Притча о кровавой сливе

В уездном посаде Каменной Мельницы, раскинувшемся у самого подножия каменистой гряды Тайханшань, суеверный, первобытный страх местных крестьян перед «Ледяным Демоном» подпитывался каждым новым морозным днем. Люди, привыкшие винить в своих бедах злых духов и колдовство, связывали аномально суровую зиму и замерзающие на лету колодцы с присутствием нечистой силы в горах. Хромой Чжан не только не оставил своих диких, мстительных намерений после публичного отпора, который ему устроила Сяо Мэй на рыночной площади. Напротив, его уязвленное мужское самолюбие и слепая ярость разгорелись с новой, утроенной силой. Охотники уезда, подстрекаемые его ядовитыми речами, ежедневно собирались в грязных, прокуренных чайных лавках и низкосортных кабаках у ворот посада. Они часами пили дешевое, обжигающее горло сорговое вино, шумно хлопали тяжелыми ладонями по липким столам и ожесточенно обсуждали, как именно они выкурят «ледниковую тварь» из расселины, едва лишь сойдет глубокий, непроходимый наст.

— Помяните мое слово! — хрипел Чжан, стуча по земляному полу своей уродливой деревянной клюкой и обводя присутствующих налитыми кровью глазами. — Девка Гу точно крутит шашни с горным чертом! Вы видели её щеки? Она цветет, когда вся земля вокруг умирает от стужи! Это демоническая подкормка, истинно вам говорю! Даосские монахи из приграничного монастыря не зря продали мне эти амулеты. Как только метель утихнет хотя бы на два дня, мы поднимемся по звериной тропе. Возьмем вилы, факелы, топоры — и выжжем это гнездо до самого скального основания! Огонь очистит Глотку Дракона, и мороз отступит!

Крестьяне, напуганные возможностью потерять озимые посевы и остаться без скота, согласно ухали, сжимали кулаки и матерились. Их глухая, звериная злоба, рожденная невежеством и страхом перед неизвестным, кобыльим, тяжелым шагом неумолимо приближалась к дому Лао Гу. Они ждали лишь знака от погоды, готовы стать послушным орудием в руках хромого вожака. Однако куда более страшная, изощренная и неотвратимая угроза пришла в ущелье вовсе не от суеверных деревенских мужиков с ржавыми вилами и топорами.

На каменистых, обдуваемых всеми ледяными ветрами кручах, мертвой стеной возвышавшихся над Глоткой Дракона, появились первые безмолвные, едва различимые тени. Это были не простые охотники и не лесные бродяги. В горы вошли лазутчики элитного столичного генерала — родного отца Ханя, который не собирался прощать первенцу побег и уничтожение личной гвардии. Одетые в добротные, плотные, глухие черные одежды из дорогой столичной ткани, которые почти не отражали свет и делали их абсолютно неразличимыми на фоне серых, покрытых лишайником скал и ночного январского мрака, шпионы столичного клана умели двигаться бесшумно, словно бесплотные призраки Бездны. Они были мастерами скрытного проникновения и шпионажа. Эти люди не пользовались факелами, не разводили костров, чтобы согреться, и не оставляли глубоких следов на свежем снегу — они ловко и стремительно перемещались по самым узким, опасным, обнаженным яростным ветром каменным уступам, цепляясь за выступы крючьями на шелковых шнурах.

Один из шпионов, затаившись за огромным заснеженным валуном прямо над глубокой скальной расселиной, медленно, стараясь не издать ни единого звука, опустил длинную подзорную трубу, обтянутую дорогой черной кожей с тиснением в виде родового герба клана Хань. Его узкие, холодные глаза, привыкшие выискивать жертв в придворных интригах Пекина, зафиксировали едва заметную, тонкую струйку сероватого дыма, лениво поднимавшуюся из деревянной трубы хижины Лао Гу. Избушка снизу казалась крошечной игрушкой, затерянной среди белого океана. Но больше всего лазутчика привлекло и насторожило совершенно другое явление, ломавшее все законы природы. Даже сквозь плотную, кружащуюся пелену непрекращающегося снегопада он четко заметил, что голые, иссохшие ветки старого сухого дерева мэйхуа, росшего прямо во дворе избушки у покосившейся изгороди, были чудно и обильно усыпаны нежными, пылающими багряными бутонами. Дикая слива расцвела вопреки лютому, убийственному январскому морозу, словно праздновала победу жизни посреди вечной мерзлоты.

Шпион столичного генерала был опытным практиком и прекрасно знал тайные хроники своего господина. Он помнил, что Истинная Зима, сокрытая в разрушенных духовных меридианах сбежавшего молодого мастера Ханя, обладала уникальной, парадоксальной особенностью: её Абсолютный Ноль, будучи укрощенным и согретым истинным чувством, был способен даровать бурную жизнь и защиту только тому, что изначально было рождено для холода — зимней сливе. След был окончательно найден. Ошибки быть не могло. Беглец, расколовший железные оковы Пекина, уничтоживший подземную тюрьму и лишивший отца ценного политического оружия, скрывался именно здесь — в этой нищей, Богом забытой крестьянской глуши, под крышей разваливающегося дома, в компании старого охотника и девки-сироты.

Лазутчик бесшумно, плавным круговым движением спрятал подзорную трубу в широкие, глубокие складки своего плаща. Он сделал короткий, едва заметный в темноте знак рукой своему напарнику, затаившемуся чуть ниже по обледеневшему склону в расщелине скалы. Они оба, словно растворившись в плотном белом тумане Больших Холодов, бесшумно скользнули назад, унося с собой страшную, роковую весть для столичного военного клана. Кольцо вокруг Юноши-Зимы и Девушки-Сливы окончательно и безжалостно замкнулось. До начала обманчивой, неотвратимой и разрушительной весенней оттепели, которая должна была принести с собой пламя войны, оставались считанные дни.

В ту же самую ночь, пока шпионы генерала спешили обратно к границам провинции, чтобы отправить почтовых голубей в столицу, Ханю не спалось. Его внутренний мир, несмотря на дневной покой, ночью превращался в поле битвы. Проклятие, скрытое в его теле, требовало постоянного контроля, а воспоминания, которые он осмелился открыть Сяо Мэй, теперь возвращались к нему в снах с удвоенной яркостью. Юноша сидел на своей циновке за ширмой, скрестив ноги в медитативной позе лотоса. Его руки в кожаных перчатках покоились на коленях. Он закрыл глаза, пытаясь направить потоки бушующей Ци по поврежденным каналам, но ментальные образы Пекина раз за разом прорывали его духовную защиту.

Он снова видел себя семилетним мальчиком, запертым в темном подземелье под главным залом усадьбы клана Хань. Он помнил удушливый, маслянистый запах факелов, которые горели по периметру каменной камеры. Жар от этих факелов был искусственным, рожденным магией огня даосских заклинателей, которых нанимал отец. Этот жар не грел, а заставлял его Ци закипать, причиняя невыносимые страдания. «Ты должен сломать это проклятие, Хань-эр! Или ты станешь послушным клинком в моих руках, или ты сгниешь здесь как демонический выродок!» — голос отца, великого генерала, громом гремел где-то над головой, отражаясь от сырых каменных сводов. Затем приходили даосы. Их лица были скрыты белыми масками без прорезей для рта, только узкие щели для глаз, в которых горело холодное любопытство исследователей. Они раскладывали на деревянных подносах длинные, тонкие иглы из особого сплава метеоритного железа и киновари. Эти иглы были созданы для одной цели — пробивать узлы Ци и насильно перенаправлять потоки энергии, пытаясь «выжечь» первозданный холод.

Каждый удар молоточка по шляпке иглы отзывался в его теле вспышкой такой боли, от которой сознание мальчика мутилось. Иглы вбивали в ключевые акупунктурные точки: Хэ-гу на ладонях, Лао-гун, точки вдоль позвоночника и прямо над сердцем. Его духовные каналы трещали, рвались и заново срастались, деформируясь под воздействием чужеродной магии. Отец думал, что усмиряют чудовище, но они лишь загоняли холод глубже, превращая его в бомбу замедленного действия, готовую взорваться в любой момент. Хань резко открыл глаза, тяжело и прерывисто дыша. На его лбу выступили крупные капли пота, которые тут же превратились в крошечные льдинки и с тихим шорохом осыпались на холщовую ткань одежды. Он судорожно прижал руку к груди, прямо туда, где под слоями кожи и меха горел старый, невидимый шрам от самой глубокой даосской иглы. Прошлое не отпускало его, оно шло по его следам, и юноша кожей чувствовал, что мирные дни в Глотке Дракона сочтены.

Он посмотрел на бамбуковую ширму, за которой спала Сяо Мэй. Её ровное, спокойное дыхание действовало на него лучше любых даосских заклинаний. Потоки бушующей ледяной Ци в его меридианах постепенно успокоились, подчиняясь этому мягкому, теплому ритму. Хань понял, что ради безопасности этой девушки и её деда он готов снова встретиться лицом к лицу со всей армией своего отца, даже если для этого ему придется полностью выпустить свое проклятие наружу и превратить всю провинцию в вечный черный лед.

Утром следующего дня снегопад наконец-то прекратился, оставив после себя ослепительно белое, сверкающее на солнце безмолвие. Небо очистилось от тяжелых туч, став пронзительно-лазурным, но этот свет не принес тепла — мороз окреп настолько, что воздух казался густым и покалывал легкие при каждом вдохе. Сяо Мэй вышла на крыльцо избушки, держа в руках деревянное корыто с остатками зерна для птиц. Стоило ей сделать шаг по скрипучим ступеням, как её взгляд инстинктивно упал на старое дерево мэйхуа у изгороди. Девушка замерла, и корыто едва не выскользнуло из её рук.

Ветки дерева, еще вчера бывшие сухими и безжизненными, теперь были сплошь усыпаны яркими, багряными цветами. Они горели на фоне ослепительного снега, точно капли свежей крови. Это было невероятное, пугающее зрелище — цветы сливы распустились в самый пик Больших Холодов, без единого зеленого листика, питаясь исключительно той скрытой, мягкой энергией, которую излучало присутствие Ханя. Мэй-эр подошла к дереву, протянула руку и аккуратно коснулась пальцем одного из лепестков. Вопреки ожиданиям, цветок не был ледяным — от него исходило едва уловимое, тонкое тепло, а аромат, окутавший двор, был настолько сильным, что заглушал привычный запах морозной гари.

— Красиво, правда? — раздался сзади тихий, глухой голос Ханя. Юноша вышел из дома, остановившись у порога и не приближаясь к ней. Его глаза цвета нефритового льда с затаенной тревогой смотрели на расцветшую сливу.

— Это знак, Хань-ге, — тихо ответила Мэй-эр, не поворачивая головы. — Твой холод больше не убивает. Он защищает и дает жизнь. Пусть весь мир считает это демоничеством, но я вижу здесь только чудо.

Хань промолчал, но его пальцы в перчатках судорожно сжались. Он, в отличие от чистой и наивной девушки, прекрасно понимал, что такое яркое, аномальное проявление его скрытой Ци станет маяком для любого, кто ищет его в этих горах. Расцветшая мэйхуа была не просто чудом — она была их смертным приговором, который шпионы генерала уже считали с обрывов скал. В этот момент из-за горы донесся далекий, едва слышный, но зловещий гул. Это был не грохот лавины и не вой ветра — это был глухой, многоголосый шум уездного посада, где хромой Чжан уже собирал своих людей, готовя факелы для похода на Глотку Дракона. Время, отпущенное им небом для мирного счастья, стремительно истекало, и впереди их ждал шторм, способный выжечь эту одинокую сливу до самого корня.

Глава 11. Бамбуковый ветер раздувает пламя; Последний покой перед бурей

Проклятие, рождённое из первозданной стужи, наделяет человека не только разрушительной силой, но и звериным чутьём. Когда чужие, враждебные помыслы начинают сжиматься вокруг мирного очага, лёд внутри меридианов отзывается тонким предупреждающим звоном, предвещая скорый конец затянувшегося счастья...

К концу первого лунного месяца года Синьхай в горы Тайханшань пришёл Сезон Малых Холодов. Бамбуковый ветер, прилетевший со стороны северных круч, принёс в ущелье Глотка Дракона липкую, звенящую тревогу. Нефритовая Зима всё ещё удерживала свои права, засыпая маленькую хижину дедушки Лао Гу хлопьями чистого снега, но этот холод больше не казался героям надёжным, вечным и непробиваемым щитом. Воздух, насквозь пропитанный тонким, пронзительным ароматом дикой мэйхуа, цветущей прямо у покосившейся изгороди во дворе, с каждым часом становился всё более тяжёлым, густым и плотным, словно перед невидимой глазу, страшной тектонической грозой.

Каждое сухое бревно в стенах старой деревянной избушки тихонько, натужно потрескивало от свирепого внешнего давления сковывающей стужи. Однако настоящая, гибельная опасность караулила обитателей Обители вовсе не в капризах погоды и не в ярости мартовских буранов, а в людских помыслах. Суеверия жителей посада Каменной Мельницы и неумолимый закон столичных кланов Пекина медленно, но верно стягивали свои невидимые петли вокруг затерянного дома, готовясь разорвать Узы Кровавого Контракта.

В один из таких глухих, морозных вечеров, когда дедушка Лао Гу, тяжело шаркая старыми суставами и непрестанно кутаясь в овечий тулуп, ушёл проверять остатки запасов сухого зерна, конопляного масла и соломы в дальнюю пристройку, Хань внезапно, судорожно замер посреди комнаты. Он только что закончил помогать Мэй-эр бережно перебирать и аккуратно складывать сушёные лекарственные коренья, как вдруг его высокое тело резко, струной выпрямилось и напряглось, точно натянутая до предела тетива тяжелого армейского лука. Вся ровная, укрощённая Ци внутри его даньтяня в одно мгновение превратилась в бурлящий, неуправляемый поток первородной энергии Инь.

Юноша медленно, словно преодолевая страшное физическое сопротивление, с трудом повернул голову к заиндевевшему, покрытому причудливыми морозными узорами окну. Его глубокий холщовый капюшон соскользнул на широкие плечи, полностью обнажая бледное, застывшее, словно выточенное из фарфора лицо со строгими аристократичными чертами. В ту же секунду его глаза полностью потеряли зрачки, стремительно меняя свой цвет и становясь пронзительно-белыми, пугающего и стерильного оттенка нефритового льда. По его бледной шее и вдоль скул, слабо мерцам в полумраке хижины, поползли тонкие, вздувшиеся морозные вены. Проклятие Абсолютного Ноля внутри его деформированных меридианов, послушно дремавшее последнюю луну под влиянием домашнего тепла и кунжутного аромата лепешек, забурлило с дикой, первобытной и слепой яростью изгнанника.

Вокруг его кожаных сапог доски земляного пола мгновенно покрылись плотной, звенящей паутиной колючего, грязного инея. Серая наледь со звонким, хрустальным хрустом встала дыбом, устремляясь острыми, режущими лезвиями прямо к деревянным стенам, заставляя глиняную утварь на полках жалобно дрожать от резкого перепада температур. Холод, исходивший от его фигуры, стал настолько пронзительным, что воздух вокруг Ханя начал закручиваться в маленькие, злые серебристые вихри.

— Хань-ге?.. — Сяо Мэй испуганно приподнялась со своей соломенной циновки, выронив из пальцев сухую веточку полыни. Она сразу, всем существом почувствовала, как атмосфера в хижине стала мертвенно-ледяной, а её собственное дыхание мгновенно застыло плотным, серым и удушливым паром, оседая изморозью на подоле рубахи.

— На скалах… — вытолкнул из себя Хань хриплый, надрывный и прерывистый шепот, и его пальцы в тяжелых кожаных перчатках судорожно сжались до сухого треска в суставах. — Там чужая Ци, Мэй-эр. Это не те трусливые крестьяне из посада Каменной Мельницы с их ржавыми вилами и факелами. Этот след… он слишком холодный, скрытный, безупречно обученный бесшумно убивать в ночной темноте. Это люди моего отца. Лазутчики Пекина всё-таки нашли меня. Их амулеты Подавления уже нащупывают контур моей энергии.

Его проклятая, чуткая природа подсознательно, на огромном расстоянии уловила колебания чужеродной, безжалостной боевой энергии столичных шпионов, затаившихся на отвесных базальтовых кручах прямо над их расселиной. Хань в панике сделал резкий шаг к дверям, готовый прямо сейчас выскочить в бушующую метель гор Бэй-Мэй, чтобы увести ищеек столичного генерала как можно дальше от этого уединенного дома, пока его рвущаяся наружу карающая Ци не погубила Барышню Гу и её деда. От его яростного, стремительного движения деревянный порог с сухим трестом подернулся мертвенной, толстой ледяной коркой. Юноша был готов сжечь собственную душу в Бездне, лишь бы защитить Обитель и увести карателей за собой.

Но Сяо Мэй не позволила ему поддаться этому слепому, разрушительному страху и совершить роковую ошибку, которая навсегда разорвала бы их Контракт. Она мгновенно, не колеблясь ни доли секунды, перехватила лежавшую на деревянной скамье длинную красную шелковую ленту, один конец которой всё еще был надежно и крепко привязан к поясу Ханя поверх охотничьих шкур. Девушка крепко, до белизны в костяшках намотала алый плотный шелк на свою ладонь и резко, властно потянула его на себя, сокращая дистанцию между ними и заставляя канат натянуться ровной вибрирующей струной.

Лента натянулась между ними упругой, ультразвуком звенящей нитью, передавая колебания их пульса. Мэй-эр сделала два быстрых, решительных шага вперед, останавливаясь на самой грани дозволенного природой расстояния в три шага, и заглянула прямо в его пугающие, лишенные зрачков нефритовые глаза. Его карающая, предсмертная стужа обжигала лицо, ресницы Мэй-эр мгновенно покрылись пушистой изморозью, а дыхание перехватило, но её «сердце зимней сливы» в груди забилось мощно, ровно и бесстрашно. Её горячая Ян-энергия, намертво соединенная Узами с его холодом, живой лавиной потекла по каналам, выравнивая и успокаивая искаженные, бунтующие потоки его внутренней Ци.

— Взгляни на меня, Хань-ге, — твердо, с несокрушимым, царственным спокойствием прошептала она, удерживая натяжение красного шелка обеими руками и не позволяя ему сделать шаг к порогу. — Никуда не беги. Не смей запираться в своей темноте. Красная нить судьбы на твоем запястье и этот шелк связывают нас сильнее, чем любые приказы твоего столичного генерала и все армии Министерства Наказаний. Пусть его шпионы прячутся на обдуваемых ветром кручах скал, пусть они выслеживают нас в темноте. Глотка Дракона — это наше ущелье, и пока здесь царят Большие Холода, ни одна живая душа, ни один палач империи не сможет забрать тебя из этого дома без моего позволения. Мы не отдадим наш покой и не разорвем Контракт перед лицом опасности. Мы выстоим. Один на один со всем миром.

Хань завороженно, не мигая, смотрел на её багряный, пылающий несгибаемой решимостью румянец, проступающий сквозь морозную бледность её прозрачной фарфоровой кожи. Сквозь тугое натяжение красного шелка он физически, всем своим израненным существом ощутил её безграничную, чистую преданность, которая была горячее любого столичного пламени. Дикая, карающая Ци внутри его измученного долгим изгнанием тела начала медленно, послушно затихать. Вздувшиеся морозные вены на шее и скулах погасли, а глаза цвета нефритового льда снова обрели прежнюю человеческую прозрачность и глубину речного затона. Острые, опасные иголки грязного инея на досках пола беззвучно, мягко осели пушистым, безобидным новогодним снегом.

Юноша бессильно опустил широкие плечи, чувствуя, как ресурсы контроля возвращаются в его даньтянь, и тихо, с глубоким, щемящим вздохом произнес, устремив взгляд на красную ленту:

— Они найдут способ, Мэй-эр. Небо не позволит нам вечно укрываться под этим замерзшим покровом...

Они продолжали стоять в полумраке хижины, связанные этой алой шелковой нитью, покуда за окном Бамбуковый ветер яростно кружил снег вокруг распускающихся бутонов мэйхуа, отсчитывая последние мирные мгновения их уходящей Нефритовой Зимы.

Глава 12. Последнее цветение на пороге оттепели; Клятва под ветвями Мэйхуа

Небо позволяет смертным согревать друг друга лишь до тех пор, пока Сезоны послушно сменяют свои одежды,. Но когда на пороге застывает коварная весна, забирая звенящую прохладу, влюбленным остается лишь дать клятву, способную пережить палящий зной и сохранить память на самом дне разбитого сердца…

То томительное, звенящее напряжение, которое оставил после себя Бамбуковый ветер, пригнавший к ущелью Глотка Дракона столичных шпионов, не покидало маленькую хижину до самой глубокой полночи. Хань, чьё обострившееся ледяное зрение уловило невидимое присутствие лазутчиков его отца на отвесных кручах скал, сидел абсолютно неподвижно за своей легкой бамбуковой ширмой,. Его проклятая Ци, укрощенная недавним вмешательством Мэй-эр, затихла, но это было опасное, обманчивое затишье перед сокрушительным штормом,. Юноша не снимал тяжелых кожаных перчаток, а на его левом запястье, едва заметно пульсируя в темноте, покоилась багряная нить судьбы, словно пытаясь удержать его меридианы от нового, сокрушительного взрыва .

Дедушка Лао Гу давно спал на своем возвышенном деревянном помосте, тяжело и мерно посапывая под тремя слоями жестких овечьих тулупов. Старик вымотался за этот тревожный день, и его измученное стужей тело наконец обрело покой. Последние сосновые поленья в очаге почти полностью превратились в серую, безжизненную золу, и комната погрузилась в густой монолитный полумрак, сквозь который пробивались лишь блеклые серебряные лучи зимней луны.

Сяо Мэй сидела на самом краю своей соломенной циновки у остывающей печи, чутко вслушиваясь в мертвенную, застывшую тишину гор. Сон не шел к ней, как бы сильно она ни закрывала глаза. Её «сердце зимней сливы» в груди тихонько поднывало от странного, непреодолимого интуитивного предчувствия: Большие Холода доживали свои последние, драгоценные часы, и эта ночь была финальным, величественным аккордом всей Нефритовой Зимы,. Мэй-эр медленно перевела взгляд на свои тонкие пальцы — длинная красная шелковая лента, связывавшая её с Хань-ге на каменистых тропах, ровной алой змейкой уходила под рогожу ширмы, связывая их пояса . Девушка плавно, беззвучно поднялась, накинула на плечи холщовый плащ и, не выпуская шелка из ладони, тихонько толкнула тяжелую входную дверь, выходя во двор .

Почувствовав легкое, едва заметное натяжение ленты, Хань бесшумной, неуловимой тенью скользнул следом за ней за порог, бережно сохраняя положенное расстояние в три шага, чтобы не обжечь её случайной вспышкой холода.

На улице их встретила ослепительная, величественная стужа. Лунный свет, отражаясь от массивных обледеневших круч, заливал занесенный глубокими сугробами двор жидким серебром, заставляя каждую снежинку сиять, подобно осколку алмаза . И прямо посреди этого бескрайнего белого безмолвия, во всей своей дикой первозданной красе, полыхало старое дерево мэйхуа,. Его изломанные черные ветви, укутанные хрустальным инеем, были сплошь усыпаны пышными распустившимися багряными бутонами, которые горели в ночи, словно капли свежей киновари. Это выглядело точь-в-точь как на нашей каноничной обложке: каллиграфически четкие линии ветвей, белизна снега и яростный, живой багряный цвет, бросающий вызов равнодушному небу . Подхваченные легким сквозняком, лепестки медленно срывались с веток и кружились в воздухе, устилая чистый наст алой метелью,.

Сяо Мэй остановилась под раскидистой кроной и медленно повернулась к юноше. Снежинки, падавшие на её лицо, мгновенно таяли на её щеках, смешиваясь с ярким, пылающим румянцем, который теперь горел с новой, невиданной силой .

— Посмотри на него, Хань-ге, — тихо, но удивительно отчетливо произнесла она, и её голос прозвучал как чистый серебряный колокольчик посреди горной тишины . — Слива расцвела во всей красе только потому, что твоя зима оберегала её от удушья. Ты укротил бурю в своих меридианах, ты спас это дерево. Ты спас меня, подарив мне воздух,.

Хань медленно поднял руку в кожаной перчатке, и один из падающих алых лепестков опустился прямо на его ладонь . Но стоило киноварному кругляшку коснуться грубой кожи, как он мгновенно покрылся сизым налетом изморози и застыл, теряя свою мягкость и превращаясь в хрупкую ледышку,. Юноша горько, обреченно опустил плечи, и его глаза из-под глубокого капюшона блеснули прозрачным, речным льдом, в котором отражался лунный диск .

— Скоро оттепель, Мэй-эр, — хрипло, со скрытой вековой мукой вытолкнул он из себя, и его плечи под тяжелыми шкурами плаща мелко задрожали. — Моя Ци начнет таять под лучами весеннего солнца, превращаясь в бессильную грязную воду. Мои каналы ослабнут. Шпионы отца на скалах лишь ждут, когда сойдут сугробы в ущелье, а трусливая деревня готова сжечь наш дом за ледяные следы в лесу. R6hRJY. Солнце безжалостно разружит этот мир, небо заберет меня обратно в каменные подвалы Пекина, заколов в даосские кандалы. Мы не сможем остановить весну.

Сяо Мэй сделала решительный, быстрый шаг вперед, натянув красную шелковую ленту между своими ладонями до предела, так что ткань жалобно заскрипела . Её воля в эту секунду казалась прочнее и монолитнее гранитных скал Тайханшань, а взгляд был устремлен прямо в его испуганные, мутнеющие от боли глаза .