Кто убийца?

– Конечно, – ответила она, и решительное выражение ее лица показывало, что это не одни слова.

– Значит, смерть его была для вас тяжелым ударом?

– Да.

– Настолько тяжелым, что, увидев его мертвым, вы упали в обморок?

Элеонора молча кивнула головой.

– А между тем вы как будто были уже к этому готовы?

– Готова? К этому?

– Да, прислуга говорила, что вы очень волновались, когда он утром не вышел к завтраку.

– Прислуга?

Голос ее дрогнул, она не могла продолжать.

– Когда вы вышли из библиотеки, вы, говорят, были очень бледны.

Стала ли она, наконец, понимать, в чем дело, сообразила ли, какого рода подозрение зародилось в голове у коронера? Такой взволнованной я не видел ее даже там, наверху, в голубой комнате. Она с заметным усилием овладела собой и ответила:

– В этом нет ничего особенного: дядя был такой аккуратный человек, что всякое нарушение с его стороны привычек могло уже вызвать некоторое беспокойство.

– Значит, вы беспокоились?

– До известной степени – да.

– На чьей обязанности лежало наблюдение за порядком в комнатах вашего дяди?

– На моей.

– Значит, вы должны знать маленький ночной столик, стоящий у его постели?

– Конечно.

– Когда вы подходили к нему в последний раз?

– Вчера.

Она заметно задрожала при этих словах.

– В котором часу?

– Насколько я помню, около обеда.

– Находился ли револьвер на своем обычном месте?

– Кажется, да, впрочем, я не обратила на это внимания.

– Вы, значит, отпирали ящик. Вы не помните, заперли вы его потом?

– Да, заперла.

– А ключ вынули?

– Нет.

– Мисс Левенворт, револьвер, как вы, вероятно, уже заметили, лежит перед вами на столе: не потрудитесь ли вы осмотреть его хорошенько?

Коронер взял оружие и подал его ей.

Если он рассчитывал испугать ее подобным требованием, он достиг своей цели: при первом взгляде на револьвер она вздрогнула, и, когда он протянул его ей, она отшатнулась назад, воскликнув: «Нет, нет!»

– Я попрошу вас хорошенько осмотреть револьвер, мисс Элеонора, когда его нашли, все семь пуль оказались налицо.

Выражение испуга исчезло с ее лица, она протянула руку за револьвером.

Коронер, не спуская с нее глаз, произнес:

– Тем не менее, из него недавно стреляли; однако тот, чьей рукой был сделан выстрел, вычистив дуло, позабыл вычистить вместе с тем и барабан, – сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Она уже не вздрогнула, хотя выражение полного отчаяния было написано на ее лице, и она, казалось, готова была упасть в обморок. Но она быстро справилась с собой и, решительно выпрямившись, спросила:

– Что же из этого, господин коронер?

Коронер положил револьвер на стол. Все присутствовавшие спрашивали себя, что будет дальше.

Я услышал тяжелый вздох около себя и, обернувшись, увидел мисс Мэри. На лице ее играла краска стыда; она, казалось, только теперь поняла, что, и по мнению других, в поведении ее кузины было что-то подозрительное.

– Вы хотите узнать, что из этого? – перепросил спокойно коронер. – Вот что: ни один случайный убийца не станет чистить револьвера после выстрела, а тем более прятать его назад в столик и запирать.

Она ничего на это не ответила, но я видел, что Грайс многозначительно покачал головой и что-то записал в свою книжечку.

– Кроме того, ни один посторонний человек не был бы в состоянии в этот поздний час проникнуть в спальню покойного, взять револьвер из ящика, перейти всю комнату и коридор и наконец, выстрелить в мистера Левенворта без того, чтобы тот не обернулся перед этим, чтобы посмотреть, кто ходит по комнате; а что он не поворачивал головы, это вполне установлено объяснениями, данными нам врачом.

Слова, в которых звучало ужасное подозрение, были произнесены; все смотрели на Элеонору.

Но подобное обвинение вызвало негодование не у Элеоноры, а у ее кузины; она вскочила с места, как бы собираясь сказать что-то.

Элеонора, однако, обернулась к ней, знаком приказала ей молчать и сказала холодно и решительно:

– Вы не можете с полною уверенностью сказать, что действительно все происходило так, как вы это говорили. Если бы мой дядя почему-либо вчера стрелял сам из револьвера, что, между прочим, вовсе не так невозможно, то вам и тогда пришлось бы вывести те же заключения, как и теперь?

– Мисс Элеонора, – сказал коронер, – пуля извлечена из головы вашего дяди.

– И что же?..

– Она соответствует как раз той системе револьвера, которая находилась у вашего дяди.

После этих слов она поникла головой и ничего не ответила. Казалось, теперь она совсем упала духом.

Когда коронер заметил это, он стал еще строже и холоднее:

– Мисс Элеонора, – сказал он, – я должен задать вам еще несколько вопросов относительно вчерашнего вечера: где вы его провели?

– Одна, в своей комнате.

– Видели ли вы вашу кузину или вашего дядю после обеда?

– Нет, после обеда я никого уже больше не видала за исключением Томаса, – прибавила она после короткой паузы.

– При каких обстоятельствах вы его видели?

Он принес мне визитную карточку одного господина.

– Могу я узнать его имя?

– На карточке значилось имя – Рой Роббинс.

Казалось, в этом не было ничего подозрительного, но сидевшая рядом со мной мисс Мэри вздрогнула так сильно, что я невольно запомнил это.

– Когда вы бываете в своей комнате, у вас дверь всегда бывает открыта?

Мисс Элеонора видимо смутилась, но ответила быстро:

– Нет, обыкновенно я закрываю ее.

– Почему же она была открыта вчера вечером?

– В комнате было слишком жарко.

– Только по этой причине?

– Другой я не знаю.

– Когда вы закрыли ее?

– Когда я легла спать.

– Было это до того, как прислуга ушла наверх, или после?

– После.

– Вы слышали, как мистер Гарвель вышел из библиотеки и пошел к себе в комнату? – Да, слышала.

– Долго ли еще у вас дверь оставалась открытой после этого?

– Не помню, кажется, несколько минут, – произнесла она, замявшись.

– Больше десяти минут?

– Да.

– Больше двадцати?

– Может быть.

Она была бледна как смерть и дрожала всем телом.

– Мисс Левенворт! Как уже выяснено, смерть вашего дяди последовала в скором времени после того, как от него ушел мистер Гарвель. Раз дверь у вас была открыта, вы не могли не слышать шагов того, кто прошел к нему, и револьверного выстрела.

– Слышали вы что-нибудь?

– Я не слыхала никакого шума.

– Положительно ничего?

– Я не слышала звука выстрела.

– Мисс Левенворт, мы вынуждены задать вам еще один вопрос. По показанию вашей прислуги, вы отдали приказание перенести тело вашего дяди из библиотеки в спальню; так ли это было?

Она молча наклонила голову.

– Разве вы не знали, что по закону не имели права трогать покойника до прибытия надлежащих властей?

– В данном случае я руководствовалась не рассудком, а только чувством.

– Может быть, вами руководило то же чувство, когда вы вместо того, чтобы отправиться в спальню и указать, куда положить покойного, предпочли остаться в библиотеке и взять со стола бумагу, которая вам, по-видимому, была очень нужна?

– Бумагу? – спросила она, решительно поднимая голову. – Кто может утверждать, что я взяла со стола бумагу? Мне самой неизвестно, чтобы я что-нибудь брала.

– Один свидетель показал, что видел, как вы нагнулись над столом вашего дяди, одна из свидетельниц утверждала, что видела, как вы вышли из библиотеки с бумагой в руках и как вы сунули ее в карман. Вот на основании каких данных я вывел свое заключение, мисс Левенворт.

– Это был уже больше, чем простой намек; все присутствовавшие зорко следили за тем, как примет этот вызов Элеонора, но она не дрогнула и ответила решительно:

– Вы вывели заключение, ваше дело доказать, что оно правильно.

Подобного ответа никто не ожидал, даже коронер смутился, но смущение его продолжалось недолго.

– Мисс Левенворт, – сказал он, – я вас еще раз спрашиваю, брали вы что-нибудь со стола?

Она сложила руки на груди.

– Я отказываюсь отвечать на ваш вопрос, – заявила она совершенно спокойно.

– Простите, но необходимо, чтобы вы на него ответили.

– Если вы найдете у меня какую-нибудь подозрительную бумагу, тогда я и отвечу вам, каким образом она ко мне попала.

Подобный резкий отпор, по-видимому, совершенно смутил коронера.

– Но разве вы не понимаете, что нам придется сделать из вашего отказа известные выводы?

Она поникла головой.

– Боюсь, что это так! – сказала она тихо.

– И вы все же остаетесь при своем решении? – спросил коронер.

Она ничего не ответила на это, и он тоже не настаивал больше на ответе.

Всем теперь стало ясно, что Элеонора не только сознает опасность, угрожающую ей, но готова защищаться из последних сил.

Даже ее кузина, сохранявшая до тех пор наружное спокойствие, стала заметно волноваться. По-видимому, она поняла, что обвинять кого-либо самой или видеть, как подозрения против того же лица зарождаются у других, совсем не одно и то же.

– Мисс Элеонора, – начал опять коронер свой допрос, но уже в другой форме, – не правда ли, вы могли всегда свободно входить в комнаты вашего дяди?

– Конечно.

– Вы могли бы войти в его комнату ночью, пройти его спальню и подойти к нему так, что этим нисколько бы не обеспокоили его, он даже не повернул бы головы. Не так ли?

– Без сомнения, ответила она, судорожно сжимая руки.

– Ключ от двери библиотеки исчез, мисс Элеонора.

Она ничего на это не ответила.

– Из показаний свидетелей мы знаем, что после того, как тело вашего дяди было перенесено в спальню, вы вышли совершенно одна из библиотеки; не заметили ли вы, находился тогда ключ в замке или нет?

– Его там не было.

– Вы уверены в этом?

– Вполне.

– Ключ этот отличался по своей форме или по величине от других?

Она, по-видимому, старалась скрыть испуг, вызванный в ней этим вопросом, и при этом бросила как бы случайно взгляд на группу слуг, потом едва слышно ответила:

– Ключ этот действительно отличался от всех других.

– Чем именно?

– Тем, что дужка его была сломана.

– Значит, вы узнали бы его, если бы вам его показали?

Она испуганно взглянула на коронера, как бы ожидая, что увидит в его руках этот ключ, но так как этого не было, она снова успокоилась и ответила равнодушно:

– Да, узнала бы.

– Хорошо, – казал тот, отпуская ее движением руки, и, обращаясь к присяжным, он прибавил:

– Вы слышали теперь, господа, показания всех обитателей этого дома.

В эту минуту к нему подошел Грайс, дотронулся до его руки и прошептал ему что-то на ухо; затем он вернулся на свое место, сунул правую руку в карман и устремил свой взор на люстру.

Я едва дышал от страха; неужели он передал коронеру слова, услышанные нами наверху в комнате барышень?

– Мисс Левенворт, – сказал коронер, – вы говорили нам, что вчера вечером не заходили к своему дяде и вообще не были у него в комнате. Вы остаетесь при этом показании?

– Конечно.

Он посмотрел на Грайса, тот вытащил из кармана маленький испачканный платок. – Странно, – продолжал коронер, – а между тем вот этот платок, принадлежащий, очевидно, вам, был найден сегодня утром в комнате убитого.

Лицо Мэри исказилось глубоким отчаянием; Элеонора оставалась совершенно спокойной, она сказала:

– В этом нет ничего удивительного, так как я была сегодня утром в этой комнате.

– И оставили его там?

Она ничего не ответила на этот вопрос.

– Когда вы оставили его там, он был таким же грязным, как теперь?

– Разве он грязный? Покажите мне его.

– Сейчас, но сначала мы расследуем, каким образом он попал в комнату вашего дяди.

– Это могло случиться очень просто: он мог, например, пролежать в этой комнате несколько дней, ведь я говорила вам, что часто бывала там. Но прежде дайте мне посмотреть, действительно ли это мой платок, – сказала она и протянула руку за ним.

– Должно быть, ваш, так как мне говорили, что он помечен вашими инициалами, – сказал коронер, в то время как Грайс передавал ей платок.

– Эти грязные пятна, – воскликнула она в ужасе, – ведь это похоже…

– Они похожи на то, на что должны походить; если вы когда-нибудь чистили револьвер, то должны это знать, мисс Левенворт.

Она с чувством крайнего отвращения бросила платок на пол и горячо воскликнула: – Я ничего не знаю об этом, господа; это, конечно, мой платок, но… – она не закончила фразы и только повторила: Я ничего не знаю.

На этом допрос ее закончился.

Снова вызвали кухарку Кэт и спросили ее, когда она в последний раз стирала этот платок.

– Этот платок? – пробормотала она. – Как-нибудь на неделе, – и она взглянула на свою госпожу умоляющим взором.

– Когда именно?

– Я хотела бы забыть это, мисс Элеонора, но не могу, это ведь единственный такой платок в целом доме: я стирала его позавчера.

– Когда вы его выгладили?

– Вчера утром, – ответила она, запинаясь.

– А когда вы отнесли его в комнату мисс Элеоноры?

Кухарка поднесла кончик передника к глазам.

– Вчера днем, с другим бельем, перед самым обедом. Я, право, не могла не сказать правды, мисс Элеонора, – проговорила она, рыдая.

Коронер отпустил свидетельницу и снова обратился к мисс Элеоноре с вопросом, что она может прибавить к только что слышанному.

Она только судорожно сжала руки, молча покачала головой и почти без чувств опустилась в кресло.

В комнате воцарилась неописуемая суматоха; я обратил при этом внимание на то, что Мэри не поспешила на помощь к свой кузине, а предоставила это Молли и Кэт. Несколько минут спустя бедняжка настолько оправилась, что ее отвели в ее комнату; я заметил при этом, что вслед за ней вышел какой-то господин представительной наружности и высокого роста.

Один из присяжных предложил прервать заседание; по-видимому, коронер также желал этого, так как он встал и объявил, что следующее заседание назначается на другой день, в три часа пополудни. В зале остались мисс Мэри, Грайс и я.

IX

Открытие

Мэри Левенворт, все время неподвижно сидевшая на своем месте, откуда она могла наблюдать за всем происходившим в комнате, вдруг быстро встала и удалилась в дальний угол комнаты, где никто не мог бы помешать ей предаться ее горю.

Когда я снова обратил свое внимание на Грайса, он стоял и пересчитывал кончики своих пальцев. При моем приближении он опустил руки вниз, очевидно, убедившись в том, что пальцев у него как раз столько, сколько надо, и слабо улыбнулся, что при существовавших обстоятельствах, конечно, не могло считаться особенно благоприятным знаком.

– Я, разумеется, не могу вас упрекнуть ни в чем, – сказал я, подходя к нему – вы имели право действовать так, как вам казалось лучше; но скажите, разве вы не поступили жестоко? И без того положение ее было крайне опасным, а вам понадобилось еще показывать этот проклятый платок. Разве эти грязные пятна на ее платке служат доказательством того, что именно она была убийцей своего дяди?

– Мистер Раймонд, – сказал он, – мне, как сыщику, поручили расследовать это дело, и можете быть уверены, что я доведу его до конца.

– Разумеется, – поспешил я заметить, – и я вовсе не собираюсь вас упрекать за это, но не можете же вы утверждать, что это невинное, очаровательное существо способно было на подобное гнусное, ужасное дело? Подозрение, высказанное другой особой женского пола, ведь не может служить…

Но Грайс прервал меня:

– Вы здесь болтаете в то время, как ваше внимание должно быть обращено на более важные предметы. Другая особа женского пола, как вы назвали лучшее украшение нью-йоркского общества, сидит там и заливается слезами, – идите к ней и постарайтесь утешить ее.

Я с удивлением посмотрел на него, но так как он говорил, по-видимому, совершенно серьезно, то я послушался его, пошел и сел рядом с мисс Мэри.

– Мисс Левенворт, – сказал я мягко, – конечно, в данном случае никто не может утешить вас, особенно чужой вам человек, но не забудьте, что вещественное доказательство еще не всегда играет решительную роль в таком сложном вопросе, как этот.

Она вздрогнула и поспешила овладеть собой, потом, глядя мне прямо в глаза, она проговорила медленно и задумчиво:

– Нет, вещественное доказательство не всегда еще так важно, как кажется, но Элеонора этого не знает. Она так запуталась, – Мэри при этом судорожно сжала мне руку, вы думаете, грозит ей какая-нибудь опасность? Неужели ее… – она не могла говорить дальше.

– Мисс Левенворт, – сказал я, многозначительно указывая ей на сыщика, – что вы хотите этим сказать?

Она поняла мой жест и тотчас же стала вести себя совершенно иначе.

– Я не понимаю, что вы хотели сказать своими словами о том, что ваша кузина запуталась? – спросил я ее довольно равнодушным тоном.

– Я хотела сказать, – ответила она решительно, – что она невольно или сознательно отвечала на все вопросы, предложенные ей, в таком духе, что можно было заподозрить, будто она знает об этом ужасном убийстве больше, чем говорит. Она ведет себя так, – продолжала она шепотом, но все же настолько громко, что ее слышно было во всей комнате, будто она старается во что бы то ни стало скрыть что-то; но ведь этого не может быть. Хотя Элеонора и я, мы живем не особенно дружно, но ничто не заставит меня поверить, что она знает об этом убийстве больше, чем я. Не может ли кто-нибудь хоть вы, например, – сказать ей, что ее поведение невольно возбуждает, если уже не возбудило, подозрение. И затем объясните ей, – прибавила она еще тише, – что вещественное доказательство нельзя считать решающим в этом деле.

Я с удивлением смотрел на нее и думал: «Однако какая актриса эта девушка!»

– Вы просите меня поговорить с ней об этом, но разве не проще вам самой сказать ей все это?

– Элеонора и я – мы никогда не были особенно близки друг другу.

Я положительно не мог поверить этому; вообще в ее поведении было что-то непонятное мне. Так как я не знал, что ей ответить, то я заметил:

– Надо прежде всего сказать ей, что прямая дорога во всех случаях бывает наилучшей.

Мэри Левенворт залилась слезами и воскликнула с горечью:

– И нужно же было случиться такому несчастью! Точно не довольно было только смерти любимого дяди, надо было еще, чтобы моя кузина…

Я незаметно пожал ее руку, это, казалось, снова остановило ее. Она замолчала, кусая себе губы.

– Мисс Левенворт, – прошептал я тихо, – будем надеяться на лучшее; вы, кажется, напрасно предаетесь таким мрачным мыслям. Если не случится ничего нового, вашей кузине не грозит никакая опасность.

Я нарочно сказал это, чтобы выведать от нее, что она думает по этому поводу, и вполне достиг своей цели.

– Но как же может случиться что-нибудь новое, когда она совершенно невинна? – воскликнула она; потом ей, очевидно, пришла в голову какая-то мысль, и она добавила: Мистер Раймонд, почему мне задали так мало вопросов? Ведь я могла бы доказать, что моя кузина накануне вечером не выходила из своей комнаты.

– Вы могли бы это сделать?

– Я положительно не знал, что мне думать об этой странной девушке.

– Да, моя комната ближе к лестнице, чем ее, и, чтобы попасть вниз, она должна была непременно пройти мимо меня: я бы слышала это.

– Вы могли и не слышать, – грустно заметил я, – разве у вас нет какого-нибудь другого доказательства того, что ваша кузина не виновна в этом ужасном преступлении?

– Я готова была бы сказать все, что угодно, чтобы только спасти ее.

Я невольно отшатнулся назад. Эта женщина готова была теперь лгать она лгала уже во время допроса, тогда я был ей за это благодарен; теперь она производила на меня отталкивающее впечатление.

– Мисс Левенворт, – сказал я, – напрасно вы думаете, что ради спасения ближнего можно покривить душой.

– Я ведь не хотела причинить никому зла, – проговорила она тихо, – не думайте обо мне слишком худо, умоляю вас.

Я не успел ничего ответить на это, как дверь отворилась и на пороге появился тот господин, который, как я видел, недавно вышел вслед за Элеонорой.

– Мистер Грайс, – сказал он, останавливаясь на пороге, – пожалуйста, на пару слов.

– В чем дело? – спросил тот, подходя к своему подчиненному.

Тот поманил его в коридор и стал о чем-то оживленно шептать ему, так как я видел только их спины, то я снова обратился к своей собеседнице.

Она была бледна, но владела собой в совершенстве.

– Он пришел от Элеоноры? – спросила она.

– Не знаю; думаю, что так, – ответил я. – Нет ли у вашей кузины чего-нибудь, что бы она хотела скрыть?

– Неужели вы думаете, что у нее есть что скрывать?

– Я не могу этого утверждать, но здесь так много говорили об этой бумаге.

– У Элеоноры не найдут ни этой бумаги, ни чего-либо другого, более или менее подозрительного, – прервала она меня. – В доме вообще не было никаких важных бумаг, я хорошо это знаю, так как была посвящена во все дела дяди.

– Но разве ваша кузина не могла знать какой-нибудь тайны, которая вам была совершенно не известна?

– Между нами не было никаких тайн, мистер Раймонд, и я даже не понимаю, почему так много говорилось о какой-то бумаге. Мой дядя, наверное, убит каким-нибудь грабителем. Разве вы считаете показание слуги о том, что все двери и окна были заперты, неопровержимым? Если вы не можете согласиться со мной в данном случае, то все же, может быть, ради меня, она бросила на меня обворожительный, нежный взгляд, – ради меня вы постараетесь найти какое-нибудь другое правдоподобное объяснение происшедшего.

В эту минуту Грайс подошел к нам.

– Могу я вас попросить сюда на минуту, мистер Раймонд? – сказал он.

Я был очень доволен, что могу выйти из довольно неловкого положения, и потому поспешил к нему с вопросом:

– Что случилось?

– Мы хотим доверить вам то, что сейчас узнали, – прошептал мне на ухо Грайс. – Позвольте вас познакомить: мистер Раймонд, мистер Фоббс.

Я поклонился и с нетерпением ждал разъяснения.

– Это вопрос первой важности, – сказал Грайс, – и, я думаю, мне нечего напоминать вам о том, что все должно вами храниться в тайне.

– Конечно.

– В таком случае расскажите все, Фоббс.

– Я в точности исполнил ваше приказание, мистер Грайс, и последовал за мисс Элеонорой, когда служанки повели ее в комнату. Когда она пришла туда…

– Куда? – спросил Грайс.

– В свою комнату.

– Где она находится?

– Около самой лестницы.

– Это не ее комната; впрочем, продолжайте.

– Не ее комната? Ну, в таком случае, ей, значит, только нужен был камин, ради которого она и пошла туда, – воскликнул Фоббс, ударяя себя по коленке.

– Камин?

– Простите, я немножко забежал вперед. Итак, она сначала почти не заметила моего присутствия, хотя я шел следом за ней, и только когда она отпустила прислугу, она вдруг увидела меня. Она взглянула на меня гневно и с презрением, потом, по-видимому, примирилась с моим присутствием. Так как мне надо было следить за ней, то мне ничего больше не оставалось делать, как пройти за ней в комнату, дверь которой она за собой не заперла, и сесть в отдаленный угол комнаты, откуда я мог ее видеть. Она поглядывала время от времени на меня, прогуливаясь беспокойно взад и вперед по комнате. Вдруг она остановилась посредине комнаты и воскликнула: «Пожалуйста, принесите мне стакан воды, – графин стоит вон там, на столике». Чтобы добраться до этого столика, я должен был зайти за высокое зеркало, доходившее почти до потолка, и потому я колебался, исполнить ли мне ее просьбу или нет. Но она обернулась и посмотрела на меня с такой мольбой, что, мне кажется, и вы, господа, не устояли бы.

– Хорошо, дальше, дальше, – в нетерпении торопил его Грайс.

На одну минуту я потерял ее из виду, но ей только того и нужно было; когда я вернулся, она стояла уже около камина на коленях и что-то отыскивала у себя на груди, что, очевидно, было там тщательно спрятано. Я зорко следил за ней в то время, как подавал ей воду, но она, казалось, не обращала на меня никакого внимания и смотрела пристально на огонь. Она отпила только глоток воды, отдала мне стакан, а затем наклонилась над огнем и, потирая себе руки, прошептала: «Ах, как холодно». И действительно, она дрожала всем телом, в камине тлело только несколько угольков. Она снова начала что-то искать у себя на груди, это возбудило мое подозрение, я наклонился и заглянул ей через плечо. Она бросила что-то в огонь, при этом я услыхал легкий металлический звук… Я только что собирался осмотреть камин, как она схватила корзину с углем и высыпала ее всю в огонь, говоря: «Пускай разгорится, здесь так холодно». – «Таким образом вы ничего не добьетесь», сказал я, – и начал осторожно вынимать опять уголья из камина, пока…