Своим именем

Айра села с краю. С торца, откуда была видна дверь и весь стол до последней ложки.

Тай сидела по правую руку от куратора, между ним и торцом Айры. Она не садилась — она была там раньше всех, половник у неё торчал за поясом, и ждала она одного: чтобы гость опустился на стул. Потом протянула ему руку. Первой, как обещала.

— Адептка Ру, — узнал он. И дал руку.

Тай взяла её обеими своими — правая снизу, левая сверху, — точно так, как брал всех он сам, — и держала. Айра считала: раз, два, три. Кольцо на его указательном пальце лежало у Тай на запястье камнем к коже, и кольцу было всё равно, что Тай горячая: стойки от неё плыли, а кольцо читало её спокойно, будто знакомый лист.

На четвёртом счёте Тай наклонилась к нему и выдала ему слово.

Тихо, одно, по-демонски. Короткое, с рычанием в середине — Айра его не поняла и не старалась. По лицу Тай было ясно: слово матери, невежливое, и Тай ждала его с самого утра.

Куратор не изменился в лице. Он улыбнулся Тай — тепло, по-родственному:

— Ваша матушка говорила мне это же слово. Дважды. Она и тогда была точна.

И отпустил руку первым, на пятом счёте, раньше своих семи: ладони Тай остались лежать на скатерти пустыми, обе сразу.

Ответа у Тай не нашлось. Ни одного, и это на памяти Айры было в первый раз.

— Марга, — выговорила Тай наконец. — Полотенце.

Марга подала полотенце через плечо гостя. Тай вытерла руку, обе стороны, как вытирают после теста. Теста она сегодня не касалась.

Матушка Весты после него руки мыла. Ну да. Веста и тут не соврала.

Марга налила куратору первому, потом ректору, потом всем, и половник наконец пошёл. Гость ел мало: две ложки, третью повертел и положил. Хвалил много: капуста прекрасная, хлеб замечательный, «у вас всегда была прекрасная капуста, Ивар, я помню». Второй и третий пункты Весты, один за другим. Воды он тоже попросил.

— У меня гостям не воду подают, — сообщила Марга сверху.

— Мне — воду.

Четвёртый пункт, вода. Марга принесла её без одобрения, как лекарство. Мясо она поднесла — он отказался. Поднесла ещё раз: Марга подносила, пока не брали. Третий раз он взял.

Третий. Взял. Веста, чтоб тебя.

Он просидел спиной к окну весь ужин и не обернулся ни разу. Пять из шести — считая тот, авансом.

— У вас новые лица. — Куратор отставил миску. — И старые, которых не видно. Я хочу поздороваться. С каждым.

И пошёл вдоль столов — шестым пунктом: руку первым, по кругу.

«Которых не видно». Значит, знал заранее, а она весь вечер стерегла ему окно. Окно она выиграла. Ужин — нет: теперь он пойдёт по столам руками, а руки есть у всех.

Первокурсников Клинка он взял быстро, по одному: имя из головы, два слова, рука. Кольцо лежало на каждом запястье свои семь секунд — столько ему надо, чтобы прочесть кровь, — и Айра снова видела то, что видела осенью первого курса: очередь к весам, где взвешивают кровь. Последняя в очереди была она. Кессельроде подал руку первым за своим столом, не вставая: ему одному за всеми столами это было в удовольствие, и кольцо прочло его, как всё в нём: норма.

Он подошёл к столу Архива.

Отт, куратор двора, стоял там с листом: при госте ему полагалось быть при списке. Глаз он не поднимал.

— Аскель.

— Здесь.

Куратор протянул руку в воздух над миской, и рука нашлась: из воздуха её взяли. Невидимые тоже были вежливые. Он держал свои семь, глядя в никуда с тем же тёплым вниманием, с каким глядел в лица, и отпустил.

— Куратор, — позвал Аскель. Оба куратора повернулись — и Дейрус, и Отт. Аскель пояснил: — Который из Совета. Запишите нас восемьдесят один: с лектором. — Из-за косяка, как по заказу, донёсся храп. — Это больше, чем вся Тень.

— Лектор — это лектор, — ответили ему двое разом.

Отт и куратор Дейрус посмотрели друг на друга — коротко. И каждый вернулся к своему: Отт к листу, гость к рукам.

— Хольт.

— Здесь.

Куратор взял руку из воздуха и на секунду задержался: проверил пальцы, все ли.

— Крепкая рука.

— Ула.

— У меня рука протянута, куратор, — доложил тонкий голос. — Её не видно.

— Я вижу, — заверил куратор и взял.

Он не врал. Он видел не глазами, а кольцом, и кольцу невидимость была что холстина на корзине: под ней всё равно пироги. Отт отмечал каждого, восемьдесят голосов ответили «здесь», и руки выходили из воздуха одна за другой. Только Верен и Веста подали свои из-за стола, как люди: эти двое невидимости не тянули. Магистра Ольдера — видимого, с краю, спиной к стене — куратор обошёл: «Магистр Ольдер. — Куратор». Поклон, руки нет: своих, кто служит Совету, кольцом не читают. Ольдер было приосанился — и тут же сник. Верен — будто сдавал руку под расписку. Веста — с завитком.

— Адептка Ланн. Как матушка?

— Благодарю, хорошо.

Храп из-за косяка не прерывался. Лектор присутствовал, и куратор к косяку не пошёл: лекторов не будят.

— Восемьдесят, — подвёл он Отту. — Как в листе.

Дальше он шёл быстрее.

До её торца оставалось три руки, и Айра их считала.

Серак подал руку, не выпуская из другой гнутую ложку: отобрал у Ним ещё за супом — такого он не терпит.

— Моя, — не удержалась Ним издали.

— Адепт Темар Серак. Мы беседовали.

— Пять часов, — уточнил Серак.

— Вы считали?

— Я считал.

Тевр подал руку сам, из-за стола Тени, видимый до последнего волоса.

— Адепт Тевр. Осенью вас, докладывали, не было видно.

— Не было. Теперь видно. Я проверял.

Докладывали, ну да. Только не Ольдер: тот двадцать лет пишет в столицу, что всё спокойно, — чтобы столица не ездила. Доложил Архе, тот, что приезжал осенью считать: у него глаз был и на невидимых.

Тень он прошёл кивком: Ним, Юста, Кейру он держал за руку тогда, в первый приезд, и держать дважды было незачем. И остановился у торца стола. Там, где сидела она.

— Осталась одна рука. — Ласково. Так у лотка говорят про последний пирожок. — Запад.

— Запад, господин куратор.

Запад был её сказкой с первой осени: семья Сол на выезде, провинция, где кланяются в пол и рук не подают.

— В тот раз у вас были заняты ноги: вы кланялись. Сегодня — руки. — Он это не спрашивал, он просто перечислял. — Что у вас будет занято весной?

— Весна далеко.

Он протянул ей руку — второй раз за вечер.

Здравствуй, кольцо. Мы виделись. До меня ты тогда не дошло. Ну, ищи.

Она сложила себя внутрь.

Как нитку перед ушком: не всю себя — только то, что звенит. То, что у неё в крови и чего у адептки Сол быть не может. Она делала это дважды: на экзамене первого курса — все сорок шагов сквозь стойки, и на пятнадцатом шаге у неё пошла носом кровь — и осенью, под землёй, на четыре счёта, пока плита не толкнула. Семь секунд — вот и весь её потолок, дальше платят кровью. Пошло туже, чем в те разы, — замок, который давно не отпирали. Она это знала, и это ничего не меняло: его ладонь уже лежала под её ладонью, тёплая, сухая, сверху легла вторая, и кольцо, камнем к коже, легло на запястье.

Раз.

Он глядел ей в глаза тепло, внимательно — на всех он так глядел. Кольцо лежало холодное. Она была ниткой в ушке: ни звона, ни тьмы, ни Знака под воротом — тот прикинулся мёртвым первым.

Пять.

Он держал: других он отпускал на седьмом, а у неё на седьмом держал по-прежнему, и улыбка у него не дрогнула.

Семь — потолок. В затылке налился обруч, горячий, — тот, что приходит всегда, когда она держит себя запертой, — и надавил изнутри на глаза. Она держала нитку в ушке восьмую секунду, девятую — по счёту, который уже плыл.

На девятой он отпустил.

— Ничего, — сообщил он ей одной, с нежностью. — Как тогда, на экзамене. Вам часто везёт, адептка?

— Как всем.

— Как всем — это через раз. — Он улыбнулся шире. — У вас — два из двух.

И посмотрел на её губу. Из носа на верхнюю губу уже шла кровь — горячая, солёная, с железом.

— С мороза, — подсказал он за неё мягко. — Я помню.

И пошёл на своё место, спиной к окну, а Марга прошла вдоль стола и, не глядя, сунула ей полотенце — то самое, Тай уже вытирала им руку. Знак под воротом оттаял на полвдоха и снова замёрз.

Два из двух. Оба раза — ничего. Ну и что ты с этим сделаешь, господин куратор? Ничего на бумагу не положишь.

Обруч в затылке и не думал отпускать. Гость за вечер подержал руку каждому за столами. Ректор не подал ни одной — а свою, правую, убрал со скатерти под стол, спокойно, буднично. Айра это видела. Больше, кажется, никто. Рука у него дрожала — она видела это однажды и знала, что это значит: сказать нечего, а держать надо.

* * *

Гостью он привёл, когда доели.

Не сам — кучер ввёл её в столовую, из холода, с узлом в руке, и остался у двери. Она была в платке, и платок старил её, как и всегда, а под платком было то самое лицо: сухое, усталое, глаза старше всех за столами. Женщина остановилась у порога, огляделась — как оглядывают чужое жильё, готовясь из него уходить, — и выдохнула себе под нос что-то по привычке.

Скобы у порога столовой не было. Она вытерла подошвы о половик, долго, как о скобу.

Айра узнала её раньше, чем та вошла целиком. Тилла. Травница из Брода, к которой они с Тай ездили прошлой весной — искать живую покойницу. Бывшая адептка Архива, которую восемь лет назад вывели из этих стен: по бумагам умерла, на деле жила в Броде и лечила людей травами. Летом её перепрятали — «сестра захворала, за перевозом», — и осенью Айра ездила к ней туда одна, на новое место.

Вот, значит, чем кончился перевоз.

— Я привёз вам гостью, — объявил куратор всем разом. — Голодную.

— Голодную — значит, ко мне, — отозвалась Марга. Она уже шла с миской. — Садись. У меня с дороги едят первыми.

Тилла села у раздачи, на самый край лавки, и взяла ложку как свою. Обе ладони она положила на стол — на длину руки от всех.

— Тилла, — представил куратор. — По бумагам дома Дейн умерла восемь лет назад. Сердечная немощь, погребение… — он поискал слово, — не указано. Лечила за перевозом. Слишком хорошо для мёртвой.

Ректор на неё не посмотрел. Ни разу, пока она садилась, — Айра ждала и не дождалась. Он смотрел на куратора с лицом человека, который сдаёт бумагу и знать не хочет, что в ней.

— Этой зимой мы поставили на вашей дороге дерево, Ивар, — продолжал куратор, повернувшись к ректору. — Не ради адептов. Ради тех, кого вы отсюда выводите: чтобы кто-нибудь вышел — и не совпал. Мы знали, что через академию проходят люди, которых нет в записях. Знали давно. Поймать за руку не могли: выходили-то живые, а по нашим записям они все мёртвые. Мёртвого на дороге не ловят. — Он положил ладонь на скатерть. — Теперь поймали.

Вот и всё про стойки на дороге: ловили у ворот, а поймали за перевозом. Мёртвая по бумагам женщина ела суп у Марги — вот и вся улика, и другой Совету не требовалось. Больше он о стойках не обмолвился, и Айра поняла, что и никто не обмолвится.

Тилла ела медленно, по-своему, ложку за ложкой. За столом, где её только что назвали мёртвой, она была единственная, кто ел.

— Покажите камень.

Это куратор ректору, просто, как просят передать соль.

— Камень дома Дейн. Тот, которым ваш дом запечатывал таких, как она: приложить к коже — и дар спит, а человек по бумагам мёртв. Я никогда его не держал. Я хочу подержать.

Ректор снял с руки оправу — он носил её с осени, с тех пор как привёз из родового хранилища: золото, пустое гнездо. Камня в нём не было давно, дольше, чем ректор живёт на свете: камень ушёл к дому Кер, а Совет считал перстень целым и оттого считался с домом Дейн. Он положил оправу на скатерть, между солью и хлебом. Пустая, с дырой посередине, она лежала, как кошель, из которого вынули всё. Выложил он это своими руками, при всех, и Айра смотрела на дыру в золоте и думала не о камне — о нём: сколько ещё он сегодня положит на эту скатерть.

Куратор взял её двумя пальцами и посмотрел на свет.

— Оправа.

— Оправа.

— Камень?

— Камня нет. Давно.

— Совет полагал иначе.

— Совету следовало спросить.

Куратор положил оправу обратно, точно туда же, откуда взял. Бережно: чужую вещь.

— Хорошо. — Он повернулся так, чтобы видеть весь стол Тени. — Кто отвечает за адептку Сол?

Никто не ответил. Айра — тоже: полотенце у губы на минуту освобождало от разговоров. Она смотрела не на куратора — на ректора. Что он сейчас скажет, она знала. Чего это будет стоить — тоже, и пальцы у неё на полотенце похолодели.

— Дом Сол — средний, столица, семья на выезде. Я искал. На выезде они давно, и в столице их никто не видел. — Он развёл руками: не обвиняя, сожалея. — Стало быть, за адептку отвечает академия. Академия — это ректор.

Молчи. Ну молчи же.

— Ректор отвечает за смотрительницу. — Ректор не повысил голоса. — Это в уставе.

— В уставе такого нет. Я читал устав. Весь, дважды.

— Прочитайте ещё раз. Некоторые пункты были дополнены.

Это Айра услышала без полотенца, всей собой. Он выложил это при всех, при Совете, при трёх столах, тем же голосом, каким сообщал, что занятия завтра по расписанию. Строчку карандашом, вписанную засветло, — за неё. Ей захотелось встать и сказать что-нибудь глупое, лишь бы он замолчал. Она осталась сидеть: смотрительнице положено сидеть с краю.

Остановись.

Верен, к которому ещё никто не обращался, уже снимал очки.

— Чем? — спросил куратор.

Он спросил это не ректора, а Верена: куратор, оказывается, помнил, кто в академии этот устав читал от корки до корки.

— Карандашом, — ответил Верен. Врать он не умел, а молчать при вопросе — тем более.

— Карандаш стирается.

— Знаю. — Ректор не спорил.

— Ректор тоже. — Куратор продолжил без всякого перехода, тем же круглым добрым голосом. — Я привёз вам слово созыва, лорд Дейн. Его читают стоя, но у вас кормят, а я гость, и я скажу сидя. Совет находит ректора Дейна негодным к должности до окончания разбирательства.

Стало тихо, но не так, как в столовой, где ждут, а как в столовой, где услышали. Из-за косяка храпел лектор Эйн, мерно и сыто. Один на всю академию он не услышал ничего, и Айра ему на секунду позавидовала.

— Отмечу, — сказал ректор.

И больше ничего: ни защиты, ни вопроса. Лучше бы он кричал. Махал руками. Бил посуду. С кулаками, может, кинулся бы на Дейруса. Это можно понять, можно пожалеть, а такого — только смотреть, как он сидит во главе стола прямо, будто ничего не сказали, с пустой оправой перед собой, и не подпускает к себе ни одного слова.

Тай рядом с куратором сидела прямая, и воздух над её плечами не дрожал. Она это умела: второй год училась не смотреть на Айру, когда рядом Совет, и сейчас не смотрела так старательно, что это было видно всем.

— Стало быть, за смотрительницу не отвечает никто. — Куратор достал из-за пазухи бумагу, сложенную вчетверо, развернул и положил рядом с оправой. Теперь на скатерти лежали две вещи. — Запрос по адептке Сол я подписал ещё в столице. Не сегодня, — прибавил он ей через стол, с улыбкой. — Сегодня у нас такой замечательный ужин. Не будем его портить.

Бумага была про неё, и Айра глянула на неё, как на чужую: секунду. По такой бумаге увозят — «по здоровью», так это пишет Совет. За ней приедут, не сегодня, а других дней у зимы много — и всё. Про себя думать было нечего, и она не думала — впервые, наверное, за всю свою жизнь.

Она думала про него. Увезут — значит, увезут от него. А он останется тут, за этим столом, без кресла, без камня в оправе, с бумагой Совета вместо устава — и всё из-за неё. Строчку он вписал из-за неё. Сняли его из-за строчки. «До окончания разбирательства» — она знала, чем у Совета кончаются разбирательства: каретой. Он теперь был в опасности, и опасность эта звалась «адептка Сол».

Ох, боги милостивые. Знала же, что всё к этому придёт. Почему не сбежала сама? Почему обязательно нужно было обрушить всё это на его голову? Что же ты за дура, Айра…

И ещё одно, по-воровски, задним числом: бумагу он подписал до того, как спросил, кто за неё отвечает. Спрашивал не чтобы узнать — чтобы все услышали, что за смотрительницу отвечает никто, а ректор больше не ректор. Его решили в столице раньше, чем он взял карандаш. Он это, поди, знал — и всё равно взял.

Тай наклонилась к ней через угол стола и шепнула — для неё одной:

— Ты на него смотришь, как на пирог, который сейчас отнимут.

Тай перевела точно, только пирог был не Тай. Отнимали его у Айры.

Ещё одна строчка — в тот список, про который никому: его сняли из-за неё.

— Марга. — Ректор повернул голову. — Гостю ещё. Он мало ест.

Марга подошла с половником и налила куратору, и куратор поблагодарил. Ректор сидел напротив и смотрел, как гость ест: это ему за столом ещё полагалось, а больше — ничего. И он делал это одно до конца, как всё, что делал. Айра смотрела на них обоих и гордилась им — глупо, не ко времени, но гордилась.

Куратор поднялся, когда доел. Аккуратно, по-гостевому, сложил бумагу, оправу оставил лежать.

— Гостья устала с дороги. — Он кивнул на Тиллу, которая доедала третью миску. — Ей бы поесть в тепле. Я её у вас оставлю до утра: у вас с дороги едят первыми. Я слышал.

— Гостей кормят. — Марга даже не подняла головы от раздачи.

— В прошлый раз я обещал вернуться и дочитать вашу академию. — Это он уже от двери, всем. — Сегодня я дочитал одну страницу. Остальные — весной.

Весной — Айра запомнила это слово, как срок. До весны у неё была зима: сделать так, чтобы его не увезли раньше, чем её.

И вышел, а ладан остался и уходил дольше, чем он сам.

* * *

На кухню Тиллу увела Айра. Не из вежливости: у Марги говорят, а ей надо было знать, как нашли, — и знать сегодня, пока карета стоит у ворот.

Тилла шла за ней, не оглядываясь, с узлом, и у кухонного порога остановилась. Скоба у кухни была, железная, у самой двери: Айра скребла о неё подошвы с первого своего дня.

Тилла скребла долго, честно, всю дорогу с себя, и Марга, не оборачиваясь от котла, поставила ей миску прежде, чем Тилла села.

Кухня была жаркая. Пахло луком, печным дымом и хлебом, лист едоков был на своём гвозде, а у печи, на самом жару, где никому не усидеть, сидел Кот и глядел на Тиллу, прикидывая, стоит ли она его времени. Арден у лохани поднял голову — он чуял, когда на него смотрят, — и опустил обратно. Посуду мыл он. Ужин он пересидел здесь, и кольцо до него не дошло: за кухонной дверью гостей не считают.

Тилла села и положила узел у двери — так, чтобы взять не глядя, как складывала его в Броде в то последнее утро. Положила обе руки на стол. На колени ей взобрался Кот.

Тилла этого не знала. Она только шевельнулась, устраиваясь, и, не глядя, опустила руку на колени — на кота, которого для неё не было, — и оставила там.

— Тепло у вас, — заметила она. — Даже на коленях.

— Печь рядом, — сказала Марга котлу.

Кот прикрыл глаза: его устраивало.

— Как нашли? — спросила Айра. С Тиллой предисловий не тратили.

— По дыму. — Тилла ела и говорила без выражения, как читают каталог. — Сарн мне печь переложил. Ну ты помнишь. Доделал наконец. Тяга стала хорошая, печь топилась каждый день, дым шёл с утра до вечера. У мёртвой сестры за перевозом дым идёт, как у живой. Соседи заметили, а соседям всегда есть кому сказать.

— Сарн? Тот, что печи кладёт?

— Он. За ивняком, чужую печь перекладывал, третью. Вернётся — а меня нет. — Она отломила хлеб. — Ему хоть печь останется. Хорошая.

— Спрашивали?

Тилла подумала — впервые за вечер.

— В тот раз три ночи допытывались про одну вещь: где лежит. Ты знаешь. В этот — ничего. Посмотрели, сверили с бумагой, посадили в карету. — Она подняла глаза. — Значит, либо им больше не надо, либо они знают, где. Я бы ставила на второе.

Айра тоже ставила на второе. Парный Знак лежал в мастерской, в коробе, под крышкой и под двумя каменными. Сторож с крышки сидел сейчас у Тиллы на коленях, и Айру это, вообще-то, не успокаивало. А Архе, человек Совета, что приезжал осенью считать, умеет слышать пары: он услышал их с ректором и увёз в столицу то, что услышал. Знают, ну да.

Ладно. Знают — и приехали не за ним. Приехали за нами. Вот и весь расклад: Парный Знак подождёт, а мы — нет.

— Это он? — Тилла качнула подбородком в сторону столовой. — Тот, который меня выводил.

— Он.

— Я думала, он забыл меня. — Она отхлебнула из кружки. — Он на меня не посмотрел. Ни разу за весь ужин. Не забыл.

Дверь открылась без стука, и вошла Тай.

С мокрой тряпкой в одной руке и с пирогом в другой. Тряпку она приложила Айре к носу, не спрашивая, пирог положила рядом.

— Ешь. Ты бледная. Он тебе что сделал?

— Ничего.

— Вот это и плохо. — Тай села, посмотрела на Тиллу и узнала: — Ты же мёртвая.

— Мёртвая, — не стала спорить Тилла. — Хлеб передай.

Тай передала хлеб. Потом посмотрела на свои ладони.

— Он его знал, — сообщила она. — Слово. Мама ему его говорила. Дважды. Я думала, я первая.

— Ты первая держала.

— Он первый отпустил. — Тай сжала ладонь. — Я держала. Я бы держала до утра. А он отпустил на пятом — я считала. — Она помолчала. — Мама мне это слово для него и дала. Оказывается, она ему сама его говорила. В лицо. И я не знаю, что она ещё ему говорила.

Айра отломила от пирога половину и подвинула Тай. Пирог был с горохом. Обруч в затылке от пирога не проходил, но становился привычнее, как всякая боль, которую покормили.

Марга гремела у котла, Арден мыл, Кот спал на чужих коленях, и Тилла держала на нём руку, не зная, на чём держит.

Утром Айра понесла фонарь обратно.

Свеча в нём сгорела за ночь до лужицы, но фонарь был Стихоплёта, и его полагалось вернуть. Двор был серый, снег скрипел, и в нише камень стоял с опущенными веками. Она поставила фонарь на место, вложила новую свечу. Огня не дала: утром не полагалось.

— Сегодня, — предупредила она его, — у нас уезжают. Двое. Проводишь?

Камень молчал: ей он молчал с лета, по чести, и держал это крепко. Если он и скажет кому слово на отъезд, то разве что этим двоим, — но ставить на это она бы не стала и медяка.

Карета стояла у ворот. Кучер уже выводил вороных из конюшни.

А от поленницы, из-за котельной, шёл стук. Мерный, с оттяжкой, по разу на полено: так колют дрова люди, которые знают, что дров надо много.

Она пошла на стук.

Ректор стоял у колоды без плаща и колол. Замахивался, как на всё: до конца, без запаса. Полено разлеталось надвое с первого раза, половинки летели в снег, он ставил следующее. Пар шёл от него, как от Тай. Рядом уже лежала горка — свежая, светлая на изломе.

Она встала в трёх шагах. Он не остановился.

— Дров на зиму мало. — Он не обернулся. — Я посчитал. Ещё вчера.

Ещё вчера — значит, знал вчера и считал не свои дни, а чужие дрова.

— Вы теперь кто?

Он поставил полено на колоду и примерился.

— Я теперь никто. Мышь при дровах, — сказал Ивар. И ударил.

Глава 9. Руки

Карету она догнала уже у ворот, а догнала бы раньше, если бы не стук за спиной. Стук шёл от колоды, полено за поленом, и уходить от него было почему-то труднее, чем от любого крика. Она всё-таки ушла. Человеку с топором свидетели, как-никак, не нужны, а смотрительнице положено видеть всё, что въезжает и выезжает. Сегодня выезжали двое, и утром она спросила камень в нише, проводит ли он их. Камень промолчал. У него это, к слову, ничего не значило.

Кучер уже сидел на козлах, прямой, как вчера, и глядел перед собой так, будто ему за это доплачивали отдельно. Вороные ждали. Карета была та самая, тёмная, без герба, дверца открыта, а перед дверцей Тилла с узлом. Узел она держала как в Броде, чтобы взять не глядя, и по порядку проверила всё, что у неё было: платок, узел, дверцу. Глядеть, впрочем, было и не на что.

— Погоди, — окликнули от поварни.

Марга шла через двор с корзиной, малой, под холстиной, и от холстины шёл пар. Она шла своим шагом, каким ходила к колодцу, и никто во дворе не сказал бы, что она торопится. Только пришла раньше, чем кучер взялся за вожжи.

— На двоих. — Корзина ушла в дверцу, мимо Тиллы, внутрь, где сидел куратор. — Он мало ест. Ты доешь.

— Доем, — согласилась Тилла.

— У меня с дороги едят первыми. — Это Марга уже дверце, для порядка. — В дорогу тоже. Правило одно, только с другого конца.

Из кареты поблагодарили: тепло, негромко, по имени, «Марга». Корзину взяли. Айра это услышала и запомнила отдельно: вежливые берут всё, что им протянут. Вчера фонарь, сегодня корзину. Это у них работа — брать, чтобы протянувший потом не отпирался.

Кот сидел на подножке кареты, тяжёлый, чёрный, с видом существа, которое ещё не решило, ехать ли ему в столицу. Тилла его не видела: поставила ногу рядом с ним и подтянулась в карету, и Кот подвинулся как раз настолько, чтобы не задели. С Советом он, как выяснилось, не ездил. Он слез, когда кучер взялся за вожжи, не торопясь, брюхом по снегу, и пошёл к мастерской. Сторожу короба, поди, хватило одного вечера на чужих коленях.