Беспредел

Пепельная так и осталась сидеть на жопе с раскрытым от удивления ртом и прижимая одной рукой сумку к себе, а другой — прикрывая свою промежность. А над поляной еще долго раздавались восторженные вопли Ляны: «Долбит, долбит, долбит…»

Пока Намя — пепельная и Ляна — угольная отвлеклись, рыжая Саяна, не упустив момент, начала быстренько вылавливать из супа самые крупные и самые вкусные грибы и тихонько их поедать, давясь и тяжело дыша от того, что они были еще немного сырыми и твердыми, и еще очень и очень горячими. Но ее это не останавливало.

***

Я прошел поле и зашел в лес. Ноги шли ходко. Только жарко очень! Поле, кстати, оказалось просто травой. Зеленая такая, колосится. Думал, молодая пшеница, но нет, нихрена! Просто трава. Местами островки из белых и желтых цветов. Мелкие такие, россыпью. Нюхал — не пахнут ничем. И почему такое огромное поле никто не обрабатывает? Можно же, допустим, хлеб выращивать? Или крупу какую? Странные тут положняки.

В лесу было получше. Тень, да и солнце уже стало садиться. Еще чуть-чуть, и начнет темнеть. А у меня нет ничего, чтобы хотя бы костер разжечь. И жрать опять охота. Может, ягоды какие поискать? Грибы. Лес же! Должно быть хоть что-то! Прошелся, и правда нашел куст. На нем бусины такие красные, ягодки.

Сорвал одну, повертел в пальцах. На вид — как смородина, только чуть вытянутая, будто капля крови. Рисковать не хотелось, но голод в животе уже скручивал потроха в тугой узел, требуя хоть какой-то подпитки.

Раздавил ягодку — внутри густой, почти прозрачный сок. Пахнет странно, чем-то вроде мяты и горчицы. Лизнул — горько и кисло. Не рискнул жрать. Выплюнул, вытер пальцы о трусы и пошел дальше, стараясь не терять направление от дороги.

А лес здесь был какой-то неправильный. Деревья стояли ровными рядами, будто кто-то рассаживал их по линейке, но при этом стволы перекручены, как канаты. Ни птичьего гомона, ни привычного стрекота сверчков. Тишина такая, что в ушах звенит!

Вечереть уже начало. Солнце опустилось ниже и, коснувшись верхушек деревьев, плавно стало залазить за их кроны. Сквозь густую листву пробивались последние косые лучи, расчерчивая траву длинными золотистыми полосами.

Впереди показался просвет. Я прибавил шагу, надеясь выйти хоть к какой-нибудь дороге или хотя бы на открытое место, где не так давила эта странная лесная пустота.

Вышел на небольшую поляну и замер. Посреди травы, прямо на земле, раскинулась огромная грибница, почти полностью покрывшая поляну. Сотни грибов торчали из земли кольцами, и их коричневые шляпки маячили из травы, куда бы я ни глядел. А рядом — кострище. Не свежее, конечно, но камни уложены аккуратно, по кругу.

Значит, я тут не первый. Ну, оно и неудивительно. Город-то рядом! Видимо, какие-то путники останавливались, чтобы, допустим, переночевать. Но… А зачем ночевать в лесу, если тот же город рядом? Доезжай до города и ночуй там. Или, если ты собрался ехать из города, то почему не отправиться утром?

Я опустился на корточки, потрогал камни. Холодные. И зола уже давно остыла и слежалась. Плохо, если бы были угольки, то можно было бы раздуть огонь и развести костер.

Солнце окончательно спряталось за верхушки, лес сразу налился густыми синими сумерками. Стало зябко. Я огляделся. Надо было искать место для ночлега, пока совсем не стемнело. Заметил между двумя толстыми соснами небольшое углубление, прикрытое лапником. Сойдет!

Только сначала пожрать бы чего… Сорвал гриб, повертел в руках — шляпка скользкая, холодная, с каким-то странным сизым отливом. Вроде бы масленок, а вроде и нечисть какая-то лесная. В животе снова предательски заурчало, требуя хоть какой-то дани.

Плюнув на осторожность, я смахнул с него налипшую грязь и, не дожидаясь, пока проснется голос разума, откусил кусок. Вкус оказался неожиданным — терпким, отдающим прелой листвой и почему-то железом. Сглотнул, чувствуя, как по пищеводу разливается странное, почти электрическое тепло.

Лес вокруг вдруг перестал быть просто набором деревьев. Тени удлинились, обретая плотность, а тишина, до этого казавшаяся пустой, наполнилась едва уловимым гулом, словно земля под ногами работала, как огромный, зарытый вглубь механизм. Я вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на свои руки: вены под кожей пульсировали неестественно ярко, в такт этому новому, странному ритму.

Голод сразу отступил, но на смену ему пришло нечто куда более опасное — ясное, почти болезненное понимание того, что у меня отравление. Только это было не то отравление, от которого выворачивает наизнанку. Другое. Я бы сказал, сильно другое!

Мир вокруг начал расслаиваться, как старая, пересохшая краска на заборе. Я видел не просто кору сосен, а движение соков внутри них — медленное, тягучее, похожее на густую смолу. Каждый мой вдох давался с трудом: воздух стал плотным, почти осязаемым, до отказа пропитанным запахом трав и деревьев.

Я попытался сделать шаг, но нога отозвалась не привычной тяжестью, а странной легкостью, будто я ступал не по лесной подстилке, а по натянутой струне. В ушах зазвенело — тонко, на грани ультразвука. Этот гул, исходящий из недр земли, теперь резонировал прямо в моих зубах.

Обернувшись, я увидел, как за моей спиной, там, где я только что стоял, воздух подрагивает, оставляя после меня призрачный, полупрозрачный след. Мои собственные движения казались мне чужими, запаздывающими на долю секунды, и в то же время я был быстрее себя самого. Я делал шаг и оказывался впереди себя, а мое тело едва поспевало за мной.

Я снова посмотрел на гриб, оставшийся в моей руке. Теперь он выглядел иначе: шляпка пульсировала, сжимаясь и разжимаясь, словно крошечное, больное сердце. В центре ее, там, где я откусил кусок, проступила темная, почти черная капля жидкости, которая не стекала вниз, а медленно впитывалась обратно в мякоть.

Я сел на землю и схватился руками за голову. Бляха муха, вот это вштырило… Я хотел закричать, но вместо звука из горла вырвался лишь сухой шелест, похожий на треск сухих веток. Лес вокруг зашевелился, резонируя с моим немым криком. Деревья, казалось, подались вперед, их ветви-пальцы тянулись ко мне, словно я стал для них единственным источником света в этой сгущающейся тьме. Я понял: я больше не гость в этом лесу. Я стал его частью, его новым механизмом. Его винтиком. Или, млядь, шпунтиком…

Потом все вокруг стало прежним. Раз — и ничего! Словно кто-то очень добрый и сильный взял и своей огромной могущественной рукой смахнул с меня весь морок, что терзал меня мгновения назад. Я поднялся на ноги. В голове было ясно, в теле тепло, а на душе спокойно. Кажется, отпустило. Я вышвырнул этот гребаный гриб в кусты. Ну нахрен! В жизни больше не буду даже прикасаться к этой заразе!

Солнце уже совсем село, и стало темно. На лес опустилась черная непроглядная тьма. А еще стало холодно. Я выдохнул, и из моего рта вырвалось облако пара. А я только в трусах! Спустя еще несколько минут я уже не мог сидеть спокойно. Зубы начали выбивать чечетку. Ни о каком сне и речи быть не могло, и я решил как можно интенсивнее размять свои мышцы, чтобы хоть немного согреться!

Я начал приседать, стараясь двигаться как можно быстрее, чтобы разогнать застывающую кровь. С каждым движением суставы неприятно похрустывали, а ледяной воздух, врывающийся в легкие, обжигал горло, словно я наелся льда. Моя шкура покрылась гусиной кожей, став похожей на грубую наждачную бумагу.

Вскоре я перешел на бег на месте, высоко поднимая колени. В полной темноте это было рискованно: стоило оступиться, как я тут же влетал в колючие заросли кустов или спотыкался о выступающие корни деревьев. Но боль от царапин была ничем по сравнению с тем пронизывающим ознобом, который пробирал меня до самых костей.

Пока бегал по лесу как дурачок, на небо выползла луна. Сразу стало светлее, и тени деревьев вытянулись, словно пытаясь дотянуться до неба. В воздухе повисла тишина, нарушаемая только шорохом листьев под ногами и редкими вздохами каких-то ночных птиц. Казалось, что весь лес затаил дыхание, наблюдая за моими идиотскими мероприятиями. Но я продолжал бегать!

В какой-то момент я остановился, тяжело дыша. Кажется, я согрелся. Но ситуация была двоякая: мне было жарко от физических нагрузок, и от этого по моей спине тек пот. И этот же, сука, пот остывал гораздо быстрее, чем мое тело, и я ощущал, как ледяные потеки лились по моей спине. Они стекали от затылка, продолжали течь по лопаткам и дальше сбегали вниз по спине и, промочив мои трусы, мокрыми и холодными ручейками сбегали по заднице. Бррр…

Я поёжился и, сорвав пучок сухой травы и приспустив трусы, начал оттирать свою спину и сраку от ледяного пота.

— Здравствуй, путник!

— Чего, млядь?

— Здравствуй, путник! — повторил мне голос. И голос этот был женский.

Я обернулся и застыл на месте. Это была определенно женщина. Вот только вид ее меня немного смущал: среди ночного леса, прямо посреди поляны стояла высокая стройная баба с длинными черными волосами, которые спадали ей на лицо, практически полностью его закрывая. А еще эта баба была одета в длинное белое платье. В свете белой луны это выглядело очень зловеще и… и очень знакомо! Я отшвырнул травяную мочалку, которой секунду назад тер сраку, и поправил трусы.

— Самара Морган?!

Фигура в белом не шелохнулась. Она лишь чуть склонила голову набок, издав при этом отчетливый сухой хруст, будто кто-то ломал сухие ветки.

— Я не Самара, — прошелестело в ответ.

Женщина медленно подняла руку. Длинные, неестественно бледные пальцы потянулись к лицу, чтобы откинуть пряди волос. Я затаил дыхание, ожидая увидеть либо гниющий череп, либо пустые глазницы, либо — что было бы совсем уж некстати — лицо моей бывшей.

— Мое имя Фелисия. Если ты конечно хочешь знать!

Она наконец справилась со своими волосами, и мне явилась довольно-таки симпатичная мордаха взрослой женщины примерно так лет тридцати. Правда, в свете белой луны оно казалось уж слишком мертвецки бледным.

Женщина сделала шаг в мою сторону, и тут я увидел, что она передвигается, едва касаясь земли.

— Не бойся, — её голос прозвучал странно, словно шелест сухой листвы под порывом ветра, лишенный привычных человеческих интонаций. — В этом лесу тени всегда ищут того, кто готов их выслушать.

Она остановилась в паре шагов от меня, и я почувствовал, как воздух вокруг мгновенно остыл, превращаясь в густой ледяной кисель. Вблизи её глаза оказались не просто темными — они напоминали два глубоких колодца, в которых тонули отблески звезд. Фелисия не дышала. Ее грудная клетка оставалась неподвижной, а платье, сотканное из белого савана, не колыхалось, несмотря на ночной бриз.

Я хотел отступить, но ноги словно приросли к корням старого дуба. Она протянула руку — тонкую, почти прозрачную, с длинными пальцами, на которых отчетливо проступали синие вены.

— Ты пришел сюда, в эту тихую обитель, — прошептала она. — Но готов ли ты узнать, почему луна сегодня светит так ярко, что даже мертвые не могут найти покоя в своих могилах?

Она сделала еще одно движение, и пространство вокруг нас исказилось. На мгновение я увидел, как на ее лице растянулась улыбка. Нет, это была не улыбка! Оскал! Ужасный звериный оскал, с пастью полной длинных и острых зубов.

— Твою мать! — я заорал что есть мочи и хорошенько лягнув ее ногой, рванул бегом через лес.

Ветки хлестали по лицу, словно плети, но я не чувствовал боли — только ледяной ужас, сковывающий мои яйца. За спиной не было слышно топота, лишь странный, воющий свист, будто кто-то с трудом втягивал воздух через разорванное горло. Я не оглядывался. Знал: если посмотрю назад, ноги сами собой подкосятся, и тогда мне гарантированная хана!

Лес вокруг стремительно менялся. Привычные сосны превращались в скрюченные черные силуэты, напоминающие согнутые пальцы утопленников, а земля под ногами стала вязкой, как остывающий дёготь. Но мне это только казалось. Я был в этом уверен! Морок, наведённый на меня, призванный напугать, лишить сил, отобрать волю! Отбросив от себя эти мысли, я пер через лес, словно разъярённый бизон!

В какой-то момент мне показалось, что она настигает меня, и я оглянулся. Лишь на миг! Но этого хватило, чтобы я, зацепившись за какую-то ветку или корень, потерял равновесие и растянулся пузом на земле. Перекатившись на манер заправского десантника, я снова взлетел на ноги и побежал. Только после нескольких минут бега я понял, что на мне больше нет трусов. Потерял!

Впереди забрезжил просвет. Я выскочил на какую-то поляну. Небо над поляной окрасилось в белые тона от света луны, а воздух наполнился гулом, от которого заложило уши. Я вылетел на открытое пространство и тут же замер, едва не впечатавшись в невидимую преграду.

Она стояла там. Прямо передо мной! Она не бежала, не преследовала — она просто была там, словно всегда ждала меня в этой точке. Её человеческий облик окончательно поплыл. Кожа ссохлась, обнажая под собой натянутые, как канаты, мышцы, а нижняя часть лица превратилась в огромную округлую пасть на манер какой-то миноги.

— Видишь, мы снова вместе! — прошелестело у меня прямо в голове, хотя её пасть даже не шевельнулась.

— Ну же, иди ко мне!

Она сделала шаг, и пространство вокруг снова дрогнуло, сжимаясь в тугую петлю. Пути назад больше не было — лес за моей спиной просто исчез, оставив меня наедине с этой тварью посреди пустоты.

Мляяяядь!

Только сейчас я заметил, что в моей руке до сих пор зажата отвертка. Я не обронил и не потерял её. Этот инструмент был направлен жалом прямо в живот той самой бабы!

Она стояла передо мной, тяжело дыша и сверкая черными глазами, готовая броситься в атаку. Её лицо исказилось от ярости, а руки тянулись ко мне. Я почувствовал, как сердце начинает колотиться быстрее. Она протяжно завыла, делая шаг вперёд.

Я замер, не зная, как реагировать. Моя рука сильнее сжала рукоять отвертки.

Она сделала ещё один шаг, и я почувствовал, как напряжение в воздухе стало невыносимым. Я крепче сжал отвертку, готовый защищаться, если это потребуется.

Затем я сделал то, чего не ожидал от себя сам! Я прыгнул ей навстречу и с силой загнал жало отвертки ей в брюхо. Затем я резко выдернул инструмент из податливых потрохов и с ходу ударил ею мадам в горло. Еще и еще!

Густая красная кровь хлестала из ее ран, заливала мое лицо, грудь, живот, я рычал и бил, а она ревела как раненый зверь и хлестала меня своими лапами, а я все бил бил и бил! Вдруг она остановилась, замерла. Её взгляд потух, и она опустила лапы. Я сделал еще несколько ударов и отступил назад. Тело твари безвольной куклой шлепнулось на землю.

Я выдохнул с облегчением и сплюнул красно-черную жижу. Видимо наглотался этой гадости, пока кромсал эту тварь. Напряжение немного спало, и я почувствовал, как пот стекает по спине.

— Вот же тварь… — прошептал я, опуская отвертку.

Я стоял молча, глядя на труп. Я не знал, что думать, но чувствовал, что внутри меня что-то изменилось. Здесь, в этом мире, я впервые убил живое существо. Разумное существо! Убил, защищая свою жизнь. Это было правильно. Но… А вдруг теперь я преступник и теперь я буду в розыске?

Может, как-то спрятать труп?

Я сел на землю и почесал тыковку. Принцип «нету тела — нету дела» может и тут работать? Закопать ее хорошенько в чаще, авось и не найдут!

А если будут искать с собаками? Или что у них тут с нюхом хорошим? Вон, драконы те, например, что в упряжи были. Может у них нюх похлеще собачьего! Тогда сто процентов найдут!

Вдруг ее кто-то хватится, типа: «Дяденька страж, мама ушла на променад погулять среди ночи в лесу, авось повстречает какого-нибудь голого мужика и разок-другой выскочит за него замуж, пока рассвет не наступил и он не увидел ее на свету! Сбежит еще…» И они тогда: «План-перехват!» С собаками, на драконах как попрут искать эту мадаму…

Тьфу, сплюнул. Дурное сидит и дурное думает. Да мне и копать-то нечем! Из всего имущества у меня осталась отвертка и, сука, тот самый треклятый желудь, который до сих пор был зажат в моей левой ладони!

Вышвырнуть его, что ли?.. Ну вот на хрена он мне нужен?! Таскаю его, как полоумный!

Не зная, что и делать с этим желудем, выкопал пальцем небольшую ямку и, сунув его в землю, хорошенько присыпал.

— Вот тебе земля, вот тебе лес — расти большой, не будь… липой! — Причем ударение поставил на букву «о».

Ну а с трупом что делать? Сиди, не сиди, а тело, собственно, главная улика, никуда не денется!

Пока сидел и ломал голову, ситуация разрешилась как-то сама собой: труп неожиданно зашипел, забулькал и, испустив пар, растворился в воздухе. На земле осталось только ее перемазанное кровью и грязью платье и больше ничего!

Я замер, не веря своим глазам. Только что передо мной было мертвое тело, и вот оно исчезло, оставив после себя лишь полностью испачканную кровью одежду.

В воздухе повисла странная тишина, нарушаемая лишь уханьем какой-то ночной птицы. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Снова ночь вернула свои права, и мне стало холодно. Только теперь я вообще без трусов!

Я огляделся и, не увидев никого и ничего опасного поблизости, потянулся и поднял с земли платье. К моему удивлению, эта вещица была полностью сухой. Внезапно мне пришла в голову одна, наверное, самая рациональная и одновременно самая странная идея в моей жизни! Я натянул на себя этот предмет женского гардероба и, почувствовав, что мне стало гораздо теплее, пошел через лес в поисках той самой дороги, с которой я спетлял. Оставаться в лесу после таких событий мне больше нихрена не хотелось!

Побродив по лесу и вконец заблудившись, я все-таки вышел на огонек! Это был небольшой костер в лесу на поляне у опушки, вокруг которого сидели трое. Подойдя ближе, чтобы получше разглядеть, кто же там расположился, я будто уперся в какую-то преграду. Однако плотность этого невидимого барьера была невелика, да и вообще, она периодически исчезала, и мне без проблем удалось проникнуть через этот странный барьер.

Теперь я смог лучше разглядеть ночных любителей костра. Три какие-то кошкодевки сидели у огня и о чем-то оживленно разговаривали. Одна была мелкая и рыжая, вторая — крупная и с серой шерстью, а немного поодаль от них сидела третья. Она была среднего роста, и у нее были коротко стриженные черные волосы.

Слева от девок, ближе к дороге, стояла на привязи какая-то нереально худющая коняка. Это бедное животное было запряжено в деревянную телегу и просто стояло, прикрыв глаза, и вообще не обращало на меня никакого внимания.

Я осторожно подошел ближе, стараясь не шуметь и не привлекать внимания. Кошкодевки продолжали оживленно беседовать, до сих пор не замечая моего присутствия. А еще они жрали из железного котелка, тарахтя деревянными ложками, что-то настолько ароматное, что у меня от этого запаха начало сводить живот.

В принципе, можно было подойти, представиться и, так сказать, попроситься к костру. Но я не спешил. Кто знает? Может это людоедки какие! Нападут еще как та дура в лесу. Я сел на траву неподалеку, чтобы не нарушать их разговор. И послушал. А говорили эти ушастые о очень странных вещах:

— …Суп какой вкусный, — промурлыкала серая, с силой выскребая ложкой остатки похлебки со дна котелка. — В прошлый раз, правда, грибы были покрупнее. А сейчас как-то средненько…

Рыжая, та, что была помельче, смущенно улыбнулась, немного обнажив острые клыки:

— Не знаю. Такие же вроде бы, как и всегда. Зато как удобно! В ротик сразу несколько помещается! — она сунула ложку в рот и начала жевать. — Жаль, бухлишка с собой не прихватили. Сейчас бы как дали копоти!

— Да ну тебя, — отмахнулась серая, облизав ложку. — И хорошо, что не взяли! Перепились бы, как всегда. А вдруг та самая вампирша пожалует? И хана нам тут. А я не хочу, чтобы меня спящую… — она фыркнула по-кошачьи и поёжилась.

— Так барьер же есть! — рыжая дожевала гриб и, спрятав ложку за пазуху, разлеглась на траве, подставив задницу к костру. — Хорошо, тепленько…

— А вдруг она такая сильная, что ей барьеры нипочем? — серая, тщательно облизав ложку, спрятала ее в свою сумку, что была у нее на ремне через плечо, и, как-то с особой нежностью прижав эту сумку к себе, откинулась на спину. Сладко потянувшись, эта девка вытянула свои длинные и гладкие ноги поближе к огню. — Можно и полежать. Утро скоро…

— А мы тогда ей Ляну отдадим! Пусть ее терзает. Тем более у нее уже есть опыт. А мы смоемся! — рыжая заржала, как коняка, и неожиданно для меня распахнула свою коротенькую замызганную блузку, обнажив довольно крупные мясистые сиськи размера так пятого! Затем она потянулась, подняв руки к голове, вываливая свое округлое добро еще больше. — Пусть мои девочки погреются…

— Кстати, — серая тоже сняла свою рубашку и придвинулась ближе к костру. В бликах пламени мне предстали такие же немаленькие дойки этой девахи. — А скажи, Ляна-лизяна, а у тебя было чего с той ведьмой?! А-то говорят… всякое! — серая захихикала, словно мышь запищала.

— Ага, говорят-говорят! А еще говорят, что и не раз было! Это она так скидки за кристаллы выбивала! Или тебе просто нравится, извращенка?! — рыжая вперила свои яркие зеленые зенки в девку с черными волосами.

— Точно нравится! — серая ткнула в черную пальцем. — Ни разу не слышала, чтобы ведьмы скидок давали! Извращенка! — серая хихикнула, а затем они с рыжей заржали хором.

Черная, которую называли Ляной, вскочила на ноги и затопала ногами:

— Нет! Не было ничего! Врут все…

Затем она села назад на поваленное бревно, на котором до этого сидела.

— А что мне делать… Это к вам коты ходят! Чуть ли не очередь…

— Завидно, поди?! — серая изогнула бровь и еще больше выпятила свои сиськи. — Это потому, что у тебя грудь маленькая!

— И репутация хреновая! — подначила рыжая.

— Ага, — согласилась с ней серая. — Какой кот к тебе придет после того, как ты с ведьмой была?!

— Никакой! — добавила рыжая.

И эти две дуры снова начали ржать, как лошади. А на черную было жалко смотреть. Она съежилась и, закрыв лицо ладонями, походу ревела.

Ляна всхлипнула, и этот звук, тонкий и звонкий, на мгновение перекрыл их торжествующий хохот. Серая и рыжая переглянулись, их веселье стало каким-то одержимым, неприятным, но останавливаться они не собирались.

Рыжая стала на четвереньки и, выгнув спину, демонстративно развела руками свои булки. — Давай, котик! Всё, что ты хочешь! Только денежки положи!

Дальше рыжая изобразила движения, словно ее и правда дерет какой-то мужик. Даже истомно стонать начала.

Эти две дуры снова разоржались.

— Слышь, — серая пнула носком край бревна, на котором сидела Ляна, — ты хоть скажи, каково это? С ведьмой-то? Говорят, они не как коты, у них кровь холодная, как у змеи.

— Заткнись, — глухо отозвалась Ляна, не убирая рук от лица. — Вы ничего не знаете. Вы только и можете, что языками чесать, пока вас самих не припечет. И грудь у меня не маленькая!

Она попыталась выставить свою грудь на показ выгнув спину, но там действительно было практически плоско. Смутившись Ляна снова села и опустила голову.

Серая хмыкнула, задирая ноги вверх и подставляя свою, как я заметил из-под короткой юбки, голую задницу к теплу.

— Припечет? — она вызывающе рассмеялась. — Да нас-то чего? Мы девки честные, пришел кот, заплатил — получи всё, что душе угодно! Это ты у нас теперь «особенная». Гляди, Ляна-лизяна, как бы тебя после ведьмы на костер не отправили, когда все узнают, какими делами ты там с ней занималась!

Ляна резко вскинула голову. Ее ярко-синие глаза сейчас блестели от ярости. Она медленно поднялась, отряхивая подол юбки, и в ее движениях вдруг проступило что-то пугающее, чуждое той забитой девчонке, которой она в моих глазах была минуту назад.

— А вы не бойтесь за меня, — прошептала она, и голос ее был низким, злым. — Вы продолжайте принимать своих котов. Только смотрите, чтобы в следующий раз, они не пришли за вами… и совсем не для того, чтобы мурлыкать. Или вы забыли о том, как часто добавляете валериану в их вино, чтобы они теряли голову и сорили деньгами?! Честные они…

Рыжая и серая, услышав слова Ляны, мгновенно прекратили ржать. Затем они как по команде, разом вскочили на ноги и, зашипев как змеи и оскалив клыки, потихоньку двинули в сторону черной.