Кто убийца?

– Для того чтобы перейти от ночного столика к письменному столу, надо, во-первых, перейти всю спальню из угла в угол, затем пройти коридор, отделяющий спальню от библиотеки, и…

– Подождите минуту. Как стоит этот стол относительно двери, ведущей из спальни в переднюю?

– Если из той двери войти в спальню и пройти около кровати до столика, находящегося у ее изголовья, то можно взять револьвер и затем опять вернуться назад к передней, так что человек, сидящий в библиотеке, не заметит этого.

– Боже мой! – воскликнула кухарка в ужасе. – Джэн никогда не была бы способна сделать что-нибудь подобное.

Грайс подошел к ней, положил ей руку на плечо и заставил ее сесть на стул.

– Прошу извинить меня, – сказала кухарка, обращаясь к присутствующим, – но, право же, Джэн не могла этого сделать, я уверена в этом.

Когда доверенный оружейного магазина ушел, наступил минутный перерыв, которым все воспользовались, чтобы немного поразмяться; затем опять начался допрос Гарвеля.

– Мистер Гарвель, начал коронер, – скажите, пожалуйста, знали ли вы что-нибудь про этот револьвер, находившийся у покойного?

– Разумеется.

– Значит, о нем все в доме знали?

– Кажется, что так.

– Как же вы это объясняете? Разве покойный имел привычку оставлять револьвер открыто на столе, так что все могли его видеть?

– Не могу дать вам на этот счет никаких сведений: я могу рассказать вам только, как я сам узнал о его существовании.

– Пожалуйста.

– Мы как-то заговорили об оружии. Я кое-что понимаю в этом деле и всегда ношу с собой карманный револьвер; когда я показал его своему патрону, тот встал, достал свой револьвер из ящика и показал его мне.

– Когда все это произошло?

– Несколько месяцев назад.

– Значит, револьвер был у него уже давно?

– Да.

– Это был единственный случай, когда вы видели этот револьвер?

– Нет, – ответил секретарь нерешительно, – я видел его еще раз.

– Когда же?

– Недели три назад.

– При каких обстоятельствах?

Секретарь опустил голову, и на лице его мелькнуло какое-то странное выражение; он крепко стиснул руки, глядя коронеру прямо в лицо и как бы умоляя его о чем-то глазами.

– Господа, сказал он после некоторого колебания, – не разрешите ли вы мне не отвечать на этот вопрос?

– Это невозможно, – возразил коронер.

Гарвель еще больше побледнел.

– Я буду вынужден назвать здесь имя одной дамы, – сказал он, запинаясь.

– Мы ждем этого.

Молодой человек решительно выпрямился и произнес громко:

– Я говорю о мисс Элеоноре Левенворт.

При этих словах все невольно вздрогнули; только Грайс совершенно спокойно играл своими пальцами, как будто дело вовсе не касалось его.

– Я вполне сознаю, что упоминание имени этой барышни при таких обстоятельствах могло бы показаться недостатком уважения с моей стороны, – продолжал секретарь поспешно, – но так как вы настаиваете на этом, я должен рассказать все, что знаю. Дело в том, что недели три назад я совершенно нечаянно в неурочный час зашел в библиотеку. Когда я подошел к камину, чтобы взять с него перочинный ножик, который я там по рассеянности оставил, я вдруг услышал шорох в соседней комнате. Так как я знал, что моего патрона не было дома, и думал, что обе барышни уехали с ним, то я решил войти в комнату, чтобы посмотреть, кто там. Я был крайне удивлен, когда увидел вдруг перед собой мисс Элеонору, стоявшую около ночного столика с этим револьвером в руках. Опасаясь навлечь на себя упреки в назойливости, я собирался уйти незаметно, как вдруг мисс Элеонора обернулась, увидела меня и назвала по имени. Когда я подошел к ней, она попросила меня объяснить ей устройство револьвера. Чтобы исполнить ее просьбу, я был вынужден взять револьвер в руки, и вот именно это и был второй и последний раз, когда я держал в руках револьвер мистера Левенворта.

Сказав это, свидетель опустил голову и с видимым волнением ожидал дальнейших вопросов.

– Она просила вас объяснить ей устройство револьвера? Что вы хотите этим сказать?

– Она просила объяснить ей, как надо его заряжать, целиться и стрелять.

Точно молния, блеснула у всех одна и та же мысль, – все присутствовавшие переглянулись между собою и даже коронер не мог скрыть впечатления, произведенного на него этим ответом, и невольно с сожалением посмотрел на секретаря, который, казалось, был совершенно подавлен тем, что ему пришлось сказать.

– Мистер Гарвель, – сказал он, – вы ничего не имеете прибавить к своему показанию?

Секретарь грустно покачал головой.

– Грайс, – прошептал я, дотрагиваясь до его руки, – если можете, убедите меня в том…

Но он не дал мне закончить.

– Коронер сейчас пошлет за обеими дамами: если вы хотите оказать им услугу и быть им полезным в эту тяжелую минуту, будьте, мой друг, наготове.

Слова эти сразу вернули мне самообладание. О чем я, действительно, думал до сих пор? Я забыл грустную действительность и тяжелую картину следствия и видел перед собой только двух несчастных девушек, в безмолвном горе склонившихся над трупом человека, который заменял для них отца.

Когда коронер объявил, что теперь начнется допрос обеих племянниц покойного, я смело выступил вперед и объявил, что, в качестве ближайшего друга семьи, – да простит мне Бог эту невинную ложь, прошу позволить мне отправиться за молодыми девушками, которых я и приведу сюда.

Глаза всех устремились на меня, и я почувствовал смущение человека, неожиданно возбудившего внимание огромного общества. Но просьба моя была уважена, и минуту спустя я уже находился на лестнице, ведущей в верхний этаж; в ушах моих звучали слова Грайса: «Третий этаж, первая дверь от лестницы; обе барышни уже ждут вас».

VI

Странный разговор

Я поднялся вверх по лестнице и невольно вздрогнул, когда поравнялся со стеной библиотеки; мне казалось, что вся она покрыта какими-то таинственными знаками. Я стал подниматься еще выше, и, не знаю почему, мне пришли на ум слова, сказанные когда-то моей матерью: «Сын мой, помни о том, что женщина, с именем которой связана какая-нибудь тайна, может быть интересна как предмет для наблюдения, но из нее никогда не выйдет хорошей подруги жизни».

Без сомнения, это было очень благоразумное предостережение, но оно вовсе не подходило к настоящему случаю, так как я вовсе не собирался увлечься какой-нибудь из этих барышень… Но, несмотря на все желание позабыть о словах матери, они все время преследовали меня, пока я не дошел до двери, о которой говорил Грайс.

Я остановился около нее на минуту, чтобы несколько приготовиться к тому, что меня сейчас ожидало. Едва успел я поднять руку, чтобы нажать дверную ручку, как до моего слуха ясно долетели слова, значение которых не могло не показаться мне зловещим…

– Я, конечно, не говорю, что ты сделала это собственными руками, но твое сердце, твоя голова, твоя воля, без сомнения, принимали в этом участие, я считаю своим долгом сказать тебе это!

Точно пораженный молнией, отшатнулся я назад. Передо мной открывалась какая-то бездна ужаса и порока. Я еще не успел принять решение, как мне поступить, как вдруг почувствовал, что кто-то дотронулся до моей руки; обернувшись, я увидел рядом с собой Грайса. Он стоял, приложив палец к губам, на лице его было написано глубокое сострадание.

– Тише, – прошептал он. – Я вижу, вы начинаете понимать, в какую среду вы попали. Придите в себя и помните, что нас ждут внизу.

– Но кто это говорил?

– Это мы сейчас узнаем, – ответил он и, не обратив внимания на мой умоляющий взгляд, открыл дверь.

Мы вошли в комнату. Передо мною открылось чарующее глаза зрелище: голубые портьеры, голубые ковры, голубые обои – все это производило такое впечатление, как будто лазурное небо спустилось в глубину мрачной темницы.

Ослепленный этим неожиданным блеском и светом, я машинально сделал несколько шагов вперед и остановился перед представившимся моим глазам зрелищем. В голубом кресле, обитом атласом, виднелась очаровательная женская фигура. Судя по ее позе, именно эта женщина только что произнесла слышанные нами ужасные слова обвинения.

Она была бледна, нежна и прелестна, как лилия. На ней был палевый пеньюар, ложившийся красивыми складками вокруг ее великолепной фигуры. Чистый лоб поражал правильностью линий, над ним, как корона, красовались белокурые косы. Слегка дрожавшей рукой она опиралась на ручку кресла, другой указывала на какой-то предмет в отдаленном углу комнаты. Это явление было так неожиданно, так прекрасно, так необычайно, что одну минуту я действительно сомневался, вижу ли я перед собой обыкновенное человеческое существо или одну из знаменитых пророчиц древности, олицетворяющую гнев и укор.

– Это мисс Мэри Левенворт, – прошептал мне на ухо голос всезнающего спутника. «Ах, это мисс Мэри», – мысленно воскликнул я и почувствовал невольное облегчение: значит, это прелестное создание не была Элеонорой, которая умела заряжать револьвер, целиться и стрелять из него.

Я повернул голову и посмотрел в том направлении, куда указывала протянутая рука Мэри, которая в том же положении и осталась, как бы окаменевшая при нашем неожиданном появлении, прервавшем бурную сцену между обеими девушками.

Я обернулся и увидел… Нет, перо мое отказывается описать то, что я увидел. Элеонору должен описать кто-нибудь другой, не я.

Я мог бы просидеть полдня, описывая тихую прелесть, совершенство форм, красоту лица Мэри Левенворт, но описать Элеонору!

Что-то увлекательное и вместе ужасное, величественное и в то же время страстное было в той, которую я увидел, и в то же мгновение я забыл прелестную ее кузину и видел перед собою Элеонору, только одну Элеонору.

При нашем появлении она стояла около столика, обернувшись лицом к своей кузине; одна рука ее была прижата к груди, другой она опиралась на столик, и вид ее был таков, как будто она собиралась отразить нападение.

Я не успел еще справиться с чувством глубокого волнения, которое меня охватило при виде ее красоты, как вдруг она обернулась ко мне и наши взгляды встретились. До тех пор она стояла в гордой позе женщины, готовой принять обращенный к ней вызов, но в эту минуту в глазах ее я прочел столько невыразимого страдания и горя, что я, как мне показалось, понял, что происходит в ее душе.

Ее кузина, первая оправившаяся от неожиданности, в это время подошла ко мне и, протягивая мне руку, сказала:

– Не правда ли, вы мистер Раймонд? Как это любезно с вашей стороны, что вы пришли. И, обращаясь к Грайсу, она добавила: – Вы, вероятно, пришли сообщить нам, что нас ждут внизу?

Это был тот же голос, который мы слышали за дверьми, но на этот раз он звучал ласково, почти заискивающе.

Я бросил быстрый взгляд на Грайса, чтобы узнать, какое впечатление произвела на него вся эта сцена; он низко склонился перед Мэри с таким видом, будто извинялся, что пришел беспокоить ее. На кузину ее он совсем не смотрел, хотя глаза ее были устремлены на него с отчаянием и мольбой.

Я настолько знал Грайса, что мне не трудно было понять значение его полного невнимания к той, которая, казалось, умирала от страха и неизвестности. Поддавшись порыву сострадания, я совершенно забыл ответить на вопрос Мэри и собирался подойти прямо к ее кузине.

В эту минуту рука Грайса тяжело опустилась на мое плечо, и он сказал громко:

– Мисс Левенворт говорит с вами.

Это сразу вернуло мне самообладание. Я повернулся спиной к той, которая вместе и очаровала меня и внушала мне ужас, и, подойдя к ее кузине, предложил ей руку, чтобы вести ее вниз.

В эту минуту в гордом бледном лице Мэри Левенворт как будто что-то дрогнуло, и она улыбнулась такой улыбкой, какой я ни до этого, ни впоследствии не видел ни у какой другой женщины: так улыбаться умела только она одна. Она посмотрела на меня с кроткой, трогательной мольбой и прошептала:

– Вы очень добры, я чувствовала потребность поддержки и участия. Нас постигло такое ужасное горе, а моя кузина, – в глазах ее мелькнуло выражение беспокойства, – ведет себя сегодня так странно и непонятно для меня.

«Куда пропала та грозная, возмущенная пророчица, которую я видел в первую минуту нашего появления в комнате, невольно подумал я, – может быть, она хочет отвлечь наше внимание или старается изменить впечатление, произведенное на нас ее ужасными словами, которые, как она могла предполагать, мы слышали».

Но в скором времени Элеонора снова всецело приковала к себе мое внимание; я видел, что она тоже успела уже несколько овладеть собой, но далеко не в той степени, как ее кузина: она шла с трудом и рука ее, опиравшаяся на руку Грайса, сильно дрожала.

«И зачем только мне пришлось быть замешанным в это дело», – подумал я про себя, но по какому-то странному сцеплению мыслей тотчас же в душе поблагодарил судьбу, что именно мне, а не кому-нибудь другому пришлось выслушать те роковые слова.

Так волновался я противоположными чувствами, пока мы медленно спускались по лестнице; наконец мы очутились в зале, где нас ждали уже давно с весьма понятным нетерпением.

Когда я снова сел на свое место, мне показалось, что с тех пор, как я покинул зал, прошло по крайней мере несколько лет. Так много может человеческое сердце пережить и испытать в продолжение немногих минут.

VII

Мэри Левенворт

Кому не случалось испытывать впечатление, которое производит солнечный луч, мелькнувший сквозь темные грозовые тучи? Такое же действие произвело появление двух прелестных девушек в зале, где происходило судилище. Они должны были привлечь к себе внимание во всяком обществе, в какое бы им ни пришлось попасть; но в этой комнате, где разыгрывалась мрачная драма, их вид представлял, конечно, еще больший контраст с окружающим, чем где-нибудь в другом месте.

Я отвел свою дрожащую спутницу в самый дальний уголок зала и оглянулся затем на ее кузину, к моему удивлению, мисс Элеонора, казавшаяся такой растерянной и испуганной, когда мы были наверху, теперь держала себя совершенно спокойно и уверенно. Под руку с сыщиком она прошла на середину зала, остановилась, окинула взором всю представившуюся ее глазам картину, вежливо, хотя и с оттенком превосходства, поклонилась коронеру, как бы давая понять, что он лишь терпимый, в силу необходимости, гость в их доме, и опустилась затем в кресло, которое услужливо подставила ей прислуга. Она вела себя вообще так непринужденно, как будто находилась где-нибудь в гостиной, а не перед коронером и присяжными.

По-видимому, это был своего рода расчет на эффект, который и был действительно произведен. Шепот в зале затих, все как будто стали вести себя сдержаннее, почувствовав невольное уважение к ней. Я вздохнул с некоторым облегчением, и впечатление, произведенное на меня только что происшедшей наверху сценой, начало было сглаживаться; но удивленный взгляд, который Мэри бросила на свою кузину, снова смутил меня.

Опасаясь, чтобы это удивление не возбудило подозрения в присутствовавших, я уже хотел дотронуться до руки мисс Мэри и напомнить ей, что она должна лучше владеть собой, как вдруг услышал, что ее вызывают для допроса.

Трудно представить себе ужас, наполнивший мою душу в эту минуту. На лице ее было теперь мягкое и серьезное выражение, но я не мог забыть, какова она была в своем гневе. Неужели она и здесь явится в роли обвинительницы? Неужели она так же сильно ненавидела свою кузину, как и не доверяла ей? Решится ли она повторить здесь, в зале, в присутствии всех этих лиц, то, что она высказала наверху в лицо своей кузине? На лице ее я не мог ничего прочесть, и я снова взглянул на Элеонору. Она находилась в таком же взволнованном и тревожном состоянии, как и я, что мне казалось совершенно естественным. При первых словах своей кузины она вздрогнула и откинулась назад, так что лицо ее было скрыто от меня, и я видел только ее бледные дрожащие руки.

Показание Мэри Левенворт было коротко. После нескольких вопросов относительно ее самой и ее положения в семье ее попросили рассказать, что она знала об убийстве и при каких обстоятельствах ее кузина и прислуга сообщили ей о нем.

Она подняла свою прелестную, гордую головку и тихим голосом промолвила:

– Сама я не знаю ничего, что могло бы касаться убийства моего дорогого дяди, – все я узнала только от других.

Сердце мое замерло от радости, огромная тяжесть спала с него. На лице Элеоноры – она переменила позу и я опять мог его видеть – тоже как будто блеснул луч надежды: оно вспыхнуло, потом снова побледнело.

– Как ни странно это вам может показаться, – продолжала Мэри с тем же серьезным видом, – но я еще не входила в комнату, где произошел весь этот ужас. Я не могла пересилить себя, чтобы взглянуть на дорогого покойника; но Элеонора была там, и она может сказать вам…

– Мы потом допросим мисс Элеонору, – ласково заметил ей коронер, на которого красота и обаяние девушки, по-видимому, произвели такое же впечатление, как и на остальных. – Мы хотим только знать, что вы видели сами? Вы говорите, что вам ничего не известно относительно того, что произошло в той комнате после обнаружения страшного преступления?

– Нет, ничего.

– А что произошло в передней?

– В передней ничего не произошло, – ответила она спокойно.

– Не проходила ли через переднюю прислуга, а также ваша кузина после того как она оправилась от обморока?

Глаза Мэри раскрылись шире, как бы от удивления.

– Но ведь в этом ничего не было особенного! – сказала она.

– Но вы, может быть, помните, как ваша кузина вошла в переднюю из библиотеки?

– Конечно.

– У нее в руках была бумага?

– Бумага? – спросила Мэри задумчиво и, обернувшись к кузине, проговорила: У тебя была бумага в руках, Элеонора?

Настала минута напряженного внимания и интереса. Элеонора, заметно вздрогнувшая при слове «бумага», при этом наивном вопросе поднялась с места и хотела что-то сказать, но коронер решительно поднял руку в знак того, что она должна молчать, и сказал:

– Мы допросим вашу кузину потом, а теперь говорите, что вы видели сами. Элеонора опустилась снова в кресло, на щеках ее горели яркие пятна; в зале раздался негодующий шепот – большинство гораздо более думало о том, как бы удовлетворить свое любопытство, и вовсе не интересовалось тем, ведется ли следствие по всем правилам.

Когда наконец в зале опять установилась тишина, коронер повторил свой вопрос:

– Скажите, пожалуйста, видели вы что что-нибудь в руках вашей кузины?

– Я? Нет… ничего не видела.

Когда ее стали допрашивать относительно событий, предшествовавших этой ночи, она тоже не могла сказать ничего нового. Она только заметила, что дядя ее казался менее разговорчивым за обедом, чем всегда, но это могло случиться вследствие легкого нездоровья или он мог быть озабочен каким-нибудь делом, входящим в круг его обычных занятий. После этого она уже его не видала.

– Не знаете ли вы, не было ли врагов у вашего дяди? Не держал ли он дома каких-нибудь ценных бумаг и денег?

На эти вопросы она ответила тоже отрицательно.

– Не был ли кто-нибудь посторонний у вашего дяди за последние дни или не получил ли он каких-нибудь писем, которые могли бы пролить свет на эту тайну?

Мисс Мэри несколько замялась и сказала:

– Насколько я знаю – нет.

Она украдкой взглянула на Элеонору и, по-видимому, прочла нечто успокоительное на ее лице, так как поспешила добавить:

– Мне кажется, я могу сказать это даже с уверенностью, так как дядя всегда сообщал мне, если случалось что-нибудь важное.

Когда ее спросили про Джэн, она высказалась о ней с самой хорошей стороны; она не имела никакого понятия о том, по какой причине та исчезла, и не могла себе представить, чтобы между этим исчезновением и преступлением могла быть какая-нибудь связь. Насколько ей известно, у Джэн не было любовника, и она не принимала у себя гостей. На вопрос, видела ли она когда-нибудь револьвер покойного, она ответила, что видела его один раз в тот день, когда он был куплен. Надзор за комнатами дяди лежал, главным образом, на обязанности Элеоноры, – она в это мало входила.

Я заметил, что при этих словах Элеонора внимательно взглянула на говорившую. Один из присяжных обратился к Мэри с вопросом:

– У вашего дяди было написано завещание?

Все с любопытством прислушивались к тому, какой ответ на это даст молодая девушка; в ней как будто в первую минуту заговорила оскорбленная гордость, но тотчас же она овладела собой и спокойно ответила:

– Да, у дяди было завещание.

– Только одно?

– Я слышала только об одном.

– Вам известно его содержание?

– Он не делал тайны из своих намерений.

– Может быть, вы можете мне сказать, кому, благодаря этому завещанию, была бы выгоднее всего смерть покойного?

Грубость подобного вопроса была настолько велика, что все бывшие в зале открыто выразили свое негодование.

Мисс Мэри, однако, гордо выпрямилась, спокойно взглянула в лицо говорившего и ответила:

– Кто больше всего потерял от этой смерти, я вам могу сказать: это две девочки, которых он спас от голода и нищеты и взял под свое покровительство и которые, когда выросли, по-прежнему находили у него кров и добрый совет. Для них смерть его является такой потерей, сравнительно с которой все остальные не могут иметь никакого значения. Этот исполненный благородства ответ так пристыдил присяжного, поставившего свой неуместный вопрос, что он тотчас же поспешил стушеваться.

Тогда на его место выступил другой и, вежливо поклонившись, спросил:

– Скажите, нет ли у вас какого-нибудь, хотя бы еще не вполне определившегося, подозрения, что виновником смерти дяди может быть кто-либо из известных вам лиц?

Это был ужасный момент не только для меня, но и для другой особы.

Мэри Левенворт совершенно спокойно и уверенно посмотрела в лицо вопрошавшему и громко заявила:

– Нет, я никого не подозреваю! Убийца моего дяди не только мне не известен, но я даже не могу себе представить, кто бы это мог быть.

Все почувствовали заметное облегчение. Допрос Мэри Левенворт кончился, очередь теперь была за Элеонорой.

VIII

Вещественные доказательства

Общее внимание достигло наивысшего напряжения. Всем казалось, что сейчас приподнимется завеса, скрывавшая роковую тайну, и станет ясно, кто совершил гнусное убийство. Мне хотелось бежать отсюда как можно дальше, чтобы ничего не видеть, не слышать.

Не оттого, чтобы я боялся, что Элеонора выдает себя, – нет, за нее я был спокоен: она, видимо, совершенно владела собой и подобной неожиданности опасаться было нечего. Но что, если подозрение ее кузины родилось не благодаря ее ненависти к ней, если оно было основано на неопровержимых фактах? Не больно ли мне будет смотреть, как эта с виду такая невинная и гордая девушка представляется и лжет всем в лицо?

Однако желание знать, что будет, пересилило во мне все остальное, и я, как и все, остался на месте.

Коронер, на которого привлекательная наружность Мэри произвела, по-видимому, глубокое впечатление, к несомненной невыгоде Элеоноры, был, кажется, единственным человеком в зале, который не выказывал никакого волнения; он обратился к новой свидетельнице с видимым, правда, уважением, но тоном, в котором все же звучал оттенок строгости:

– Вы с самого детства находились в семье мистера Левенворта?

– С десятилетнего возраста, – последовал ответ.

Я в первый раз слышал ее голос, и меня поразило, что он в одно и то же время и напоминал голос ее кузины, и вместе с тем звучал совершенно на него не похоже.

– С вами всегда обращались здесь, как с дочерью?

– Ни один отец в мире не мог бы лучше обращаться со своей дочерью, чем дядя со мной.

– Мисс Мэри – ваша кузина, если не ошибаюсь. Когда она вошла в семью вашего дяди?

– Почти в то же время, как и я. Наши родители погибли одновременно в одной и той же катастрофе, и если бы дядя не сжалился над нами, мы были бы брошены на произвол судьбы. Но он, – губы ее заметно задрожали, – по своей сердечной доброте взял нас к себе и дал нам то, чего у нас не было – родной дом, и он же заменил нам отца.

– Вы говорите, что он был отцом как для вас, так и для вашей кузины, и удочерил вас обеих. Хотите ли вы этим сказать, что он не только дал вам все, пока вы жили у него, но и обещал в будущем обеспечить вас одинаково?

– Нет, он с самого начала дал мне понять, что все состояние перейдет к моей кузине.

– Ваша кузина была для него такой же родственницей, как и вы. Он никогда не объяснял причины подобного пристрастного отношения?

– Нет, он объяснял это тем, что она была его любимица.

Все ответы ее были так просты и естественны, что общее мнение, столь неблагоприятное к ней вначале, мало-помалу стало изменяться в ее пользу. Коронер между тем продолжал:

– Если ваш дядя относился к вам так, как вы говорите, вы должны были очень любить его?