Своим именем

— Не тебе, — сообщила ей Айра. — Это казённое.

Дисциплина отвернулась к окну: чужое имущество её не занимало.

Ректор был у стола, и второй стул стоял у окна, где ему и полагалось стоять. Айра поставила ящик рядом со стулом, на пол, к стене, — так, чтобы ни он, ни она об него не спотыкались, — и села. Ректор посмотрел на ящик. Потом на неё. Он ничего не спросил, и она ничего не объяснила, и хорошо: объяснять пришлось бы, что ей хочется бывать тут каждый вечер, а такого она вслух не сказала бы и под ножом.

— Стул у окна я не убираю, — заметил он через какое-то время. — Ящик — рядом. Это разумно.

— Это на семь ступеней ближе к нише.

— Я так и понял.

В список, который никому, легло ещё одно. Она перенесла всё имущество должности к его очагу и назвала это арифметикой. Арифметика была честной: семь ступеней есть семь ступеней. Причина — нет.

Огонь в очаге горел. Окно за спиной выходило на озеро, а озеро, как всякую зиму, не замерзало. В нём стояла академия — вся, окнами, вверх ногами, — и в этой академии сейчас, ночью, горело окон меньше, чем днём. Корпус ушёл в темноту. Крыло Тени — тоже, до последнего окошка. Клинок спал: Клинок спит рано, у Клинка плац.

Архив не спал.

В озере, вверх ногами, горел весь второй этаж Архива — все окна подряд, до одного, — жёлтые, немигающие. Так не читают. Так считают, всем курсом сразу, когда для дела нужно шестеро. Днём они увидели у Тевра лицо. Похоже, этого хватило.

— Архив не спит, — доложила Айра окну.

Ректор повернулся и тоже посмотрел в озеро.

— Архив всегда не спит. — Он это сказал, как про расписание. — Не весь. Сегодня — весь.

Ох, не к добру это всё…

Глава 6. Расплести

Свечу на чёрный день она берегла с лета, а что с ней делают в чёрный день, не знала. Теперь, похоже, узнает.

Айра присела к ящику, откинула крышку и вынула свечу: целую, толстую, из тех, что горят всю ночь и не жалуются. Ректор посмотрел на свечу.

— Чёрный день?

— Я думаю, они всё-таки решили снимать кольцо с Тевра.

— Тогда да.

«Не ходите» он не сказал. Он вообще больше ничего не сказал, а это, если подумать, значило одно: он тоже считал, что туда кто-то должен пойти. И выходило, что она.

Ну да. Кто у нас смотрительница? Смотрительница у нас я. Иди, смотрительница. Смотри.

Двор лежал белый и пустой. Снег с вечера перестал, и на нём была одна цепочка следов, от мастерской к Архиву: аккуратная, шаг в шаг, будто человек очень старался идти прямо и никого не задеть. Так в академии ходил один человек, и его не было видно. Следы кончались у двери Архива, а Тевра при них не было. Выходит, Тевр уже согласился. Или согласились за него.

Второй этаж горел, все окна до одного. По свече на окно, не меньше, и Айра, поднимаясь по лестнице, прикинула, во что это Архиву обходится. Выходило дорого, а значит, дело серьёзное: за так Архив свечей не жжёт.

В читальне пахло воском, старой бумагой и мокрой шерстью. Шестьдесят человек в одной комнате пахнут как шестьдесят человек, с этим ничего не поделаешь, хоть ты их Архивом назови. Столы были сдвинуты к стенам. Посередине оставили пустое место, и вокруг пустого места сидели все: на полу, на сдвинутых столах, на подоконниках, где горели свечи. Лиск, тот самый второкурсник, который вчера при всех пообещал Тевру снять кольцо по-настоящему, сидел ближе всех к пустому месту. Верен стоял у стены с листом. Веста Ланн держала фонарь.

Ну конечно: кто держит свет, тот стоит в сторонке, и потом никто не скажет, что она не помогала. Айра эту девицу насквозь видела второй год и ни разу ничего не нашла. Вот и сейчас не нашла. Это и было подозрительно.

Фонарь у Весты был пустой: свеча в нём сгорела до лужицы, а Веста держала его всё равно, потому что ей велели держать свет.

— Ты вовремя, — обрадовался Лиск. — Нам нужен свет над кольцом.

Вот, оказывается, что делают со свечой на чёрный день: её отдают Весте.

Айра отдала, и Веста вставила свечу в фонарь, зажгла от подоконника и поблагодарила с завитком. Фонарь стал светить на пустое место посреди читальни. Айра посчитала выходы: выход был один, дверь, и это было плохо, но не хуже обычного. Потом посчитала людей, и людей было шестьдесят, что тоже было плохо.

— Где Тевр?

— Здесь, — отозвался Тевр с пустого места. Голос у него был вежливый, как всегда, и чуть выше, чем всегда. — Меня привели. За палец.

— Мы его нашли у мастерской, — объяснил Лиск. — Он там думал.

— Я ещё не додумал.

— Додумаешь, когда снимем. — Лиск это сказал просто, по-соседски. — Слушай. Нужно шестеро, чтобы кольцо не дёрнулось, пока снимают. Нас шестьдесят. Стало быть, снимем в десять раз лучше.

— В девять целых и две трети, — поправил Верен от стены. Он не поднял головы от листа: он писал. — Адептка Ланн держит свет, я записываю, мы не считаемся. И это если все тянут одинаково.

— А они одинаково?

— Нет.

— Значит, лучше, — заключил Лиск.

Айра на это ничего не ответила. С человеком, который делит шестьдесят на шесть и получает «лучше», она на улице спорить отучилась: таких сажали в яму, и они и в яме делили.

— Гурт говорил, что надо отстать, — напомнила она всё-таки. — Оно на хотении держит. Пока хочешь снять, сидит. Перестал хотеть, сошло. У Гурта так и сошло.

— Мы не хотим, — ответил Лиск. — Мы сделаем. Это другое.

Ага. Все шулера на рынке тоже не хотели, они делали. Всех били.

Шестеро сели вокруг пустого места. Кольцо сидело у Тевра на пальце, а пальца видно не было, и его искали на ощупь, вежливо, как в темноте ищут чужую руку, чтобы поздороваться.

— Дай руку.

— Даю.

— Это не рука.

— Это лицо. Рука ниже.

Руку нашли со второго раза. Шестеро взяли невидимого Тевра за пальцы, по пальцу на каждого, и пятеро из шести держали, судя по лицам, воздух. Держали старательно, один даже поправил хват. Шестой держал что-то настоящее: у него одного лицо было озабоченное.

— Кольцо, — доложил он. — Тёплое.

— Держи, — велел Лиск. — Я читаю.

Он сел напротив, закрыл глаза и положил ладонь поверх невидимой руки. Узор, вложенный в вещь, глазами не ищут, это Айра помнила с зачёта у Виерны: его читают ладонью, и где работа, там под кожей саднит. Лиск читал долго. Ладонь у него ходила над невидимой рукой медленно, кругами, будто над печью, где горячее. Губы шевелились: он называл стежки, по одному, как первокурсник буквы.

— Ллеу… нет. Не ллеу. Асио? Нет. Не знаю. Не знаю. Опять не знаю.

Архив повторял за ним шёпотом, шестьдесят ртов, и Верен у стены писал. «Не знаю» он, судя по перу, тоже записывал.

— Старый, — определил наконец Лиск и открыл глаза. — Не наш. Половину стежков по имени не знаю. Но начало есть. Саднит с краю, где стёрто.

Айра прикрыла глаза и позвала тьму — по щиколотку, на один вдох, только чтобы видеть, — и посмотрела на кольцо сквозь неё.

Кольцо было узлом. Маленьким, серым, затянутым мокрой верёвкой, как мешок: высохла и держит. Стежки шли тесно, один в другой, старые, без блеска, чужой руки. И начало у узла было с краю, там, где золото стёрлось. Лиск не соврал.

— Чисто, — признала она. Вслух, при всех: это ему полагалось.

— Я знаю. — Лиск и не повернулся. — Беру.

Он подвёл под первый стежок свою нить, тонкую, светлую, из собственной ладони: Айра видела, как она вышла из-под кожи и легла под чужой стежок петлёй. Потом он поднял ладонь, медленно, будто под рогожей спала кошка.

И нить вышла. Серая, старая, она пошла из кольца вверх, стежок за стежком, как нитка из шва, если найти правильный конец, и легла Лиску на ладонь послушно, как своя. Дальше ей полагалось идти самой: в книге так и написано, нашёл конец, не мешай.

Ну. Чисто. Обидно, а чисто. Ладно, Лиск, ты у меня в списке.

— Пошла, — выдохнул Лиск. — Теперь все. По стежку на руку. Помогаем.

— Не надо помогать, — попробовала Айра. — Она сама.

— Мы Архив. — Это Лиск ей объяснил терпеливо, как объясняют возчику, почему бумага важнее муки. — Зачарование — это наш хлеб с солью. Хольт!

— Взял, — отозвался Хольт.

Хольт был плечистый, из старших, единственный плечистый человек в Архиве, поди, за триста лет. Он сидел спиной к стене, упёршись сапогами в пол, и свой стежок взял, как дверь, которую заело: всей ладонью и с уверенностью, что дверь виновата сама.

И взяли все. Айра ещё раз посмотрела сквозь тьму, как берут, и лучше бы не смотрела. Серую нить передавали по кругу, и каждый брал её своей, тонкой, светлой, из собственной ладони, и через минуту на одной старой нити, от кольца до дальней полки, сидело шестьдесят рук. Как узелки на чётках. Красиво было, что и говорить, по-книжному красиво.

— Помогаем, — велел Лиск.

И помогли: чуть-чуть, на волос, каждый свой стежок, чтобы шла ровнее.

Она не пошла.

Айра это увидела первой, потому что одна тут глядела не глазами. На третьем стежке узел встал и затянулся, как петля, которую дёрнули. А то, чем кольцо прятало Тевра, полезло из узла по нитям вверх. Не по серой. По светлым, по их собственным, как вода по фитилю: в ладонь Лиска, из ладони под кожу, дальше к Хольту, дальше по кругу, в каждого, кто держал.

— Отпустите, — велела Айра. — Оно в вас идёт.

— Сейчас, — ответили шестьдесят человек. — Ещё стежок.

— Оно не назад идёт. Оно в вас.

— Ещё стежок. — Лиск не открыл глаз. — Уже пошло.

Тогда она сделала единственное, что умела делать с чужой работой, которая ей не нравилась. Она наклонилась к фонарю и задула свет.

— Ой, — огорчилась Веста.

Стало темно: свечи на подоконниках горели, но до середины читальни им было далеко, и середина читальни пропала совсем. Айра ждала, потому что на рынке любая работа кончается, когда гасят свет. Это первое правило, и второго нет.

— Я и так с закрытыми глазами, — сообщил Лиск из темноты. — Ещё стежок.

— Ещё стежок, — согласился Архив.

Архив тянул в темноте так же, как при свете: ладонями. Ладоням свет ни к чему. Вот тебе и свеча на чёрный день: она её задула, и никому не стало хуже.

Тьму она отпустила: вдох и так вышел длиннее положенного. Потом чиркнула кремнем, со второго раза — руки ещё не отошли с мороза, — и зажгла свечу в фонаре у Весты обратно. Веста сказала «спасибо». Дальше Айра смотрела глазами, как все, а глазами вышло вот что.

Первыми пропали лица. Не сразу, а как краска с мокрой холстины: щёки, лбы, потом волосы, потом плечи и рукава, у всех по кругу, от Лиска и дальше. А руки остались. Руки держали нить, и им было некогда пропадать. Через минуту в читальне сидело шестьдесят рук: в воздухе, ладонями вверх. И при каждой руке был кто-то, кого не было.

— Это нормально? — спросил Тевр из середины.

Он спросил спокойно: ему одному было не впервой.

Потом ушёл пол.

Хольт тянул честно, всем телом: спиной в стену, сапогами в пол. Кольцо посчитало за тянущих и стену, и пол — и спрятало их заодно с ним. Айра почуяла это ногами раньше, чем поняла глазами: под сапогами было твёрдо, а видно было снег. Двор, ночной, белый, с одной цепочкой следов, лежал под ней на глубину второго этажа. Пол стоял, только глядеть на него стало не на что. За полом пошли стены, сначала та, у которой сидел Хольт, потом остальные, потом полки с книгами, потом окна и потолок. Над головой открылось небо. С неба сыпался мелкий снег и не долетал: крыша была на месте, просто её не стало видно.

Шестьдесят рук, Верен с листом, Веста с фонарём и Айра сидели в воздухе над двором на высоте второго этажа. Снизу на них глядел туман, сонно, как на своих.

— А чего все замолчали? — спросил Тевр.

— Ещё стежок, — попросили шестьдесят рук.

Стежок был последний. Кольцо звякнуло о пол, которого не было видно.

Просто упало: круглое, жёлтое, обыкновенное. Покатилось, легло у ножки невидимого стола и стало тем, чем было до всего: золотом. И на пустом месте между шестью парами рук сидел Тевр.

Рыжеватый, веснушчатый, вежливый до подбородка. Всё, как на вчерашнем мороке, только теперь настоящее, и извинялся он теперь сам, без всякого узора. Тевр посмотрел на свои руки, повернул их так и сяк, потрогал нос.

— Нос верный, — подтвердил он. И заплакал.

— Тевр…

— Я не плачу. — Он вытер щёку рукавом, который было видно. — Я проверяю, что глаза на месте.

И тогда все закричали «ура». Весь Архив разом: получилось же. Айра «ура» слышала отлично. А вот кто кричит, не видела: нить ушла, и руки тоже пропали, им больше нечего было держать. Посреди двора, на высоте второго этажа, сидел Тевр, рядом сидел Верен с листом, с краю стояла Веста с фонарём, и вокруг них кричала «ура» пустая ночь.

— Мне на кого светить? — спросила Веста в пустоту, с завитком.

— На всех, — ответили из пустоты.

— Я не вижу, где все.

— На голос свети.

— А стена где? — спросил кто-то невидимый и тут же нашёл её, судя по звуку, лбом.

Тевр глядел на кольцо на полу. По лицу было видно: кольцо он понимал, и, похоже, понимал правильно.

— Оно раздало себя, — сообразил он. — Всем, кто тянул, досталось по невидимости. По-честному: кто участвовал, тот и получил. Как фонд.

— Как фонд, — согласились невидимые. Без восторга.

— Я верну. — Тевр потянулся к кольцу. — Я надену обратно, и оно раздаст назад. Я проверю…

— Не надо!

Это крикнули шестьдесят человек, и по тому, как «не надо» разбежалось по читальне, во все углы сразу, было ясно: Архив от его помощи разбегается. Это, к слову, было первое разумное, что Архив сделал за ночь.

Тевр убрал руку. Кольцо осталось лежать у ножки стола: жёлтое, обыкновенное, ничьё, то есть Гурта.

— Так, — начала Айра. — Все живы?

— Живы! — ответили ей отовсюду.

— Тогда по одному. Кто здесь?

— Здесь!

Легче не стало. «Здесь» раскатилось по читальне, как рассыпанные медяки: с пола, из-под столов, один раз из-за полки, куда кто-то, видно, отполз от волнения. Айра считала всегда, сама того не замечая, а тут попробовала и сбилась на втором десятке. Одно и то же «здесь» могло быть двумя, а могло одним, которое пересело.

— Верен. Лист.

— У меня записано, кто тянул. — Верен поправил очки, хотя они не съезжали. — По порядку.

— Читай. Отвечать по одному. Кто не ответит, того нет.

Верен читал по листу без выражения, и пустота отвечала.

— Хольт.

— Здесь.

— Аскель.

— Здесь. Мы себя уже пересчитали, все на месте.

— Потом посчитаете. — Это Айра. — Дальше.

С каждым «здесь» у неё под ключицей делалось чуть спокойнее. Голос — это тоже человек, если умеешь считать, а она умела.

— Лиск.

Пустота на это промолчала.

— Лиск!

— Здесь, — ответили снизу, от самого кольца. Голос был усталый и довольный. — Снялось же.

Возразить было нечего: кольцо лежало на полу, а Тевр сидел рядом с ним, видимый целиком, до веснушек.

— Шестьдесят, — подвёл Верен. — Все. В башне спят ещё двадцать: эти не тянули. — Он подумал. — Только спали они в Архиве, а Архива теперь не видно. Значит, и их, я думаю, тоже. Всего восемьдесят.

— В ночлежках так и считают: кто стоит — человек, кто лежит — мебель. — Айра пожала плечами. — А мебель пропадает вместе с домом. Спросим утром.

Айра пошла туда, где было окно.

Окна не было. Было озеро, прямо перед ней, за снегом двора. И в озере, вверх ногами, стоял Архив. Весь: второй этаж, окно за окном, жёлтые, немигающие, как час назад. Озеро, видно, на такое не покупалось: башня стояла, где стояла, и вода показывала её, как показывала триста лет. Вода тут никому не подыгрывала.

Ладно. В озере есть, во дворе нет. Спрошу у ректора, какой из двух зачтёт Совет: тот, что в воде, или тот, которого нет. Ему положено знать.

Свеча на чёрный день сгорела до половины. Половину она оставила в фонаре у Весты: чёрный день, по всему, ещё не кончился.

Дверь она нашла на ощупь. Ручка была там же, где всегда, и лестница под ногами тоже. Снаружи, со двора, дверь висела в тумане одна: без стены, чуть приоткрытая. Дверь никто не тянул, вот ей ничего и не досталось. Из-за двери кто-то невидимый спросил у кого-то невидимого, где лампа.

* * *

Ректор стоял у окна, где и стоял, когда она уходила. Похоже, он так и не садился.

Она села на свой стул. Стул стоял у окна, ящик стоял рядом, а свечи в ящике не было: свеча догорала в Архиве, у Весты в фонаре, и это было как-то особенно обидно. Руки у неё замёрзли ещё во дворе, и она спрятала их в рукава. Не от него, от себя: перед начальством сидят пресно, а пресно с трясущимися пальцами не выходит.

— Архива нет, — доложила она.

— В озере есть. — Он не обернулся. — Я смотрел всю ночь. Все окна.

— А во дворе нет.

— Во дворе нет, я выходил. Там дверь. — Он подумал. — Одна. Я её открыл и закрыл. Мне сказали «спасибо». И Ольдер там. Стоит поодаль и держится за свои ключи обеими руками. По-моему, он им молится.

Вот, собственно, и весь доклад: в озере есть, во дворе нет, дверь говорит «спасибо», Ольдер молится ключам. Айра всё-таки доложила по порядку, как положено смотрительнице: шестьдесят тянули, двадцать спали, кольцо на полу, Тевр на крыльце, которого нет, Лиск доволен: снялось же.

— Тевр виден, — прибавила она. — Плачет. Говорит, что проверяет глаза.

— Он приходил ко мне. В пять утра. — Ректор это выговорил, как расписание. — Спросил, можно ли ему вернуть Архиву видимость. Я сказал, что нельзя: кольцо один раз уже раздало не то, о чём его просили, и второй раз просить его никто не станет. Он спросил, кому можно. Я сказал, что никому. Он ушёл думать.

— Он додумает.

— Я знаю. Поэтому я велел Отту не подпускать его к Архиву с кольцом. Отт спросил, как он узнает, где Архив.

Айра на это ничего не ответила. Ответа тут не было ни у кого, а у Отта, надо думать, был список.

За окном светало. Вода в озере из чёрной делалась серой, и в серой воде, вверх ногами, стоял Архив, как стоял: окно за окном, и свечи в окнах ещё горели, жёлтые, усталые.

— Что теперь? — Это она спросила не как смотрительница. Как человек, у которого за ночь пропала целая башня вместе с людьми, а на ощупь всё на месте.

— Теперь Архив есть. — Он повернулся наконец. — На ощупь, в озере и по списку. Для Совета этого довольно: Совет в озеро не смотрит и на ощупь не проверяет. Совет смотрит в лист. В листе Архив — восемьдесят человек, и если кто-нибудь приедет их считать, он насчитает восемьдесят голосов. Это совпадает.

— А лица?

— Лица Совет не интересовали никогда.

Ну да, её три года по лицу никто не считал, и ничего, жива.

— Значит, ничего не случилось.

— Случилось. — Он это сказал без выражения, и без выражения это звучало страшнее. — Восемьдесят человек больше не могут выйти из ворот. Знак у них на шее никуда не делся: дерево его услышит и задышит, как на всех. Стража спросит имя, невидимый ответит, и старший увидит перед собой пустую дорогу с голосом. Морок дерево не видит, потому морок и сходит с рук. А это оно видит. В листе запишут одно слово: «не совпадает». За такими и приезжает карета.

— Стало быть, Архив из ворот не ходит.

— Как и вы. — Он помолчал. — Вас таких теперь восемьдесят один.

Ну, хоть не одна. Спасибо, Архив. Век не забуду.

— Отту я скажу отмечать Архив по голосам, — продолжал он. — Виерна спросит. Я скажу: невидимые сдают наравне. Она скажет, что так и думала и что теперь ей будет труднее ставить «приемлемо».

— Почему?

— Она ставит его, глядя в глаза. Глаз теперь нет.

Айра посмотрела на озеро, на свечи в окнах Архива, на пустой ящик у ног. Ящик был казённый, и в нём чего-то не хватало, как в кошеле, из которого вынули последний медяк: вроде и не деньги, а рука тянется проверить.

Он подошёл к столу, выдвинул ящик и вынул свечу. Свою: белую, гладкую, из тех, что ректорам выдают по счёту. И положил ей в ящик, туда, где лежала та.

— На случай следующего чёрного дня.

— У смотрительницы должна быть своя.

— У смотрительницы есть ректор. — Он уже отходил к столу и на неё не глядел. — Ректор отвечает за смотрительницу. Это в уставе.

— Верен говорит, там нет такого.

— Значит, допишу.

— Тогда и я допишу. Карандашом, рядом. Что смотрительница отвечает за ректора.

— Это неразумно.

— Это бухгалтерия. Чтобы поровну.

Он не ответил, и у него это значило, что запись принята. На большее её не хватило. От этой строчки, которой в уставе нет, стало тепло и неловко разом, как бывает, когда за тебя заплатили, а ты не просила и отдать нечем.

Она посмотрела на свечу в ящике. Свеча была лучше её свечи, и с этим тоже надо было что-то делать, но не сегодня.

Начальство, ну да. Она весь разговор звала его про себя начальством — для порядка, как зовут казённым то, что боятся назвать своим. Список того, о чём никому, толстел от такого вранья на глазах.

Дверь открылась без стука: стучала Тай только в те двери, за которыми могла оказаться Марга.

Она была с мороза и с корзиной. Корзина была пустая, большая, под холстиной, а над плечами у Тай дрожал воздух, как над углями, и пахло от неё капустой, тестом и морозом. Дисциплина на подоконнике подняла голову: корзину она уважала.

— Господин ректор. — Тай поставила корзину у двери. — Дисциплина нарушена. Не у нас. У них.

— Слушаю.

— Я понесла пироги, потому что Ним считает ложки, на Архив просят восемьдесят ложек, а ложек у неё семьдесят девять, а Марга у котла, а пироги на морозе стынут за сто шагов, я проверяла, а я грею, ну я и понесла, горячие, а они стоят в снегу, все четверо, руки по швам, и на пирог не глядят, я помахала — ноль, вчера глядели, а тут ноль, а потом из тумана карета, та самая, и никто не сказал «имя», старший лист даже не поднял, дерево дышало, я видела, а люди нет, а стояли они, как у нас на плацу стоят, когда Брек…

— Тай.

— Что?

— Стой. — Айра это сказала, как Гурт говорит Ягоде. — Ты всё разом высыпала, а мне надо по одному. С начала. Куда пошла?

Тай набрала воздуху, и жар над плечами у неё дрогнул.

— К стойкам. С пирогами от Марги, как всякое утро.

— Что увидела?

— Серые стоят не на дороге. В снегу, все четверо, в ряд, лицом к туману. На меня не глядят. На пироги не глядят. — Обида была самая настоящая. — Вчера глядели.

— Дальше.

— Дальше из тумана приехала карета. Та самая, без герба. И проехала между стойками шагом. «Имя» никто не сказал, старший лист не поднял. Дерево на неё дышало, я видела, а люди — нет.

— Они сошли с дороги до кареты?

— До. — Вот это Тай выложила с торжеством: тут она считала. — Сначала сошли, потом приехало. Они знали, кто едет. Как у нас на плацу знают, что Брек идёт: никто его не видит, а все вдруг вспомнили про дела.

Ректор ответил не сразу. Он смотрел на корзину у двери, и Айра видела, что он это уже посчитал: стража, снег, «имя», которого не спросили.

— Перед кем стража Совета сходит с дороги, я знаю, — проговорил он. — Таких людей в Совете один.

И тут Знак у неё под воротом замёрз.

Остывать он умел, это она помнила: в первую осень, во дворе, при человеке с ямочками у рта, который улыбался ей, как любимой племяннице, и пах ладаном, как прибранная комната, Знак остыл. Теперь он не остыл, а замёрз: разом, тонкой иглой под ключицу.

Тихо. Я поняла. Он к нам.

— С ладаном, — сообразила Тай. Лицо у неё стало такое, какое бывало на плацу перед самым бегом. — Который матушке моей почтение передавал.

— Куратор Дейрус, — подтвердил ректор. — Он будет к вечеру, если дорога не решит иначе. Гостей кормят, адептка Ру.

— Я и говорю. — Тай подняла пустую корзину и повесила на локоть. — Пироги ему будут. Холодные.

Глава 7. Незримые

Марга кормила тех, кого не видела, так же, как всех: не спрашивая.

Столовая с утра гремела, как ей положено, и пахло в ней тем же, чем всегда, — луком, хлебом, мокрой шерстью, — только стол Архива стоял пустой. Пустой и занятый: над ним поднимались ложки, сами, по одной, и хлеб с доски уходил ломтями в никуда. Марга стояла на раздаче с черпаком и наливала в миски, которые сами подъезжали к ней по столу, как по льду.

— Спасибо, — отозвалась пустота над первой миской.

— На здоровье. — Марга налила вторую. — Ты кто?

— Лиск.

— Лиск. — Она это запомнила, как запоминала едоков: спиной и навсегда. — Так вот ты какой. Ещё одна мышь с голосом. Ешь.

Айра села за стол Тени, и Тай села рядом с корзиной, которую так и не отдала: пустая корзина при ней была теперь как ящик при Айре, на всякий случай. Тень глядела на стол Архива с уважением. Там ели, и ели много.

— Кто ест у моей двери, тот мой, — сообщила Марга черпаку. — Видно его или нет, это не моя забота. Моя забота, чтобы миска вернулась.

Миски возвращались, и Айра это отметила первой. Вчера ночью Архив снял с Тевра кольцо, невидимость разошлась на всех, кто тянул, и заодно на башню, а есть им от этого хотелось так же. С воровской точки зрения стол Архива был теперь лучшим столом на свете: восемьдесят ртов и ни одного лица. С точки зрения Марги он был как все: съел — верни.