Мастер. Великое наречение.

Веста вышла к калитке с Дарьей, попросила сразу прислать весть после встречи. Ника стояла возле них, сунув руки под мышки. Она устала и мерзла, но уходить в дом, пока подвода еще во дворе, не хотела.

Возница тронул лошадь. Ника осталась у калитки, придерживая Весту за локоть, и смотрела, как увозят футляр с их клеймом. В рубахе лежало ее письмо, между складками — птица. Ярко развернет, увидит и поймет, что она ждет.

Фонарь привезут ему тоже. Ника старалась представить, где Ярко поставит его: у двери или возле постели. Снаружи ведь уже были княжеские огни.

Но их Фонарь отгонял зверей. От стражника у двери он бы не помог — люди свободно проходили под его светом. Ярко это знал.

Зачем же он попросил привезти его поскорее?

Глава 2

Я попробовал подвинуть скамью к окну и едва удержался на ногах. Скамья была привинчена к полу. Крепеж я проглядел: взялся здоровой рукой, потянул, затем по привычке подхватил второй. Пришлось сесть там, где сидел, и переждать, прижав локоть к боку.

В нашем фургоне я привык к закрепленной мебели. Здесь же меня раздражала даже скамья, поставленная далеко от окна. Снаружи ходили люди. При каждом голосе я прислушивался: вдруг вернулись Мирон с Остеем.

Когда в дверях наконец показался хранитель, я поднялся слишком резко. Мирон шагнул ко мне, придерживая локтем сверток. Стражник потянулся его забрать, но хранитель прижал вещи к боку.

— Князь приказал пропустить. Я сам отдам.

Он положил сверток на скамью. Стражник остался у двери; за его спиной виднелось плечо второго. Я проводил взглядом Миронову руку, пока он развязывал узел, и только тогда спросил про Весту.

— Жива. У пекарей она, с Никой. Нога болит, ладони ободрала. Дарья за ней смотрит.

Я сел и на несколько мгновений перестал следить за рассказом. Веста жива, успел ее вытолкнуть. Последний раз я подталкивал ее в спину, пока она выбиралась из колеи. Потом попытался подняться сам, рука подломилась, и рядом с головой появился сапог.

Мирон замолчал и сел рядом. Его колено коснулось моего; я кивнул, чтобы продолжал.

— Одежду тебе собрали. Хлеб, сыр. Остей сейчас у князя. Фонарь внизу, Ладко пошел за людьми, чтобы поднять.

В свертке лежали чистая рубаха и чулки. Когда Мирон поднял рубаху, между складками показался листок. За ним выскользнула бумажная птица. Хранитель успел подхватить ее у самого края скамьи и поставил возле меня.

— Ника диктовала, Дарья записала. Прочти.

Про Весту в письме было почти то же, что я уже услышал. Еще Ника сообщала, что Шпулька дома, ключи у нее и меня очень ждут. Внизу девочка сама вывела свое имя. Первую букву написала крупно, остальные едва поместились. Рядом стояло «жду».

Я провел пальцем под этим словом. Ника старательно выводила каждую букву, где-то дважды обвела линию, к концу сильнее нажала на перо. Наверное, проверяла, сумею ли я разобрать. Разобрал, девочка. Еще как разобрал.

Пришлось отвести письмо подальше и несколько раз моргнуть. Мирон занялся узелком с едой, разломил хлеб, подвинул мне сыр. Я взял кусок, чтобы он перестал на меня смотреть. Есть пока не хотелось.

— Скажи, как их довезли. Веста сама идти могла?

Мирон рассказал про тележку, про Дарью, которая устроила ей больную ногу на скамье. Веста пыталась подняться еще у ворот, но нога подвернулась. Теперь ходила понемногу, с помощью. Однако к Глебу выйти сумела и поговорила с ним так, что тот уехал довольно быстро.

— Глеб? — переспросил я. — Он у пекарей что делал?

Хранитель потер большим пальцем белый ожог на правой руке. Потом придвинулся ближе, хотя стражник все равно слышал наш разговор.

— За фургоном приезжал. С возчиками. Говорил, что домашних перевозят к тебе по уговору.

Я так стиснул хлеб, что корка хрустнула. Ах ты, сволочь. Меня запер, теперь за Никой послал. Девочка ведь могла поверить: Глеб знакомый, взрослые люди рядом, все объясняют, что так и нужно.

— Они открывали дом?

— Нет. Ника спросила, что ты велел передать. Он ответить толком не сумел. Тогда она ключи спрятала и позвала Весту. Мишку за Семеном послала.

Сметку уже подвели к оглоблям. Работник пекарни принес ремень, потому что Глеб уверенно ссылался на княжеское распоряжение. Ника стояла у двери одна, пока не вышли остальные. Мирон рассказал, как Веста, опираясь на Дарью, потребовала объяснить, когда именно я согласился переезжать. Возчики тоже видели, как меня увезли. Семен забрал хомут, отвел лошадь, и Глебу пришлось уехать без фургона. Пришедший позже городской служитель расспросил возчиков.

Я положил остаток хлеба на ткань. Перед глазами стояла Ника на ступеньке, с ключами под курткой. Всего несколько часов назад она подавала мне сумку. Я сказал, что скоро вернусь, и пошел смотреть на княжеское железо.

Ну что, Роман Ильич, насмотрелся? Теперь девочке пришлось самой разбираться со взрослыми мужчинами, а Веста ковыляла к воротам двора с ободранными ладонями.

— За ними кто-нибудь присматривает?

— У пекарни городской стражник. Илья с Радимом тоже приходили. Мастерскую закрыли, хозяина предупредили. Фонарь Илья упаковал. Ника ему части к двери выносила, внутрь никого не пустила.

Я кивнул и осторожно расправил загнувшийся клюв бумажной птицы. Руки тряслись, и тонкую складку удалось поправить только со второго раза. Боривой еще ответит мне за эту поездку Глеба. Сейчас требовалось передать домой то, что я действительно мог обещать.

— Скажи Весте: согласия на переезд я никому не давал. Ника все сделала правильно. Ключи пусть держит при себе. И поблагодари Семена с Дарьей.

Мирон достал бумагу и принадлежности для письма. Наклоняться было больно, поэтому он придерживал дощечку передо мной. Писал я здоровой рукой, останавливаясь после каждой строчки.

Одежду получил. Хлеб тоже. Птицу сберегу. Сегодня останусь здесь. Весту просил беречь ногу, Нику — слушаться Дарью. Хотел добавить «скоро вернусь», поднес перо и задержал над бумагой. Она ведь потом станет спрашивать у каждого, кто войдет в калитку, сколько еще ждать. В конце написал, что передам весть с Мироном.

Письмо подсыхало на дощечке, когда Ладко привел работников с футляром. Мужчины поставили его у скамьи. На крышке виднелось знакомое дверное клеймо, ремни Илья затянул крепко. Ладко проверил пряжку, затем оглядел мою грязную рубаху.

— Лекарь велел к вечеру показаться. Позвать?

— Позови. И воды бы умыться.

Он вышел. Я проследил, как стражник посторонился, пропуская его. Днем Ладко стоял у люка с кожухом в руках. Знал он, что будет дальше? Вспомнить выражение его лица я теперь не мог. Тогда я смотрел на решетку, за которой оттаскивали Мирона.

Работник принес таз, плеснул в него кружку воды из ведра и пошел дальше. У двери пришлось пропустить женщину с мисками. Она достала их из деревянной решетки у стены, сняв удерживающую планку. Края двух гнезд вытерлись до светлого дерева. После ужина миски придется вернуть туда, иначе на поворотах посуду побьют.

Мирон придерживал таз, пока я отмывал лицо. Грязь засохла у виска и за ухом. Больной рукой до здорового плеча я дотянуться не смог и наконец отдал ему мокрую тряпицу.

— Помоги уж. Сам только рубаху намочу.

Он сделал все молча. Хорошо, что утешать не стал: я, пожалуй, нагрубил бы. Чистую рубаху натянули вдвоем. Письмо Ники я завернул в чулки, птицу прикрыл лоскутом из упаковки Фонаря. Все оставил на скамье возле стены.

Лекарь пришел следом за Ладко. Попробовал, как двигаются пальцы, осмотрел плечо и поправил полотно, на котором лежало предплечье.

— Ничего не поднимай, парень. И под доски больше не лезь.

Я открыл рот, чтобы ответить на этого «парня», но удержался. Для лекаря я выглядел молодым дурнем с разбитым плечом. Сдвинуть привинченную лавку я ведь успел попробовать.

— За столом сидеть можно?

— Если сидеть. Рука начнет сильнее болеть — заканчивай.

Он подозвал Ладко и сменил ему грязную повязку. Кожа возле пальцев была содрана; чистую ткань велели беречь от смазки. Завязать ее одной рукой мастер так и не сумел, пришлось лекарю помочь.

Когда они закончили, появился Остей. Через порог он переступил осторожно, опираясь о косяк. Днем его ударило поднимаемой лестницей, и ногу он все еще берег.

— Князь разрешил вам остаться на проверку, — сказал он Мирону, затем повернулся ко мне. — Место на земле дадут. Ладко поможет. Караул будет рядом.

— А домой он меня отпустить не собирается?

Остей помолчал. За дверью переступил стражник, звякнуло железо.

— Велин добивается встречи с тобой. Мы к князю еще вернемся.

Я посмотрел на футляр. Отказаться от осмотра хотелось сразу, грубо, чтобы Боривой услышал с другого конца своего двора. Пусть хоть сам под настил лезет. Однако Мирону с Остеем уже позволили остаться возле меня, и поводом для этого была работа. Завтра такой повод тоже пригодится.

Починю крепость — князь может еще крепче за меня взяться. Эту возможность я тоже видел. Пока можно было ограничиться снятой деталью, записать ее состояние и вместе с хранителями проверить то, за что я сумею отвечать. Никакого обещания наладить весь двор я давать не собирался.

— Сегодня посмотрю зажим, — сказал я. — Снять размеры сможем. О дальнейшей работе поговорим, когда меня выпустят.

Остей кивнул и повторил это при Ладко, затем остался наверху для разговора с князем. Мирон убрал мой ответ для Ники в сумку. Работники подхватили футляр, и я поднялся вслед за ними.

В проходе пахло вареной крупой и смазкой. Ведра у стены стояли в низких деревянных обручах, одно еще было пристегнуто ремнем. Я пропустил рабочего с полной миской. Он прижал ее к груди и отвел глаза, когда узнал меня.

За перилами темнели колеса. Двор стоял на ровном месте за развилкой; под ободьями лежали башмаки, волов отвели. Несколько животных я различил возле кормушек. Конюх оттаскивал от прохода связку ремней и ругался на того, кто бросил их под ноги. Сзади, у кузницы, еще стучали.

Спускаться пришлось медленно. Ладко шел впереди, Мирон — за мной. Внизу я взялся за стойку и переждал, пока перестанет тянуть к шее. Подвода хранителей стояла неподалеку, возница уже повернул ко мне голову. Я сделал в его сторону всего шаг.

Стражник сошел со своего места и встал поперек дороги.

— К столу, мастер.

Мирон остановился рядом. У колеса крепости появился второй дружинник. Он смотрел на хранителя, держа ладонь на поясе. До подводы оставалось совсем немного; я даже видел, как возница придерживает вожжи большим пальцем. Если бы сейчас пошел дальше, хватали бы уже нас обоих.

Я повернулся к футляру. Стражник отошел на несколько шагов, оставшись между нами и дорогой. Второй вернулся к лестнице. Теперь хотя бы ясно было, где здесь можно ходить.

Ладко открыл крышку. Илья проложил тканью железные части, источник обернул отдельно. Я подсунул здоровую ладонь под край основания, но тут же оставил его в покое. Чтобы поставить ровно, требовалось держать с двух сторон.

— Скажи, куда, — произнес Ладко.

Он подозвал работника. Пока тот доставал основание, я смотрел на перевязанную кисть мастера и наконец спросил:

— Ты знал, что меня здесь оставят?

Ладко выпрямился. Работник замер с основанием в руках, и я показал ему на широкую доску, которую принесли под сборку. Мастер дождался, пока тяжесть опустят.

— Меня зажим показать послали.

— Я о другом спрашиваю.

— До того, как князь велел гостей проводить, мне ничего не говорили.

Он ответил тихо и больше на меня не смотрел. Я не знал, верить ли ему. Сказать он мог что угодно, а проверить пока было нечем. Позже разберемся. Сейчас он собирался ставить опору поверх загнувшегося края подкладки, и я попросил сначала расправить ткань.

Мирон достал мерник. Под узкой пластинкой над шкалой двигался темный язычок; хранитель вернул ползунок к исходной риске и посмотрел на княжеский Фонарь над перилами.

— Объясни теперь, зачем свой так спешил получить. Здесь после остановки все обошли. Граница известна.

Я показал на крепость. Княжеский Фонарь стоял на ее опорах, которые предстояло разбирать и двигать. После каждой такой пробы хранителям придется снова обходить двор.

— Свое изделие я знаю, — закончил я. — Соберем на земле, отметим круг. Можем разбирать их опоры, а этот останется на месте. Стол, двое возле него и подставка поместятся.

Мирон оглядел площадку. Затем подошел к княжескому основанию, настроил мерник и пошел от лестницы, указывая работнику, где втыкать колышки. Свет доставал гораздо дальше. За последней отметкой были видны колея и трава, однако защиту хранитель там уже не подтверждал.

Для нашего Фонаря выбрали место дальше, чтобы его круг целиком уместился за княжескими метками. Тогда проверить его можно будет отдельно. Между площадками оставался открытый проход; Мирон предупредил караульного, где сопровождать работников.

Собирали у сходней, на княжеской стороне. Работник придерживал опору, Ладко затягивал крепеж. К нижнему винту ему пришлось подводить ключ сбоку. В следующих изделиях мы с Ильей этот винт перенесли, а свое я оставил как было. Хотелось забрать ключ и закончить самому. Уже протянул руку, поймал Миронов взгляд и опустил ее на колено.

Ладко закрепил источник. Я коснулся основания: знакомые связи нареченных частей сохранились. Окончательно судить о защите предстояло по мернику.

Лампу заправили и зажгли. Работники обвязали стойку, чтобы при переноске ее не качнуло, подняли доску за концы и понесли под охраной. Мирон пошел следом.

Я остался у сходней. Собранный Фонарь мы уже переносили; после этого всегда выравнивали основание и проверяли защиту. Ладко подложил под доску тонкий обрезок, закрепил. Мирон дождался, пока он закончит, настроил мерник и обошел круг.

На ближней стороне он проверил промежуток до княжеской границы. Наш круг обозначили дощечками, чтобы отличать от соседних колышков. После второго обхода Мирон позвал меня.

Через открытый промежуток я прошел вместе со стражником. Он сопроводил меня до стола, потом отошел к стороне, обращенной к дороге. Фонарь ему ничуть не мешал. Когда я поднял глаза, дружинник поправлял пояс и наблюдал за нашей подводой.

Тут я впервые по-настоящему обрадовался, что Ника осталась у пекарей. Боривой мог устроить для нее хоть отдельную комнату. Со двора ее бы тоже не выпустили. Дома она сейчас, наверное, сидит возле Весты и проверяет, не пора ли снова идти к калитке. Пусть лучше сердится, что я задержался.

Стол поставили внутри отметок, оставив место под пробную опору. Скамью нашли выше прежней. Работник еще поправлял ее, когда с лестницы крикнули, что кончилась вода. Он попросил Ладко отпустить его хотя бы на один ход к бочке.

— Иди, — сказал мастер. — Только того, кто зажим понесет, сюда пришли. Одному тяжело будет.

В фургоне Хорвана я к удобствам привык слишком быстро. Сейчас рад был бы умыться самому и сесть за свой стол, где Ника оставляла рядом дощечку с буквами. Здесь даже работника для переноски приходилось делить с кухней.

Лампу предстояло гасить через два часа после зажигания. Пока она горела, я попросил принести зажим, который Ладко показывал перед нашим проходом к внутреннему люку.

— И прокладки от него. Пока ничего не чистить.

— Принесут. Инструмент какой нужен?

Я назвал линейку, тонкую пластинку для зазора и ключ. Свою сумку спрашивать было бесполезно: ее после захвата мне так и не вернули. Ладко сходил за собственным коробом и поставил его на скамью. Перо с бумагой одолжил Мирон.

Работники принесли зажим вдвоем. Это была толстая железная скоба, которой опору стягивали с брусом. Внутрь подкладывали дерево, чтобы подогнать посадку. Когда двор поворачивал, соседние опоры смещались, часть веса переходила на этот узел. После последней замены его начинало зажимать.

Я попросил положить железо так, как оно стояло на крепости. Ладко разложил прокладки. На одной дерево смяло у края, в середине еще сохранялись следы обработки. Возле отверстия в скобе блестела узкая натертая полоска. Я обозначил положение частей на листе, прежде чем просить вынуть болт.

Работник придерживал железо, Ладко снимал крепеж, я рисовал и подписывал размеры. Шайбы сложили по порядку, прокладки — отдельно. Теперь можно было проследить, как скобу притягивали к брусу.

— Перед последним поворотом что меняли?

— Зажим. Старый ослаб, подтягивали его. Потом решили новый сделать. С ним еще три раза подгоняли.

Я попросил начать с первой подгонки. Ладко показал, откуда убрали дерево, где подложили снизу. По толщине отвечал уже неуверенно: часть прокладок смяло, некоторые заменили. Помощник собирал узел вместе с ним, и при последней затяжке мог перевернуть одну дощечку.

Я оставил возле нее пустое место на рисунке. Утром спросим человека, который ставил. Если запишу догадку сейчас, потом сам приму ее за измеренный размер.

Ладко достал из короба старый деревянный клин и покрутил в здоровой руке.

— Раньше проще было понять. Вес снял, выправил, подогнал. А теперь после замены тут держит, рядом заедает. Опять лезь.

— Раньше — до наречений?

— Семь лет уже, — сказал Ладко. — Сперва обрадовался: железо крепче, тяжесть такую возим. А чинить возьмешься... Вот здесь я старую посадку возвращал. Подогнал, затянул. Потом все снимать пришлось.

Для меня нареченные вещи существовали с первого дня здесь. Ладко уже был мастером, когда о них только заговорили. Я посмотрел на затертую рукоять его ключа: с таким он мог работать еще до всех этих перемен.

Он положил клин в короб. Мы повернули скобу ребром, приложили линейку. С одной стороны остался просвет. Я попросил развернуть железо к свету, начал объяснять, как проверить посадку на отдельном брусе, и осекся на полуслове.

Стражник у дороги зевнул и сменил опорную ногу. Рука у него лежала возле меча. Пока я возился со скобой, он успел съесть что-то из небольшого мешочка и теперь ждал, когда нас можно будет загнать обратно.

Опять увлекся. Еще немного — начну обещать, к какому дню все соберем. Я выпрямился, положил перо и попросил Мирона посмотреть на просвет. Пусть тоже увидит, что мы нашли. Потом записал только положение скобы и то, чем проверяли.

— Править? — спросил Ладко.

— Пока оставь. Завтра посмотрим, как в таком виде садится на брус. Сначала без груза, потом понемногу нагрузим. Будем знать, сколько положили. До настоящей опоры еще рано.

На подставке проверим посадку и найдем, где начинает заедать при сдвиге. Поведение целого двора придется испытывать отдельно, с его весом и соседними опорами. Эту оговорку я записал. Ладко прочел через плечо и попросил оставить ему размеры.

Я пообещал копию. Ладко тихо поблагодарил и принялся складывать инструмент в короб. На него кричать уже не хотелось. Однако о разговоре с хранителями я с ним советоваться пока не собирался.

Из крепости понесли ужин. Работники усаживались возле сходней, оставляя свободным проход для воды. Один подвинул ногой свою миску, когда мимо протащили связку дерева. У ближайшего колышка устроился молодой парень, но старший окликнул его и велел пересесть ближе к лестнице. Парень сначала посмотрел на ярко освещенную землю возле себя, затем все-таки подвинулся.

Мирон сходил проверить дальнюю отметку. Вернувшись, подал мне воду и остаток хлеба.

Есть теперь хотелось сильно. Я доел хлеб с сыром и попросил еще воды. Пока мы ждали, Ладко убрал со стола лишний инструмент.

Когда истекли два часа, Ладко погасил фитиль. Стекло сохранило свет, Мирон повторил настройку и обошел площадку. На дальней стороне он задержался возле колеи, затем вернулся по другому краю. Все наши отметки остались на месте. Стол и место для подставки помещались внутри с запасом.

Я попросил прибрать мелкие части в короб, сохранив порядок. Работники еще укладывали прокладки, когда у сходней появился Боривой. Он шел быстро, по дороге остановил человека с ведром и что-то спросил про волов. Потом пересек промежуток между площадками и подошел к столу.

Кафтан на нем был тот же, с пятнами смазки на рукавах. Князь взял скобу, повернул к свету. Я невольно отодвинулся: днем он так же стоял рядом у люка, а потом велел поднять сходни.

— Что успели? — спросил он.

Обыкновенный вопрос. С таким выражением лица меня в прежней жизни спрашивали, когда закончим ремонт и можно ли пускать оборудование. Только уйти с той работы я мог сам. Здесь за спиной князя стоял вооруженный человек, а дома девочка ждала хотя бы письма.

— Меня когда отпустишь?

Боривой положил скобу на стол. Мирон подошел ближе.

— Сначала скажи, что с двором. Я вижу, место вы устроили.

— Место устроили. Снятый зажим осмотрели. На службу я к тебе не поступал.

Он несколько мгновений смотрел мне в лицо. Я выдержал его взгляд, хотя здоровой рукой уже нащупал край скамьи. Сидеть было неудобно, встать — еще хуже. Боривой перевел глаза на бумагу и спросил, когда двор сможет двигаться с общей защитой.

Я развернул рисунок. На нем была одна скоба, размеры и два пустых места, которые мы собирались заполнить утром. Князь прочел подписи, потрогал смятый край прокладки.

— Сколько дней?

— Для всего двора срока пока нет. Завтра проверим это соединение на подставке. Сначала выясним, где его зажимает.

Он предложил проверить сразу на месте. Людей с нужной части настила выведут. Я показал на крепость: поднимать там придется часть постройки, вместе с водой, запасами, кузницей. Под настоящую опору я полезу, когда буду знать, что собираюсь менять и как ее разгрузят. Сейчас у нас для этого не хватало даже обмеров.

Боривой слушал внимательно. На вопрос, какие опоры поднимали при последней подгонке, ответил раньше Ладко. Затем указал на пустую строку.

— Этот размер завтра получишь?

— Попробуем. Помощника Ладко надо спросить, как он ставил прокладку. Если начнем с догадки, все переделывать будем.

— Людей дам. Инструмент привезут, какой понадобится.

От этих слов захотелось опрокинуть его скобу на землю. Все у него приготовлено: люди, инструмент, место для верстака. Моего согласия так и не спросил. Я прижал ладонь к столу и заговорил медленно, чтобы голос оставался ровным.

— К пекарям больше никого не посылай. Ни за фургоном, ни за домашними.

— Им приготовили место рядом с тобой.

— Ника сегодня одна перед твоими возчиками стояла. Веста с больной ногой к ней вышла. Я Глебу отказал еще до осмотра, ты это знаешь.

Боривой посмотрел на Мирона. Хранитель стоял возле моего плеча и молчал. Ладко отодвинулся от стола.

— Фургон у пекарей, — произнес князь.

— Там и останется. Повтори это своим людям.

Он подозвал человека от сходней и велел передать, что фургон пока оставляют в городе. Это «пока» я услышал и повернулся к хранителю.

— Мирон, передай Весте мой ответ еще раз, — попросил я. — При всех передай.

Хранитель кивнул. Боривой вернулся к рисунку, однако теперь держал его в руках и на стол больше ничего не переставлял. Он спросил про помощников, с которыми я собирал Фонари.

— Илья и Радим в мастерской, — ответил я. — Кто к ним ездил?

— Им передали, что работа будет здесь. Отказались. Свои заказы у них, твоего согласия нет.

Я опустил глаза, чтобы князь не заметил, насколько мне стало легче. Молодцы. Обоих сейчас хотелось обнять. Радим только устроил верстак так, чтобы работать поврежденной рукой. Илья строил свои планы, выбирал, за что браться дальше. Притащить их сюда вслед за мной Боривой не сумел.

— Верно ответили, — сказал я. — Я их никуда не отправлял.

— Найду других. Кузнецов в городе хватает.

Хорошего кузнеца он найдет, плотника тоже. Только новым людям придется показать образец, объяснить, что мы уже переделывали, проверить их пробные части. Илья знал мои требования, Радим сам замечал отклонения в новых опорах. С другими мастерами все это предстояло пройти заново.

Князь предложил привезти записи. Я показал на Ладко. Вот мастер рядом, скоба перед нами, а нам все равно приходится спрашивать, что затягивали первым и какую прокладку переворачивали. На рисунке таких подробностей нет.

Боривой повернулся к нему:

— Подставку к утру приготовишь?

Ладко сказал, что подходящую найдут и подгонят. Про весь двор обещать ничего не стал. Я молча отодвинул перо: расписывать князю, сколько пользы он получит от моей мастерской, больше не хотелось.

По лестнице спускался Остей. Он ставил на каждую ступень обе ноги, придерживался за поручень. За ним шел распорядитель с несколькими листами. Увидев хранителя, я подался вперед. Все это время ждал, что он вернется и скажет: можно идти. Судя по тому, как Остей остановился возле стола, до этого было далеко.

Он передал, что Велин собирает свидетельства. Его люди расспрашивают тех, кто был у ворот, записывают, как мы пришли на осмотр и как хранителей вытолкали к сходням. Весту и возчиков у пекарни тоже выслушали. Теперь Велин требует личной встречи со мной при своих людях.