Притча о кровавой сливе

Воздух здесь был насквозь пропитан тяжелым запахом гари, дешевой махорки, жареного жира и липкого, застарелого человеческого страха. Стоило Сяо Мэй ступить на серую каменную площадь рынка, как многоголосый гул вокруг неё стал стремительно затихать, уступая место зловещей тишине. Люди оборачивались, переглядывались и расступались. Старая лоточница, торговавшая сушеными соевыми бобами, испуганно прикрыла рот сморщенной ладонью и поспешно зашептала стоявшему рядом углекопу:

— Гляди, гляди… Сирота деда Гу пришла. Ишь, как вышагивает, девка! Летом ведь подыхала, дышать от чахотки не могла, а сейчас — посмотри на её щеки, горят как киноварь. Точно вам говорю, это неспроста. Как только в Глотке Дракона ледяная тварь завелась, девка сразу на поправку пошла. Неужто она с демоном знается?

Змеиные шепотки поползли по рыночным рядам, отравляя морозный воздух. — Смотрите, идет… — Живой барометр… — Она дышит смертью… — доносилось со всех сторон. Крестьяне подсознательно расступались перед ней, прижимая к себе испуганных детей и запахивая полы тулупов, словно Мэй могла заразить их своей невидимой зимней стужей.

Но Сяо Мэй вела себя так, будто вокруг неё не было ни единой живой души. Её воля была несгибаема, словно горный бамбук под тяжестью свежего снега. Она держала подбородок гордо и высоко, а её чистый, пронзительный взгляд не задерживался ни на одном из шепчущихся обывателей. На её лице не отразилось ни обиды, ни страха — лишь холодное, величественное презрение, которое заставляло рослых мужчин отводить глаза в землю. Она подошла к лавке торговца зерном и ровным, чистым голосом спросила цену на пшеницу, протянув на ладони медные монеты.

В этот момент к лавке размашистым шагом подошел хромой Чжан — один из самых свирепых и безжалостных охотников уезда. В его руках был тяжелый боевой лук, а за поясом, помимо охотничьего ножа, торчали желтые даосские амулеты, исписанные киноварными знаками против нечисти. Он грубо заступил Мэй дорогу, обдав её тяжелым запахом дешевого вина и застарелой злости.

— Что, девка Гу, радуешься морозам? — процедил он сквозь зубы, прищурив грязные, налитые кровью глаза. — Твоему деду дрова колоть больше не надо, верно? В лесу бревна сами собой на щепки разлетаются от ледяного колдовства. Скажи-ка мне, не прячется ли в вашем ущелье тот, кто оставляет черные выжженные следы на земле? Если мы найдем там демона — спалим вашу избушку вместе со всей чертовщиной и вами в придачу!

Вокруг них мгновенно собралась плотная толпа. Торговцы и крестьяне замерли, жадно ловя каждое слово хромого Чжана, готовые в любую секунду поддержать охотника.

***

Шуршащий, тихий голос пожилого летописца на секунду дрогнул, перерывая повествование, и по тесной комнате заброшенного дома пронесся резкий, леденящий сквозняк. Масляная плошка на столе тревожно мигнула, её слабое пламя вытянулось тонкой иглой, отбрасывая на бревенчатую стену длинную, неподвижную тень старика. Маленький мальчик, сидевший ближе всех к печи, от испуга выронил из рук бамбуковую палочку, которая с глухим стуком покатилась по земляному полу. Малыш испуганно прижал ладони к груди, нарушая робким шепотом звенящую тишину:

— Дедушка летописец… А Сяо Мэй не испугалась хромого Чжана? Охотники ведь такие злые! Если бы они узнали, что Хань хороший и просто колол дрова, они бы всё равно его сожгли?

Старик в темноте угла молчал очень долго. Детям показалось, что его призрачные руки в изношенных кожаных перчатках сжались на краю письменного стола с такой силой, что потемневшее дерево тихо, жалобно застонало. Из угла, где он сидел, повеяло такой мертвенной, вековой стужей, что масло в плошке подернулось блеклой сизой пленочкой.

— Они бы сожгли его без капли сомнения, малыш, — тихо, со щемящей горечью вытолкнул из себя старец, и в его голосе зазвенели слезы, которые он сдерживал целое столетие. — Мир людей устроен жестоко: если ты не похож на остальных, если твоя проклятая сила способна сковать льдом их реки — для них ты всегда будешь монстром, даже если твой холод спасает чужую жизнь. Сяо Мэй видела эту слепую, звериную ярость в глазах хромого Чжана. Она прекрасно понимала, что одно неосторожное слово — и отряд с факелами двинется в Глотку Дракона в ту же минуту. Но дикая слива умеет защищать то, что ей дорого…

Ребята затаили дыхание, боясь шевельнуться под тихий, унылый вой метели за окном. Пожилой летописец снова бережно обмакнул кисть в черную тушь, и его тихие слова плавно, без единого видимого шва, вернули слушателей обратно на серый, забитый толпой рынок уездного посада.

***

Сяо Мэй даже не вздрогнула под диким, угрожающим взглядом охотника. Она медленно повернула к нему голову, и её глаза, чистые и холодные, как зеркальный лед Тайханшань, смерили хромого Чжана с головы до ног. Багряный румянец на её щеках вспыхнул ярче, отражая её внутреннее, гордое презрение.

— Если охотники Каменной Мельницы стали настолько трусливы, что боятся зимней стужи в самый разгар Больших Холодов, то вам лучше не в горы ходить, а сидеть дома на теплой печи вместе с няньками, — её голос, звонкий и чистый, разнесся по рыночной площади, легко ломая зловещую тишину толпы. — Мой дед Лао Гу колет дрова сам, своими старыми руками. А те бревна в лесу раскололись оттого, что сок внутри них замерз во время первой бури. Любой лесоруб знает это, если у него, конечно, есть глаза в голове, а не только страх перед сказками.

Толпа крестьян вокруг них притихла. Слова Мэй были логичными и простыми, бьющими по крестьянскому самолюбию. Хромой Чжан от такой дерзости побагровел, его челюсть заходила ходуном, а рука инстинктивно дернулась к рукояти ножа на поясе.

— Ах ты, девка негодная!.. — прорычал он, делая шаг вперед.

Но Мэй-эр даже не шелохнулась. Она стояла прямо, её рука спокойно покоилась на красной шелковой ленте у пояса, а во взоре читалась такая ледяная, непреклонная царственность, что охотник невольно замер, словно наткнулся на невидимую стену льда. Он понял, что эта хрупкая сирота не станет молить о пощаде.

Мэй-эр забрала свой мешок с пшеницей, повернулась к охотнику спиной и неторопливо пошла прочь с рынка. Толпа крестьян молча расступалась перед её гордой фигурой. Она узнала всё, что хотела: деревня ослеплена страхом, и отряд действительно собирается на поиски. Теперь у них с Ханем оставалось совсем мало времени до того, как Нефритовая Зима сменится коварной весенней оттепелью.

С каждым шагом в сторону гор Тайханшань удушливый, пропитанный гарью воздух Каменной Мельницы отступал, сменяясь чистым, первозданным холодом Глотки Дракона. Мороз крепчал, и Мэй-эр чувствовала, как с каждым глубоким вдохом к ней возвращаются силы, потраченные в тяжелой психологической дуэли на рыночной площади. Тяжелый мешок на плече казался легким, словно пушинка. Шелковая лента на её поясе то натягивалась, то терлась о холщовую ткань плаща, напоминая о том, ради кого она сегодня выстояла перед целой толпой.

Когда впереди показался заснеженный плетень их хижины, Мэй-эр заметила высокую фигуру, стоявшую прямо на обледеневшем крыльце. Хань ждал её, проигнорировав уговоры дедушки оставаться за ширмой. Его дорожный плащ был припорошен свежим снегом, а брови и ресницы побелели от инея — юноша так сильно волновался, что его Ци едва удерживалась в границах тела. На его левом запястье, поверх кожаной перчатки, ярким багровым огоньком алела нить судьбы.

Едва Мэй-эр подошла к крыльцу, Хань сделал быстрый шаг навстречу, протягивая руку, но вовремя остановился, удерживая положенное расстояние в три шага.

— Гу-гунян… — в его голосе, обычно глухом и отстраненном, сейчас звенела неприкрытая, дрожащая тревога. — Ты цела? Люди в посаде… Они ничего не сделали тебе?

Мэй-эр бережно опустила мешок с зерном на деревянный настил и подняла на него свои ясные, лучистые глаза. На её прозрачно-фарфоровых щеках все еще горел тот самый гордый, царственный румянец.

— Всё хорошо, Хань-ге, — ласково ответила она, и её голос прозвучал как звон серебряного колокольчика посреди горной тишины. — Твоя Слива выдержала этот шторм. Но дедушка был прав. Охотники Каменной Мельницы напуганы. Хромой Чжан собирает людей и даосские амулеты, они хотят прочесать ущелье, как только утихнет метель. Нам нужно быть очень осторожными.

Хань медленно опустил голову, и колючий иней на его бровях осыпался на снег мелкими сверкающими кристаллами. Его плечи под тяжелыми шкурами поникли.

— Из-за меня… — тихо, с горьким смирением изгнанника прошептал он. — Мое проклятие снова разрушает единственное место, где меня приняли как человека. Я приношу только беды, Мэй-эр.

В этот момент из дверей хижины вышел дедушка Лао Гу, кутаясь в неизменный овечий тулуп. Он молча взял мешок с зерном, неодобрительно посмотрел на притихшего юношу, а затем сердито, но без злобы проворчал:

— Хватит призывать беду своими речами, парень. Если небо судило нам разлить эту соль, значит, вместе её и убирать будем. Заносите вещи в дом. Холод Больших Холодов сегодня кусается сильнее обычного, даже мои старые кости это чувствуют.

Они вернулись под крышу хижины. Весь остаток дня прошел в тревожном, но сплоченном труде. Сяо Мэй принялась разбирать принесенную пшеницу, а Хань ушел за свою бамбуковую ширму, бережно и тихо перебирая охотничьи снасти. Никто из них больше не заговаривал о хромом Чжане и факелах толпы, но каждый понимал: этот день на рынке был лишь первым, робким предупреждением неба перед тем, как их замерзший счастливый мир начнет рушиться под лучами подступающей весны.

ГЛАВА 9. Ночной шепот у гаснущих углей; Тайны столичных подвалов

Истинные шрамы человека редко остаются на его коже — самые глубокие и кровоточащие раны скрыты глубоко внутри духовных каналов. Когда ночная тьма сгущается над замерзшими кручами, а печной огонь медленно умирает, превращаясь в пепел, приходит время открыть те тайны, которые человек поклялся навсегда оставить в прошлом...

Глубокая, непроглядная полуночная тьма тяжелым саваном опустилась на ущелье Глотка Дракона, окончательно отрезая затерянную в заносах избушку от остального мира и принеся с собой звенящую, осязаемую стужу пика Больших Холодов. Свирепая январская метель, которая до этого бушевала за тонкими стенами трое суток кряду, наконец-то выбилась из сил и утихла. На смену ей пришел мертвенный, пугающий покой, нарушаемый лишь монотонным, унылым шорохом обледенелого морозного наста, крупицы которого продолжали лениво биться в запертые деревянные ставни.

Внутри хижины стало совсем темно, воздух застывал, превращаясь в едва видимое марево. Последние сосновые поленья в старом очаге почти полностью прогорели, и их багровые, угасающие отсветы лениво плясали по грубо отесанным потолочным балкам. Этот гаснущий свет неохотно выхватывал из плотного полумрака очертания скромного горного быта: покосившиеся глиняные кувшины, пучки иссохших целебных трав и старый, покрытый трещинами охотничий лук, сиротливо висящий на стене.

Дедушка Лао Гу давно ушел спать на свой возвышенный деревянный помост в противоположном конце жилища, укутавшись в жесткий овечий тулуп. Его мерное, тяжелое старческое сопение, временами переходящее в глухое, хриплое похрапывание, ровным фоном заполняло комнату, служа единственным живым звуком в этой заснувшей лесной глуши.

Сяо Мэй неподвижно сидела на самом краю своей соломенной циновки у остывающей печи, поджав под себя озябшие ноги. Сон не шел к ней, как бы сильно она ни куталась в холщовый плащ. В её мыслях, подобно назойливому, жалящему рою ос, всё еще крутились ядовитые рыночные шепотки суеверных крестьян, испуганные переглядывания лоточников и злые, полные слепой ненависти глаза хромого Чжана, который сегодня на площади открыто грозил им факелами и расправой.

В полумраке девушка опустила взгляд на свое тонкое запястье. Красная шелковая лента, которая днем связывала их на опасных, обрывистых тропах, чтобы они не потерялись в снежной круговерти, сейчас безвольно лежала на её коленях. Однако её алый скользящий конец уходил далеко вглубь комнаты, аккуратно проскальзывая под легкую бамбуковую ширму в дальнем, самом холодном углу избушки. Мэй-эр затаила дыхание и мягко, едва заметно, самыми кончиками пальцев потянула шелк на себя. Лента послушно натянулась ровной упругой линией, передавая безмолвный сигнал сквозь темноту.

Из-за бамбуковой перегородки мгновенно донесся едва слышный, сухой хрустящий шорох. Плетеная рогожа плавно приоткрылась, и в густом мраке показался высокий силуэт Ханя. Он двигался абсолютно бесшумно, словно бесплотная ночная тень, беспрепятственно проходя по обледеневшим, скрипучим половицам. Юноша сел на пол напротив неё, но намеренно выдержал безопасное расстояние ровно в три шага, бережно сохраняя ту самую дистанцию, которую безжалостно диктовало его ледяное проклятие. Капюшон его дорожного плаща был сброшен, открывая бледное лицо с тонкими, будто выточенными из фарфора чертами. В блеклом свете умирающих углей его глаза цвета нефритового льда светились тускло, но удивительно тепло, бережно отражая её хрупкий силуэт.

— Ты не спишь, Мэй-эр, — тихо, почти беззвучно прошептал Хань, и его морозное дыхание тут же растаяло в воздухе крошечным серебристым облачком. — Твоя Ци бьется слишком неровно и тревожно, я чувствую её колебания даже сквозь барьер ширмы. Это из-за того, что случилось сегодня в посаде? Крестьяне напугали тебя?

Сяо Мэй едва заметно покачала head, медленно и бережно наматывая конец красной ленты на ладонь, сокращая расстояние между ними хотя бы так.

— Я не боюсь глупых деревенских охотников, Хань-ге, — так же тихо, опасаясь разбудить деда, ответила она, подавшись всем телом чуть вперед. — Большие Холода надежно защитят ущелье, а дедушка прав — такие сугробы не пустят чужаков в горы до самой весенней оттепели. Я думаю о другом… Днем на рынке хромой Чжан кричал, что готов сожчь заживо любое чудовище, чья сила способна сковать землю. Он говорил с такой слепой, звериной яростью, будто лед — это худший грех на свете, порождение самой бездны. Хань-ге... почему твоя семья в далеком, богатом Пекине поступила с тобой так же? Расскажи мне. Прошу тебя, открой то, что лежит камнем на твоем сердце.

Хань ощутимо вздрогнул, словно от физического удара. При одном лишь упоминании Пекина его подавляемая ледяная аура инстинктивно и бурно всколыхнулась — на старых досках пола вокруг его коленей с сухим хрустом в ту же секунду расползлись тонкие, игольчатые кристаллы свежего, сверкающего инея. Юноша судорожно сжал пальцы в тяжелых кожаных перчатках и поспешно спрятал руки в широкие рукава подбитых мехом шкур, словно пытался физически закрыться от нахлынувших удушающих воспоминаний детства. Лишь алая нить на его левом wrist тускло и тревожно блеснула.

Летописи умалчивают, как долго Юноша-Зима собирался с силами в ту глухую январскую ночь, прежде чем нарушить гнетущее безмолвие. Род Ханя в Пекине принадлежал к числу древних, невероятно могущественных военных кланов Империи Мин, чьи амбиции были горячими и пожирающими, как степной пожар, но их собственные души оставались холодными и безжалостными, как погребальный ритуальный нефрит. Когда Хань родился на свет в самую темную, свирепую полуночную бурю, само небо, казалось, решило наказать этот эгоистичный и горделивый род, сделав их первенца прямым проводником первозданного холода. И когда мальчик подрос, его собственная кровь в ужасе содрогнулась от того, что сама же породила.

— Мой отец... — Хань наконец заговорил после долгой, мучительной паузы, и его голос прозвучал глухо, надрывно, словно он с трудом выталкивал наружу куски замерзшего, острого горного камня. — Он никогда не видел во мне сына. Для великого и непобедимого генерала столичного клана я был не более чем ценным наследником, живым инструментом, который был обязан укрепить и возвысить влияние нашей семьи при императорском дворе. Но когда мне исполнилось семь лет, мое скрытое проклятие окончательно проснулось и заставило всех содрогнуться. В то лето в Пекине стояла страшная, аномальная, удушливая жара, люди гибли на улицах от зноя. Я проснулся посреди ночи от сильного удушья, мне казалось, что мои легкие горят изнутри. Я испугался и инстинктивно, неосознанно выпустил всю свою Ци наружу.

Юноша медленно, с явным усилием поднял дрожащую руку в перчатке и отрешенно посмотрел на свои пальцы.

— Наутро весь огромный внутренний сад нашей роскошной усадьбы превратился в кошмар, — тихо, с затаенной болью продолжил он, и его глаза цвета нефритового льда потемнели от застарелой обиды. — Вековые персиковые деревья, которые цвели еще при моих прадедах, нежные лотосы в искусственных прудах, редчайшие заморские цветы — абсолютно всё превратилось в мёртвый, непробиваемый черный лед. Вода в пруду промерзла до самого дна за несколько мгновений, погубив сотни драгоценных императорских карпов, которых отец ценил превыше людских жизней. Отец смертельно испугался, в его глазах вспыхнул первобытный ужас. Он решил, что боги прокляли наш благородный род демонической, нечистой кровью. В тот же день меня, семилетнего ребенка, заковали в тяжелые цепи и заперли в глубоком каменном подвале под главным тронным залом усадьбы. Там не было окон, не было свежего воздуха — только сырые, покрытые плесенью каменные стены и огромные факелы, которые надсмотрщики заставляли гореть день и ночь.

Хань тяжело вздохнул, его плечи мелко задрожали под шкурами.

— Невыносимый жар от этих факелов причинял мне безумную физическую боль, моя кожа горела, Ци буквально закипала и взрывалась в моих духовных меридианах. Но отец не слушал моих криков. Раз за разом он приводил ко мне бесчувственных даосских заклинателей. Они вбивали в мои энергетические каналы длинные железные иглы, пропитанные подавляющими составами, пытаясь насильно «выжечь», искоренить мой холод. Они искренне думали, что усмиряют дикое чудовище, но на самом деле они лишь заставляли меня медленно умирать от боли и удушья. Десять долгих лет... Десять лет я видел блеклый свет солнца только тогда, когда меня в кандалах выводили на очередные допросы к старейшинам. А этой осенью, когда отец цинично решил использовать меня как живое, безмозглое оружие в своих грязных придворных интригах, я понял, что с меня хватит. Я осознал, что лучше замерзнуть и погибнуть в дикой метели, чем оставаться их вечным пленником. В ту же ночь я сломал оковы, полностью заморозил всю внутреннюю стражу тюрьмы и сбежал на дикий север, в эти горы Тайханшань.

Хань резко замолчал, тяжело и прерывисто дыша. Его широкие плечи мелко подрагивали под грубыми, тяжелыми шкурами старого плаща. Он рассказал всё до самого последнего слова, полностью обнажив перед ней свою самую постыдную, самую охраняемую тайну, и теперь со страхом ждал, что чистая и невинная Барышня Гу отпрянет, испугается и увидит в нем то самое безжалостное чудовище, которым его считал родной отец.

Но Сяо Мэй не отпрянула ни на дюйм. Напротив, её нежное лицо вмиг озарилось глубоким, яростным и непреклонным состраданием, какое способна проявить только любящая душа. Совершенно не заботясь о строгих правилах приличия и разделяющем их расстоянии, она резко, решительным рывком подалась вперед. Красная шелковая лента натянулась между ними до своего абсолютного, звенящего предела. Хрупкая ладонь девушки, преодолевая леденящий, кусачий барьер чужой Ци, остановилась всего в каком-то несчастном цуне от его обледеневшего плеча.

— Они слепцы и безумцы, Хань-ге, — горячо, со слезами, внезапно вскипевшими в её глазах, прошептала она, и её трепетное сердце сливы забилось мощно, ровно и бесстрашно, буквально силой согревая морозный воздух между ними. — Твой жестокий отец хотел сжечь и уничтожить то, что само небо создало чистым, великим и первозданным. Твой холод — это не демоническое проклятие для разрушения и хаоса. Здесь, в ущелье Глотка Дракона, твоя зима спасла меня от неминуемой смерти в сугробах, а твои руки без устали кололи дрова, чтобы согреть моего деда. Пусть далекий, утопающий в золоте Пекин считает тебя монстром. Но для этой скромной избушки и для меня ты всегда будешь моим Хань-ге. Защитником нашей одинокой, цветущей вопреки всему сливы. И мы никогда не отдадим тебя обратно в их проклятые каменные подвалы!

Хань медленно, словно не веря собственным ушам, поднял голову. Под глубоким капюшоном его плаща, сквозь стремительно тающий иней на длинных ресницах, впервые за многие годы блеснули чистые, прозрачные капли настоящих человеческих слез. Они скатились по его бледным щекам и тут же застыли на лету крошечными, идеальными жемчужинами, с тихим звоном упав на деревянный пол.

Красная нить судьбы на его левом запястье в эту секунду мягко, согревающе и торжествующе вспыхнула в полумраке засыпающей хижины, намертво связывая израненную, замерзшую душу Юноши-Зимы с гордым, горячим сердцем Девушки-Сливы посреди звенящей тишины Великих Холодов.

Глава 10. Тихий снегопад укрывает изгородь; Первые шпионы на каменистых кручах

Истинный покой всегда обманчив, подобно первому льду на глубоком горном озере,. Покуда две израненные души бережно врачуют раны друг друга в тишине заброшенной избушки, безжалостное колесо судьбы продолжает свой ход, и тени прошлого уже беззвучно крадутся по заснеженным кручам…

Покуда две израненные, измученные души бережно и трепетно врачуют раны друг друга в благословенной тишине заброшенной лесной избушки, безжалостное колесо судьбы продолжает свой глухой, неотвратимый ход. Тени далекого, зловещего прошлого уже беззвучно крадутся по обледеневшим заснеженным кручам…»

После той долгой, бесконечной январской ночи, когда постыдные и страшные тайны столичного плена Ханя наконец были омыты чистыми, горячими слезами Сяо Мэй, их уединенный быт на самой окраине ущелья Глотка Дракона наполнился новой, совершенно невыразимой словами нежностью. Между Юношей-Зимой и Девушкой-Сливой больше не оставалось недомолвок, темных углов или пугающих секретов. Страх перед безжалостным внешним миром, который днем ранее принесла с уездного рынка Каменной Мельницы Мэй-эр, не разделил их и не посеял панику. Напротив, он лишь заставил молодых людей всем сердцем ценить каждое ускользающее мгновение, проведенное под покосившейся крышей этой нищей хижины. Взаимная, молчаливая забота теперь проявлялась в едва заметных, но удивительно осязаемых мелочах, из которых ткалось их хрупкое счастье. Хань, чья ледяная, разрушительная Ци после момента искреннего признания стала поразительно покорной, мягкой и податливой, больше не сидел часами безвылазно за своей бамбуковой ширмой в темном углу. Юноша по-прежнему строго соблюдал положенное расстояние ровно в три шага, помня о смертоносной природе своего проклятия, но теперь он всё чаще устраивался на самом краю деревянной скамьи у очага. Откинив глубокий капюшон, он часами молча наблюдал за тем, как Мэй-эр ловко справляется с нехитрым домашним хозяйством: готовит скудный обед, подметает обледеневшие половицы или бережно перебирает сушеные лекарственные травы, наполняя комнату горьковатым ароматом полыни и дикой мяты.

Когда Мэй-эр подавала ему горячие, только что сошедшие с раскаленного подового камня кунжутные лепешки-бин, заботливо завернутые в несколько слоев плотной, чистой холстины, она больше не торопила его, лукаво и мягко шутя про вечный лед. Время будто замедляло свой бег в эти минуты. За последние дни юноша научился сдерживать и укрощать леденящее проклятие Абсолютного Ноля так умело, подстраивая его под ритм дыхания девушки, что хлеб в его больших руках оставался приятно теплым до самого последнего кусочка. Для Ханя, привыкшего, что всё, к чему он прикасается, мгновенно превращается в мертвый черный лед, это было настоящим чудом — держать в ладонях тепло, подаренное человеческими руками, и не уничтожать его. В ответ на эту нехитрую заботу Хань тайно, глубокой ночью, пока Барышня Гу спала безмятежным сном праведника, создавал свои скромные, безмолвные подношения. Он выходил на морозный воздух, собирал утреннюю горную росу и силой своего очищенного дыхания превращал её на краю бамбуковой пиалы Сяо Мэй в крошечные, безупречно точные ледяные цветы. Эти прозрачные бутоны не таяли часами и источали тонкий, едва уловимый аромат зимней свежести и высокогорной хвои.

Даже суровый дедушка Лао Гу заметно смягчился за последнее время. Старик больше не ворчал на пронизывающий холод, который раньше неизменно проникал в дом вместе с каждым шагом молодого изгнанника. Он частенько, притворно ворча на старость и плохую память, «случайно» оставлял для Ханя лучшие, самые сочные куски сушеного кабаньего мяса на общем деревянном столе, делясь скудными запасами так, как делятся с полноправным членом семьи. Снег, валивший с потемневшего январского неба бесконечным, пушистым ковром, казалось, надежно и преданно охранял их маленькую вселенную от любых невзгод. Огромные белые сугробы завалили тропы, стерли границы дорог и спрятали избушку среди вековых сосен так надежно, будто укутали её в защитную вату. Но пока внутри хижины царили покой, тепло догорающих сосновых поленьев и тихий, едва слышный шепот, вокруг ущелья незаметно, но стремительно сжималось невидимое смертоносное кольцо.