Беспредел

А — жрать?! Не желудь же мне грызть! Надо или поискать, или попросить. Денег-то у меня нет никаких. Порылся по карманам: нет. Есть все-таки денежка! Пятьсот рублей одной купюрой. Наши, деревянные. Может, и тут такие в ходу? Чем черти не шутят?! Пошел искать продуктовый.

Пока искал продуктовую лавку, заметил, что местные аборигены на меня оборачиваются. Поглядывают как-то искоса. А как я их взгляд ловлю, так отворачиваются и шаг прибавляют. Избегают, как чумного! Может, я тут каким-то неведомым чертом переродился?

Посмотреть бы, да зеркала нет! Ощупал себя: голова, руки, ноги, живот, жопа, грудь. Вроде человек. Все на месте. Только худой какой-то. Прям дохлый. Перед смертью помню, с пузцом был. А теперь снова как молодой кипарис! Одежда висит, как на тремпеле. Размеров на пять я сдулся. Ну, хотя бы моя! Джинсы, футболка и куртка. На ногах — конверсы или кеды. Кому как. Потертые, но еще вполне себе целые.

Кстати, о зеркале! Вот я дубина… Вдоль улицы витрины магазинов же со стеклами! Подошел к ближайшему. Какой-то магазин с барахлом. Одежда, башмаки, шапки, перчатки, расчёски, ленты и тесьма, пуговицы, нитки, иголки, галстуки, шарфы, сумки, кошельки и прочие вещи. Все висит на витрине. Стало быть, галантерея и одежда. Но это мне сейчас ни к чему. Главное, витрина большая и стекло немного отражает!

Подошел вплотную к витрине, присмотрелся: ну да, это я! Человек. Такой, как и при прошлой жизни. Средний рост. Черная шевелюра, нос, уши, глаза. Всё мое, родное! Только моложе лет так на двадцать!

Моя любимая футболка с принтом «Metallica». Черная и с серебренными буквами. Синие джинсы. Бежевая куртка из дермантина. Ну, какая есть. И чего, собственно, прохожим так пялиться на меня?!

Почесал морду. Ну а почему нет?! Только сейчас дошло! Выгляжу я по сравнению с местными и правда очень странно! Эти все в платьях да костюмах а-ля Англия — 17 век. Или Франция. На головах платки или косынки. У некоторых вообще ничего. В смысле — голова не покрыта. На ногах сапоги или сандалии. Платья с передниками. Кружева. Мужики с накидками. Кажется, у нескольких видел оружие на поясах. Меч или сабля. На головах, в основном, береты. В перчатках кожаных. Точно средневековье какое-то!

Но это единицы. В смысле — красиво одеты! В основном все в рубищах из грубой ткани. На ногах — просто тряпки замотаны. Некоторые вообще босые. Ходят, бродят — в лавки заглядывают. Авоськи в руках плетеные. Из лыка или коры. Один тип вообще в одних трусах или шортах бродит. Баба на земле сидит. На ней будто грязная серая простыня замотана. Рогатая сама. Девка одна — тоже в простыне. Под ней ничего. Просвещается всё. Кстати, эта ушастая. Стоит, чего-то в авоське перебирает. Разный люд. А девка очень даже ничего! Стройная, симпатичная. Будто прямиком из аниме! Экзотика.

Ну, как говорится, хотеть не вредно! Хороша милаша, да не наша. Чего мне сейчас действительно надо, так это жрать, пить и в перспективе найти какое-нибудь жилье. Ночевать на улице мне как-то не улыбается. Может быть холодно, может пойти дождь, меня могут в конце концов прихватить местные менты. Или стража. Не знаю, чего у них тут. Объясни потом попробуй, откуда я взялся! В любом случае ни один из вышеперечисленных вариантов мне не подходит.

Но сперва — жрать! Нашел и зашел в какую-то лавку с продуктами. Благо была недалеко. Хлеб, мясо, молоко, мед, фрукты. Яблоки и какие-то сливы. Яблок и слив мне и подавно не надо. Молоко — ни о чем. Мед, скорее всего, дорого! Мясо надо готовить. Оставался хлеб! И просто, и сытно, и готовить не надо. А запить можно и водой. Годится!

За прилавком мужик с кошачьими ушами. Такой кошко-скуф. Достаточно здоровый и тучный. Морда как у алкаша. На пол-лба широкий шрам. Стоял и внимательно меня изучал. Подозрительно так смотрел. Но сказать ничего не сказал. Видимо, этика или принцип: «Похер, кто ты и какой ты, покупай и уматывай к чертям». Такое мне даже нравится!

Я ему:

— Здравствуйте, я вот хлебушка хочу!

Он мне:

— Два медных давай.

И снова косо смотрит. Даже принюхался ко мне.

Я ему пятисотку:

— Нету медных. Есть только это!

Взял, посмотрел и даже понюхал. И назад мне вернул. А на морде застыло выражение такого нескрываемого презрения, что слова были не нужны.

Хлеба мне так и не дали. Я вышел на улицу, где шумели прохожие. Почесал макушку. И что делать? Выходит, у меня нет денег. Пятисотка не зашла. Ему какие-то медные подавай. А где взять?

Взгляд упал на мою куртку. Придумал ее продать. Или обменять на тот же хлеб. Может, кому и сгодится! А я как-нибудь переживу. В принципе, не холодно. Вон, эти вокруг в простынях ходят и не кашляют!

Снял куртку и пошел продавать. Только сейчас до меня дошло, что тот продавец меня понимал, а я его! Стало быть, язык местной публики такой же, как и мой. А это упрощало многое!

Я зашагал по узкой, мощеной камнем улочке. Вокруг царила суета: люди, коты и черти спешили по своим делам, некоторые не обращали на меня никакого внимания. Хотя многие пялились. Моя современная куртка — с молниями и карманами — выглядела здесь как инопланетный артефакт. Да и джинсы с кедами.

Я подошел к первому попавшемуся торговцу, который раскладывал на прилавке связки сушеной рыбы и какие-то грибы. Довольно-таки пожилой рогатый черт. Он смерил меня подозрительным взглядом, но, увидев в моих руках куртку, заметно оживился. Я протянул ему вещь, чувствуя, что сделка может и получится.

— Слушай, — сказал я, стараясь говорить уверенно, — вещь добротная. Непромокаемая, с подкладкой. Отдам за… десять медяков! — закинул я удочку. Куртка была на самом деле откровенной дешевкой, да еще и достаточно затасканная, и пять буханок хлеба за нее мне показались вполне годной альтернативой. Даже очень!

Торговец потрогал ткань подкладки, потертый дермантин самой куртки, щелкнул «молнией» и отпрянул, испуганно глядя на меня. Видимо, звук застежки показался ему уж слишком чуждым. Но жадность взяла верх. Он порылся под прилавком и выложил передо мной стопку медных монет.

— Семь, — буркнул он, выхватывая куртку из моих рук.

— Десять!

— Восемь! — его глаза горели азартом перед диковинкой.

— Идет!

Я схватил деньги, чувствуя, как внутри все сжимается от голода. Сделка состоялась. И плевать на две монеты, что я проторговал! Я мигом побежал в продуктовый за хлебом.

Сидя на холодном камне и уминая булку слегка черствого серого хлеба, я наблюдал за толпой. Язык — это ключ. Раз я понимаю их, значит, я не пропаду. Где я и как я здесь оказался, мне уже объяснили. Пусть и невероятно, но хоть какая-то версия. Но вот только что мне делать дальше?

Вопросы роились в голове, но голод был сильнее любопытства. Я доел последнюю крошку и поднялся. Теперь, когда желудок был полон, пришло время разобраться с тем, что это за место. Я поправил футболку, вдохнул полной грудью и шагнул в гущу толпы. Если я смог продать куртку, значит, смогу и понять, как здесь заработать.

Этот мир вокруг определенно был чужим, но теперь, когда я был сыт и в кармане еще остались монеты, он мне казался очень даже привлекательным! Просто появились новые задачи, которые мне предстояло решить.

Только сейчас вспомнил, что в карманах куртки, которую я продал, остались мои пятьсот рублей, отвертка, изолента и тот самый желудь, доставшийся мне от дуба, с которого я свалился в этот мир!

Хрен бы с деньгами, которые здесь не котируются, изоленты тоже полмотка, да желудь тот — такое себе имущество, а вот отвертку реально жалко! Это вещь. Подорвался и побежал назад к тому рогатому продавцу рыбы и грибов, который у меня и купил куртку.

Я бежал напролом. В ушах свистел ветер, а в груди молотило сердце. Для кого-то это просто кусок закаленной стали с пластиковой ручкой, но для меня — это, возможно, единственный инструмент, при помощи которого я смогу здесь заработать на жизнь! Если в этом мире существуют хоть какие-то устройства или механизмы, или электросети, я пойму, как это работает, то смогу их как минимум починять. А если справлюсь — значит, смогу себя прокормить!

Наконец показался знакомый прилавок. Рогатый торговец, лениво перебирая чешуйчатые тушки, уже примерял мою куртку. Она сидела на нем нелепо, топорщась на плечах, но он довольно скалился, похлопывая по карманам.

— Эй! — крикнул я, задыхаясь. — Стой!

Он обернулся, его вертикальные зрачки сузились. Я не стал тратить время на вежливость. И если мне придется вырвать эту куртку из его когтистых рук, я это сделаю. Ведь отвертка — это не просто вещь. Это мой инструмент, моя надежда. И я не собирался оставлять её в чужих, пусть даже и когтистых руках!

Рогатый торговец замер, его длинные пальцы застыли на молнии моей куртки. Он окинул меня оценивающим взглядом, в котором читалось не столько удивление, сколько ленивое раздражение.

— Чего орешь, пришелец? — прохрипел он, и из его рта потянуло добрым таким запахом спиртного. Видимо, уже успел принять. Может, обмыл покупку моей куртки.

— Там мои вещи! В карманах. Я забыл забрать!

Рогатый поморщился:

— Сделка завершена, чужак. Куртка теперь моя, как и всё, что в ней лежит. Таков закон рынка!

Я остановился в паре шагов от прилавка, тяжело дыша. В груди начала закипать ярость, смешанная с отчаянием. Я понимал: если я сейчас отступлю, если позволю этому черту оставить себе мой единственный шанс на жизнь, я пропал.

— Мне не нужна куртка, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Оставь её себе. Но в правом кармане лежит железка. Она бесполезна для тебя, ты даже не поймешь, что ей делать. Но для меня это важная вещь!

Торговец прищурился. Он медленно сунул руку в карман и вытащил мою отвертку. Она выглядела до смешного чужеродно в его когтистой лапе — обычная отвертка с потертой синей ручкой. Он повертел её, понюхал, а затем с пренебрежением хмыкнул.

— Эта штука? — он подбросил её в воздухе. — Она стоит двадцать медяков!

Меня начало накрывать. Да что же они все жадные-то здесь такие! Сука, богиня эта сисько-придурошная, рогатый тот «или работать, или убить», этот черт удавится за копейку…

— Ты, черт вонючий! Ну-ка верни мне мои вещи! Разговор был за куртку!

Я огляделся, есть ли поблизости кто-нибудь похожий на ментов или стражу, и, не найдя глазами никого более-менее подходящего, сходу приблизился к этому наглому мужику и, схватив его за грудки, повалил на землю. С прилавка на нас посыпались грибы и рыба.

Рогатый выпучил свои зенки и хотел было завизжать, но я сразу заткнул ему рот ладонью и придавил грудь коленом, чтобы он не трепыхался. Затем я молча отобрал у него свою отвертку, следом выудил из кармана пятьсот рублей, синюю изоленту и тот самый чертов желудь.

— Выкуси, сука!

Распихав свое добро по карманам джинсов и оставшись с одной отверткой в руке, так как в карман брюк она не помещалась, я победоносно слез с мужика и хотел было уже пойти прочь, как меня тут же под белы рученьки подхватил патруль.

Двое каких-то человеко-ящеров в латах, шлемах и с мечами на поясах поволокли меня типа в местное отделение. Или как оно у них тут называется. Причем захват был настолько сильным, что я не смог даже потрепыхаться.

Коридоры казематов напоминали внутренности гигантского, давно сдохшего кита: стены из пористого камня, тусклое свечение каких-то кристаллов вместо ламп и вонь не то тухлой рыбы, не то блевотины, от которой мне самому стало дурно.

Мои конвоиры топали когтистыми лапами по каменному полу, будто по нему волокли мешки с битым кирпичом.

Один из них, тот, что был повыше, периодически издавал гортанное шипение, которое, судя по всему, заменяло им и мат, и общение. Второй, что был пониже, ему также отвечал.

Я попытался было упереться носками кед в неровный пол, но получил увесистый тычок кулаком под ребра. Дыхание перехватило, а в глазах на секунду поплыли цветные пятна.

— Эй, полегче, — прохрипел я, стараясь не показывать, как меня мутит. — У вас тут что, протокол задержания не предусматривает вежливости? Или вы просто по жизни такие нервные?

Ящеролюд обернулся. Его узкие вертикальные зрачки сузились до состояния игольных ушек, а из пасти вырвалось облачко едкого пара. Он оскалился, обнажив ряд зубов, подозрительно похожих на обломки кухонных ножей.

— Могу укусить!

Ясно, — подумал я, глядя на его пасть. Похоже, адвоката мне тут не предложат. Да и вообще, боюсь, мой единственный шанс на оправдательный приговор — это если у них в меню сегодня не значится «человек под соусом из собственных страхов». Или блевотины. Потому что от вони мне стало еще хуже.

— Не надо меня кусать. Я не вкусный. И с детства укусов боюсь! — промямлил я этому зверюге.

— А ты забавный. — Этот ящер улыбнулся так, будто прямо сейчас он меня собрался сожрать.

Мы остановились у большой железной двери и долго у нее стояли. Затем оттуда послышалось «Ведите!» и тот, что был повыше, с лязгом открыл дверь, и та жалобно скрипнув, распахнулась, выпуская наружу густой, затхлый воздух, пропитанный запахом сырого погреба.

Меня грубо подтолкнули в спину, и я, споткнувшись о порог, влетел в полумрак явно допросной, где за грубо сколоченным столом уже сидел третий ящер, чей чешуйчатый хвост нервно постукивал по каменному полу, видимо отсчитывая секунды до начала моего персонального ада. Он отложил какую-то бумажку, которую читал.

— Нарушаем, человек, нарушаем…

Прошамкал этот, типа, дознаватель и сделал знак пальцами моим двоим конвоирам. Тут же невероятно сильные лапы ухватили меня за шкирку и, предварительно обыскав, усадили меня на деревянный табурет.

Всё, что у меня нашли, а именно: шесть медных монет, полмотка синей изоленты, купюру достоинством в пятьсот рублей и желудь, они выложили дознавателю на стол.

Отвёртку выложить на стол им не удалось, так как я вцепился в неё руками как клещ и отдавать никак не собирался. Ящеры пыхтели, сопели, меня пытались при этом даже укусить, а я пытался укусить в ответ, они выкручивали мои ладони, но у них ничего не получалось.

Утратив надежду на то, что удастся у меня отобрать мой инструмент, конвоиры разочарованно вздохнули и развели свои лапы в стороны. Тогда дознаватель им махнул, типа: «Хрен с ним, пусть остается. Что с убогого взять», и на этом процедура моего задержания была закончена.

Затем дознаватель лениво на меня уставился и еще пару минут типа играл со мной в гляделки. В принципе, я уже знал, что будет дальше, потому что подобных процедур на моей предыдущей работе было хоть отбавляй.

— Имя? — ящер достал лист бумаги и перо. Он макнул перо в обыкновенную чернильницу.

— Васян, млядь!

Он кивнул и записал себе.

— Сколько лет?

— Сорок пять. — выпалил я свой возраст, который был прямо перед моей смертью.

Услышав цифры, ящер смутился. — Ты не выглядишь на сорок пять!

— Тогда не знаю. — ответил я, и в принципе это была правда.

Ящер махнул рукой.

— Почему напал на торговца?

И я рассказал ему всю историю от продажи куртки и до того момента, как меня схватила стража.

Ящер слушал внимательно, все записывал в отдельный лист и просил еще несколько раз пересказать ему мою историю. Зная приемы допроса, я рассказывал ему каждый раз все буква в букву. На наводящие вопросы и отвлеченные темы я просто молчал либо пожимал плечами.

Затем, когда ящеру, видимо, надоело слушать от меня одно и тоже, он отложил лист, на котором писал мой рассказ, и взял первый лист, в который он записывал мои данные.

— Откуда ты родом?

— С Земли.

Дознаватель задумался и почесал бороду. — Не знаю такого места…

— Планета Земля, Солнечная система, рукав Ориона, галактика Млечный Путь, Местная группа галактик, сверхскопление Девы, сверхскопление Ланиакея, комплекс сверхскоплений галактическая нить Рыб-Кита!

Ящер сначала кинулся это все записать, но на каком-то слове запнулся и пристально посмотрел прямо мне в глаза. Затем он вообще отложил перо, встал со стула и походил туда-сюда вдоль стола.

Вернувшись на место, ящер сел за стол.

— У тебя есть деньги, Вас-ян?

Так с этого и надо было начинать! Имя-возраст-Земля ему…

— Вот всё, что есть! — я указал на те самые скромные шесть монет, которые у меня остались из восьми, после покупки хлеба.

— Этого не хватит на взыскание.

Я пожал плечами.

Ящер кивнул и, что-то записав в лист, встал и объявил мне мой приговор:

— Вас-ян Млядь! Я, начальник стражи города Нава — Рашасс Калин, рассмотрел ваше дело и не усматриваю в этом нарушение закона в виде попытки грабежа торговца Якима Торона. Однако, за нарушение общественного порядка, а именно: нападение на Якима Торона и причинение ему мелких телесных повреждений, а также порчи некоторого количества товаров, а именно: четверти пуда вяленой рыбы и одной седьмой пуда сушеных грибов, вы приговариваетесь к взысканию в размере одной серебряной монеты и трех медных! Эти деньги пойдут на сам штраф в казну города и на компенсацию потерь в пользу Якима Торона.

Однако, в силу того, что вы не в состоянии оплатить взыскание целиком, вам предложено оплатить сумму бартером по рыночной стоимости, либо погасить задолженность в виде принудительных работ сроком на три месяца в пользу Якима Торона. Либо вы можете частично покрыть сумму бартером и отработать остаток дней на Якима Торона после перерасчета. Что выбираете, Вас-ян Млядь?

— А почему я Вас-ян, да еще и «млядь»?

— Вы так представились! — ящер ткнул мне бумагу, на которой именно так и было записано еще в самый первый раз, когда он меня опрашивал.

— Ну ладно…

Хотелось поржать, но как-то не получилось. Я почесал тыковку. Денег, считай, нет! Отрабатывать целых три месяца на того сраного Якима мне тоже нихрена не улыбалось. Бартер?! Но хватит ли мне моих вещей? Я прикинул всё, что у меня было, и очень сильно засомневался, что шести медных монет, бумажной пятисотки, половины мотка синей изоленты и желудя хватит на то, чтобы покрыть это гребаное взыскание.

Не зная, как и быть, я обратился к ящеру. Его имени и фамилии я не запомнил.

— Э, уважаемый, а хватит ли мне вещей, чтобы оплатить всё полностью?

Затем я вспомнил про отвертку!

— Только это я вам не отдам! — я еще сильнее зажал в ладонях свой драгоценный инструмент.

Ящер почесал морду и, осмотрев меня и прикинув что-то в уме, кивнул.

— Должно хватить.

— Я выбираю бартер!

После моего согласия ящер что-то прошамкал на своем языке моим конвоирам, и они, ухватив меня за шкирку, сняли с меня всё мое взыскание полностью и, выволочив из допросной, вообще проволокли по мостовой и вышвырнули за ворота города. При этом очень доходчиво мне сообщили, что возвращаться мне в этот город заказано. Поймают — отправят на каторгу в шахты!

И вот я стою один-одинешенек. За спиной город, в который мне теперь нельзя, передо мной проселочная дорога, а дальше поле и лес, а я после оплаты взыскания бартером: в одних трусах, кедах, отверткой в правой руке и желудем в левой, который видимо им и нахрен не впился. И больше у меня ничего нет. Совсем.

И что мне делать дальше?

Потоптался у стен города и сплюнув от досады, пошел по дороге через поле в сторону леса.

Глава 2

На лесной поляне недалеко от старой проселочной дороги горел костер. Языки пламени жадно лизали сухие еловые ветки, рассыпая вокруг сноп искр, которые тут же гасли в ночном воздухе. Вокруг костра, в глубоких тенях, замерли высокие сосны, словно прислушиваясь к тихому потрескиванию углей.

Где-то в чаще ухнула сова, и этот звук лишь подчеркнул уютную обособленность маленького островка света посреди спящего леса. На окрик совы отреагировала старая пегая кляча, которая стояла недалеко от костра и была запряжена в не менее старую повозку.

Вздрогнув и скрипнув колесами повозки, кляча снова прикрыла глаза и продолжила дремать дальше, потому что вокруг неровного островка света от костра были разложены специальные магические кристаллы, отпугивающие всяческих лесных зверей и монстров, и поэтому всем, включая и клячу, было спокойно.

Около костра сидели трое. Три девушки, или, точнее, кошко-девушки, которые варили себе ужин из грибов в дымящемся железном котелке и между делом рассказывали друг другу страшные истории.

Самая младшая из них, с пушистыми рыжими ушками, которые нервно подрагивали при каждом шорохе, помешивала варево длинной деревянной ложкой. Она понизила голос до шёпота, когда речь зашла о «Ночной вампирше», что якобы бродит по этим лесам в поисках заблудших душ. Её хвост, обычно игриво виляющий, сейчас плотно обвил щиколотки, словно пытаясь защитить хозяйку от собственных слов.

Вторая, с пепельной шёрсткой и холодным, пронзительным взглядом, лишь скептически хмыкнула, поправляя на плече кожаный ремень дорожной сумки. Она не особо верила во всякие сказки, предпочитая доверять остроте своих глаз, которые поблескивали в отсветах огня, и быстроте своих ног, которые она сейчас вытянула в сторону тепла от костра и грела свои голые ляжки.

Третья же, чьи длинные чёрные волосы были острижены на манер каре, задумчиво смотрела на танцующие тени своими синими глазами. Она знала то, о чём не знали остальные: кристаллы уже начали тускнеть. Их мягкое голубоватое свечение, обычно ровное и спокойное, сейчас едва заметно пульсировало, словно сердце, бьющееся в предчувствии беды.

Но она надеялась, что силы этих кристаллов хватит до утра. Иначе ей влетит! Это ее назначили следить за кристаллами, и если она проморгает, то счет за следующую зарядку у колдуньи выставят ей. Будто сэкономила и оплатила не полную стоимость.

Платить свои личные деньги за общее дело она не хотела и поэтому надеялась на то, что, в свою очередь, ее не обманула ведьма и зарядила все кристаллы до конца. Тогда они благополучно доработают до утра, а затем они доберутся до своей деревни и раздадут всем жителям долги. Потому что они были сиротами, и пока они жили в деревне среди других кошко-людей, они назанимали приличную сумму.

Сёстрами они не были, но судьба каким-то чудесным образом свела их вместе. Делать из них никто ничего не умел, и тогда, чтобы хоть как-то компенсировать житие этих бестолковых девок, местные жители, из жалости, периодически собирали с полей урожай и отправляли их на той самой старой кляче в город, чтобы торговать.

Сейчас они возвращались назад. Торговля была так себе, цены местные сбросили, да и прибухнуть и пожрать девки любили, особенно за чужой счет, поэтому сумма по итогам собралась не очень большая, но всё равно её бдительно стерегла «пепельная», держа деньги у себя в сумке и прижимая эту сумку к себе каждый раз, когда она отвлекалась или отходила в кусты.

Она уже отложила некоторую часть денег себе и никому не собиралась об этом рассказывать. Все равно ни одна из ее подруг не умела считать.

— Так вот, — прошептала рыженькая, рассказывая очередную страшную историю:

— Говорят, в этом лесу водится древняя вампирша. Она тихонько ходит по ночам по лесу в красном вечернем платье и хватает всех путников, которые по воле злого случая окажутся в этом лесу! Потом, когда вампирша поймает свою жертву, она начинает ее душить. Чтобы жертва обессилила! А затем…

Рыжая сделала страшное лицо.

— Затем эта вампирша превращается в здорового и злого вампира-мужика и начинает жестко насиловать жертву! Ей легко это делать, потому что под платьем у нее ничего нет и она там сразу голая! Она прямо срывает с жертвы трусы и прямо своим огромным инструментом долбит ее! Долбит! Долбит до полусмерти! А затем…

Рассказ рыжей внезапно перебила пепельная. Она выпучила свои перепуганные глаза и тихонько заскулила от ужаса, прикрывая ладошкой свою промежность.

— Не-е-е-е-ет! Хватит, не надо! Какой ужас! Саяна, какая же ты дурочка, что ты мелешь! Заткнись!

Пепельная повернулась к черноволосой в поисках поддержки:

— Ляна, скажи этой, чтобы она прекрати…

Но тут же осеклась на полуслове.

Девка, которую она назвала Ляной, ее уже не слышала. Она мечтательно закатила глаза и буквально текла от услышанного рассказа рыжей. Она запрокинула голову к небу, прижала руки к груди и, прикрыв глаза, постоянно повторяла шепотом, как заведенная: «Долбит, долбит, долбит! Срывает трусы, душит и долбит! Огромным инструментом!» И снова и снова закатывала глаза от восторга.