затих, и его призрачная кисть замерла над свитком, оставив на чистом шелке последний, тяжелый и жирный штрих черной туши. Масляная плошка на деревянном столе издала короткий, сухой треск и окончательно погасла, погружая комнату в непроглядную ночную тьму настоящего времени .

Крестьянские ребятишки сидели абсолютно неподвижно, до самых носов натянув жесткие овечьи тулупы . На их бледных лицах застыли слезы искреннего сопереживания, а старшая девочка тихо всхлипнула в темноте, до боли сжимая в руке край своей поношенной рубахи, словно пыталась удержать ту самую перерезанную ленту .