Кто убийца?

Тогда сейчас же вскочил маленький человечек и спросил:

– В котором часу вы открыли сегодня двери в доме?

– Около шести.

– Мог ли кто-нибудь после этого выйти из дому, не будучи вами замеченным?

Томас при этом вопросе с видимым беспокойством оглянулся на группу прислуги, но тотчас же ответил решительно:

– Нет, я не думаю, чтобы кто-нибудь мог после шести часов выйти из дому так, чтобы я или кухарка не заметили этого. Ведь нельзя же среди бела дня выскочить на улицу прямо со второго этажа, – для этого надо спуститься по лестнице. Притом наружная дверь закрывается с таким треском, что это слышно во всем доме, а кто хочет выйти через черный ход и через сад, тот должен непременно пройти мимо кухни; кухарка бы увидела его.

Эти слова, видимо, произвели на всех присутствующих впечатление. Дом был найден утром запертым со всех сторон, а после этого никто не выходил из него, следовательно, убийцу надо было искать в доме.

Присяжный, предложивший последний вопрос, огляделся кругом с видом полного удовлетворения и, не желая, очевидно, ослабить вызванного его вопросом впечатления, молча сел на свое место, отказавшись от дальнейших вопросов.

Так как, по-видимому, никто больше не собирался допрашивать дворецкого, то он, казалось, начал терять терпение и спросил:

– Желает еще кто-нибудь из господ задать мне какой-нибудь вопрос?

Когда никто на это не отозвался, он с облегчением вздохнул и поспешно направился опять к группе прислуги, как будто обрадованный тем, что наконец-то избавился от тяжелого испытания. Это мне невольно бросилось в глаза, но я не имел времени над этим раздумывать, так как начался допрос моего нового знакомого – домашнего секретаря, бывшего правой рукой покойного мистера Гарвеля.

Гарвель выступил вперед с видом человека, который сознает, что от его слов зависит жизнь или смерть других людей. Его наружное спокойствие и достоинство, с которым он держал себя, произвели на всех самое выгодное впечатление, и даже мне он уже показался не таким антипатичным, как раньше. Наружность его была такова, что не говорила ни против него, ни в его пользу; это было одно из тех обыкновенных лиц, с гладко расчесанными волосами, которые встречаются на каждом шагу. В своей жизни этот человек испытал, по-видимому, больше горя, чем радости, и познакомился более с мрачными, чем со светлыми сторонами жизни.

Коронер немедленно приступил к допросу:

– Ваше имя?

– Джемс Трюмэн Гарвель.

– Чем вы занимаетесь?

– Последние восемь месяцев я служил в качестве домашнего секретаря у покойного мистера Левенворта.

– Вы, кажется, последний видели его живым?

При этом вопросе молодой человек высокомерно поднял голову и проговорил:

– Ни в каком случае! Вы, вероятно, путаете меня с человеком, который был его убийцей?

Подобное заявление походило скорее плохую шутку, и попытка отнестись таким образом к расследованию произвела самое тягостное впечатление на присутствовавших; общее настроение изменилось не в пользу допрашиваемого. По-видимому, он и сам это почувствовал, но, несмотря на это, еще выше поднял голову.

– Я хотел спросить, – заявил коронер, видимо, возмущенный подобным ответом, были ли вы последним, кто видел мистера Левенворта перед тем, как он был убит не обнаруженным еще до сих пор лицом?

Секретарь скрестил руки на груди.

Я не мог понять, хочет ли он этим движением скрыть охватившую его дрожь или только старается выиграть время, чтобы собраться с мыслями.

– Я не могу дать вам на это решительного ответа, – заговорил он наконец серьезно. – По всей вероятности, я последний видел его живым, хотя в таком большом доме трудно утверждать это с полной уверенностью.

Заметив, что присутствующие не удовлетворены его ответом, он добавил:

– Я по своим обязанностям секретаря принужден был являться к нему иногда очень поздно вечером.

– Не можете ли вы сообщить нам, в чем именно состояли эти обязанности секретаря? – спросил коронер. – Иначе говоря, какого рода занятия поручались вам мистером Левенвортом?

– Отчего же нет? Вам, может быть, известно, что покойный обладал огромным состоянием, и так как он пользовался репутацией человека чрезвычайно доброго и отзывчивого, то со всех сторон ему присылались письма и разные прошения, которые я и должен был вскрывать, а также отвечать на них. Его частная корреспонденция помечалась всегда особым знаком, которым она отличалась от прочей переписки. Но это не

Патрон мой прежде занимался торговлей чаем, что заставило его не раз побывать в Китае; поэтому он очень интересовался вопросом о том, как бы завязать более близкие сношения между нашим отечеством и этой страной. Чтобы облегчить американцам задачу более близкого знакомства с Китаем, с особенностями страны и ее народонаселения, мой патрон начал даже составлять книгу на эту тему. Моя помощь ему в этом деле ограничивалась тем, что я писал каждый день часа по три под его диктовку. Последний час приходился на поздний вечер, между девятью и одиннадцатью часами. Мистер Левенворт был человек чрезвычайно аккуратный и любил точность во всем.

– Вы говорите, что писали под его диктовку каждый вечер. Значит, и вчера также?

– Да, как всегда.

– Что вы можете нам сказать относительно того, как он себя чувствовал? Не заметили ли вы, что он был взволнован или обеспокоен чем-нибудь?

Секретарь слегка нахмурил брови и произнес с расстановкой:

– Так как он, надо полагать, не имел ни малейшего понятия о том, что смерть его близка, – ради чего он стал бы волноваться или беспокоиться?

Коронер, недовольный тем тоном, которым свидетель давал свои показания, придрался к случаю и строго заметил ему:

– Ваше дело отвечать на вопросы, а не предлагать их.

– Прекрасно. В таком случае я должен сказать, что, если даже мистер Левенворт и имел какое-либо предчувствие близкой смерти, он не сообщил мне ничего об этом и даже казался более углубленным в свою работу, чем всегда. Последние его слова, обращенные ко мне, были: «Не пройдет и месяца, как можно уже будет отдать эту книгу в печать, не так ли, Джемс?» Я их прекрасно помню, так как в эту минуту он наливал себе вино; каждый вечер, перед сном, он всегда выпивал стакан вина. Я в это время собирался уходить и уже взялся за дверную ручку, но остановился на пороге и сказал: «Конечно, мистер Левенворт». – «В таком случае, выпьем за успех моей книги», – сказал он и налил стакан также и мне. Я сразу выпил его весь, а мой патрон только половину своего. И когда мы нашли его утром мертвым, стакан оставался в таком же положении еще на столе. Описание последних минут, проведенных с покойным, по-видимому, очень взволновало секретаря: он вынул платок и вытер пот со лба.

– На прощанье, – продолжал он, я пожелал своему патрону покойной ночи и вышел из комнаты.

Коронер, по-видимому, вовсе не был тронут волнением секретаря; он внимательно посмотрел на него и спросил:

– А куда вы направились затем?

– К себе в комнату.

– По дороге вы никого не встретили?

– Ни одной души.

– Вы не заметили и не слышали ничего особенного?

Голос секретаря как будто дрогнул, когда он ответил:

– Нет, ничего.

– Подумайте еще раз хорошенько, мистер Гарвель, можете ли вы с чистой совестью подтвердить, что вы действительно никого не встретили и ничего не заметили?

На лице свидетеля мелькнуло выражение испуга: он несколько раз открывал рот, как бы собираясь что-то сказать, но все-таки промолчал. Наконец он сказал с видимым усилием:

– Действительно, я заметил нечто, но настолько маловажное, что даже не хотел упоминать об этом; теперь эта маленькая странность невольно вспомнилась мне при вашем усиленном допросе.

– В чем же дело?

– Одна дверь была приоткрыта.

– В чьей комнате?

– Мисс Элеоноры Левенворт. – Голос молодого человека понизился до чуть слышного шепота.

– Где вы находились сами в ту минуту, как вы это заметили?

– Не могу вам сказать в точности; по всей вероятности, около моей двери, так как я не помню, чтобы останавливался по дороге. Если бы не случилось это ужасное несчастье, я даже не вспомнил бы о подобном ничтожном обстоятельстве.

– Вы заперли за собою дверь, когда вошли в свою комнату?

– Само собой разумеется.

– Когда вы легли спать?

– Тотчас же.

– Вы ничего не слышали перед тем, как заснули?

Он опять немного смутился, потом решительно заявил:

– Ровно ничего.

– Вы не слышали шагов в коридоре?

– Возможно да.

– Но можете ли вы наверняка сказать, что слышали шаги?

– Утверждать этого я не могу.

– Но, по крайней мере, вам так показалось?

– Да, весьма вероятно: я теперь вспоминаю, что перед тем, как я заснул, мне показалось, что я слышу шуршание платья и шаги, но это не произвело на меня никакого впечатления, и я скоро заснул.

– И больше ничего?

– Немного позже я вдруг проснулся, будто испуганный чем-то, но что это было, я не в состоянии сказать. Я помню только, что поднялся на постели и огляделся кругом. Но так как я ничего не увидел и не услышал, то снова лег и проснулся только сегодня утром. В остальном Гарвель подтвердил во всех подробностях показания дворецкого; коронер спросил его, не заметил ли он чего-нибудь особенного на столе покойного после того, как тело было перенесено в спальню.

– На нем были только самые обыкновенные предметы, – ответил он, книги, бумага, перо, бутылка и стакан, из которого накануне пил мистер Левенворт.

– А кроме этого ничего не было?

– Кажется, ничего.

– Относительно стакана вы, кажется, говорили, – вмешался один из присяжных, – что он остался в таком же положении, как его поставил при вас накануне вечером ваш патрон.

– Да, совершенно в таком же.

– Но ведь он всегда выпивал целый стакан?

– Да.

– Значит, сейчас же после вашего ухода ему кто-нибудь помешал его допить? Молодой человек вздрогнул и побледнел, как будто ему пришла в голову какая-то ужасная мысль.

– Это еще ничего не значит, – сказал он, с трудом выговаривая слова, мистер Левенворт мог… – он не докончил своей фразы и замолчал.

– Продолжайте, мистер Гарвель, и докончите то, что вы хотели сказать, – заметил коронер.

– Мне больше нечего вам рассказывать, – ответил секретарь, стараясь справиться со своим волнением.

Почти все присутствовавшие многозначительно переглянулись между собою: всем казалось, что в молчании секретаря в данную минуту именно и скрывается ключ к загадке. Но коронер, по-видимому, не обратил на это никакого внимания и продолжал допрос:

– Не знаете ли вы, находился ли на своем месте ключ от двери в библиотеку вечером, когда вы выходили оттуда?

– Я не обратил на это внимания.

– Но вы думаете, что он находился там?

– Да, это всего вероятнее.

– Во всяком случае, сегодня дверь была найдена запертой и ключ исчез.

– Да, совершенно верно.

– Значит, тот, кто совершил убийство, запер за собой дверь и унес ключ?

– Да, похоже на это.

Коронер серьезно взглянул на свидетеля; в это время поднялся маленький присяжный и сказал:

– Нам говорили, что когда дверь была взломана, обе племянницы вашего патрона последовали за вами в библиотеку; так ли это было?

– Только одна из них пошла с нами – мисс Элеонора.

– Она и есть, кажется, предполагаемая наследница убитого?

– Нет, наследница мисс Мэри.

– Я тоже хотел бы предложить один вопрос мистеру Гарвелю, – сказал один из присяжных, который до тех пор все время молчал. – Нам очень подробно описали, как и в каком положении был найден убитый, но ведь ни одно преступление не совершается без определенной цели. Может быть, вы, господин секретарь, знаете, не имел ли покойный какого-нибудь тайного врага?

– Этого я не могу вам сказать.

– Он со всеми в доме был в хороших отношениях?

– Этого я не могу сказать с уверенностью, нерешительно проговорил свидетель. – Весьма вероятно, что были недоразумения.

– Между кем?

В комнате воцарилось мертвое молчание; наконец секретарь произнес:

– Между моим патроном и одною из племянниц.

– Какой именно?

– Мисс Элеонорой.

– Можете вы сказать, на какой почве они происходили?

– Нет, не могу.

– Вы ведь вскрывали письма мистера Левенворта?

– Да.

– Не можете ли вы вспомнить, не было ли в письмах, полученных за последнее время, каких-нибудь указаний, которые могли бы пролить свет на это темное дело?

На этот вопрос секретарь, казалось, положительно не хотел отвечать.

– Мистер Гарвель, – произнес коронер, – разве вы не слышали вопроса присяжного? – Да, конечно, я обдумываю его, и, насколько я помню, ни в одном из писем я не нашел ни малейшего намека на то, что произошло здесь вчера вечером.

По-видимому, секретарь лгал, говоря это: я видел, как пальцы его левой руки судорожно шевелились, потом она вдруг сжалась в кулак, как будто он сразу пришел к какому-то решению.

– Весьма возможно, что вы правы, – сказал коронер, – но, во всяком случае, вся корреспонденция покойного будет еще пересмотрена.

– Это в порядке вещей, – совершенно спокойно ответил Гарвель.

На этом и кончился допрос Гарвеля в этот день. Когда он сел на свое место, я сделал из его показания четыре вывода: Гарвель, по одному ему известной причине, подозревал кого-то, но и сам себе не хотел признаться в своих подозрениях; в дело была замешана женщина, как это видно было из шороха платья в коридоре; незадолго до убийства хозяина дома он получил какое-то письмо, имевшее связь с этим убийством, и, наконец, каждый раз, когда секретарю приходилось упоминать об Элеоноре Левенворт, голос его заметно дрожал.

IV

Клятва

Теперь очередь была за кухаркой – видной, полной женщиной, с добродушным красным лицом. Когда она торопливо выступила вперед, на лице ее был написан такой страх, смешанный с любопытством, что присутствовавшие не могли удержаться от улыбки при виде этой комичной особы.

– Ваше имя? – спросил ее следователь.

– Катарина Мэлон.

– Как давно вы служите в этом доме, Катарина?

– Вот уже почти год, как я поступила сюда по рекомендации мистера Вильсона, и… – Почему вы ушли от Вильсонов?

– Они уехали опять в Ирландию и потому…

– Итак, вы прожили в доме покойного не более года?

– Да.

– И, по-видимому, довольны своим местом? Мистер Левенворт хорошо обходился с вами?

– Никогда в жизни я не видела лучшего господина, чем он. И надо же было, чтобы какой-то проклятый негодяй убил его. Он был такой добрый и сердечный, и часто я говаривала Джэн… она вдруг остановилась в испуге и оглянулась на других прислуг, как будто сказала большую глупость.

Коронер заметил это и спросил:

– Джэн? Кто это Джэн?

Толстые пальцы кухарки судорожно зашевелились, потом, сделав над собою усилие, чтобы казаться спокойнее, она сказала:

– Джэн – это горничная.

– Но я не видел здесь такой горничной; ведь вы же не упоминали здесь ни о какой Джэн, Томас, – сказал он, обращаясь к дворецкому.

Тот бросил укоризненный взгляд на кухарку и промолвил:

– Я не упоминал о ней, так как вы хотели знать только, кто находился в доме в ночь убийства.

– Ах, вот как, иронически воскликнул коронер и затем повернулся опять к кухарке, с очевидным испугом оглядывавшейся по сторонам, и спросил ее:

– Где же теперь Джэн?

– Ее здесь нет.

– С каких пор?

Кухарка тяжело вздохнула и сказала:

– Со вчерашней ночи.

– В котором часу она вышла из дому?

– Право, не знаю, – уверяю вас, я ничего не знаю.

– Ей отказали от места?

– Нет, кажется, вещи ее еще тут.

– Ах вот как! Значит, вещи здесь. В котором часу вы заметили ее отсутствие и стали искать ее?

– Я вовсе ее даже не искала: вчера она была здесь, сегодня ее нет. Я и подумала, что она ушла куда-нибудь.

– Вот оно что, – промолвил многозначительно коронер, в то время как все присутствовавшие слушали с напряженным вниманием. – Где же она обыкновенно спала? Кухарка, в смущении вертевшая кончик своего передника, ответила нерешительно: – Мы все спим на самом верху.

– Все в одной комнате?

– Да, – ответила она так же нерешительно.

– Джэн вчера вечером пошла вместе с вами наверх?

– Да.

– В котором часу?

– Мы все пошли спать в десять часов; я слышала, как пробили часы.

– Не заметили ли вы в ней чего-нибудь особенного?

– У нее болели зубы.

– Вот как! Болели зубы… Расскажите мне все, что знаете.

– Но ведь она, наверное, ни в чем не виновата, – воскликнула кухарка, заливаясь слезами, верьте мне, Джэн хорошая девушка, а уж какая честная – прямо на удивление! Я готова побожиться, что она никогда не думала даже подойти к дверям той комнаты, где убили нашего господина; она пошла вниз только для того, чтобы попросить у мисс Элеоноры капель от зубной боли.

– Хорошо, успокойтесь – сказал коронер, – я и не думаю обвинять Джэн. Я только спросил вас, что она делала после того, как пошла вместе с вами к себе наверх? Вы говорите, что она потом спустилась вниз; когда это было?

– Право, я вам ничего не могу сказать об этом; но Молли говорит…

– Что Молли говорит, это нас не касается пока. Вы не видели, как она пошла вниз?

– Нет.

– А как она вернулась?

– Тоже нет.

– И сегодня утром не видали ее?

– Как же мне было видеть, когда ее здесь нет?

– Но вчера вечером вы заметили, что у нее болели зубы?

– Да.

– Хорошо. Теперь расскажите мне, как и когда вы узнали о смерти мистера Левенворта?

Ответы ее на все вопросы были так многословны и содержали так мало нового, что коронер уже собирался прекратить допрос, как вдруг один из присяжных вспомнил, что она говорила, будто видела мисс Элеонору выходящей из библиотеки через несколько минут после того, как оттуда вынесли ее дядю.

Он спросил кухарку, не заметила ли она, держала в эту минуту мисс Элеонора что-нибудь в руках или нет.

– Право, не помню, – воскликнула та, – мне кажется, впрочем, что в руках у нее был лист бумаги; да, конечно, теперь я это хорошо припоминаю: она сунула его себе в карман. Следующей затем свидетельницей была горничная Молли – горничная. Молли О. Фленаген была краснощекая, черноволосая молодая девушка, лет восемнадцати, которая при обыкновенных обстоятельствах не затруднилась бы ответить на любой вопрос, но в данную минуту, когда она стояла перед коронером, имела положительно жалкий вид. Ее красные щеки побледнели, при первом обращенном к ней вопросе ее голова в смущении опустилась на грудь.

Насколько она знала, Джэн ирландка, довольно необразованная девушка, которая исполняла при барышнях Левенворт обязанности камеристки и швеи. Она поступила на место раньше Молли и, хотя была крайне неразговорчива, особенно относительно всего, что касалось ее прошлого, однако сумела приобрести общее расположение всех без исключения в доме. Но в общем она была «меланхолична и мечтательна, как барышня», – заявила Молли.

Так как девушки в ее положении не отличаются вообще подобного рода особенностями, то коронер старался добиться от Молли больших подробностей на этот счет. Но та уверяла, что больше ничего не знает, кроме разве того, что Джэн часто вставала по ночам и садилась у открытого окна. Что касается происшествий прошлой ночи, она может только сказать, что Джэн, которая уже дня два ходила с распухшей щекой, встала в этот вечер с постели от невыносимой боли и оделась, затем зажгла свечку и объявила, что пойдет к мисс Элеоноре за каплями.

– Почему именно к мисс Элеоноре? – спросил один из присяжных.

– Потому что она всегда раздавала лекарства всем в доме.

На остальные вопросы Молли заявила, что больше ничего не знает; Джэн назад в спальню не явилась и на другой день утром в доме ее не оказалось.

– Была ли свечка, которую она взяла с собой, в подсвечнике?

– Нет.

– Но зачем же она брала свечу? Разве в коридорах у вас не горит газ?

– Горит, конечно, но мы гасим его, когда ложимся спать, а Джэн боялась темноты. – Значит, свеча, которую она взяла, должна находиться где-нибудь в доме; разве ее никто не видал?

– Право не знаю.

– Не та ли самая это свеча? – спросил вдруг голос из-за моей спины.

Это был Грайс, державший в руке полуобгоревшую парафиновую свечу.

– Та самая; но, господи боже мой, откуда вы взяли этот огарок?

– Я нашел его на траве, на полдороге от кухни к улице, – ответил он спокойно.

Все присутствовавшие заволновались. Наконец-то найден был хоть какой-нибудь след, который мог привести к раскрытию ужасной тайны. Черный ход сделался предметом общего внимания. Джэн, очевидно, прошла именно через эту дверь, чтобы попасть на улицу. Но когда еще раз допросили Томаса, он снова подтвердил, что не только эта дверь, но и все окна в нижнем этаже были заперты в шесть часов утра, когда он встал. Было ясно, что кто-нибудь должен был запереть дверь за Джэн после того, как она покинула дом. Но кто же это был? вот вопрос, который получил теперь жгучий интерес.

V

Показание специалиста

В эту минуту раздался резкий звонок в передней, и глаза всех невольно устремились на дверь, в которую вошел полицейский, посланный незадолго перед тем куда-то следователем, и вслед за ним молодой человек весьма приличной и благообразной наружности, оказавшийся доверенным от оружейного магазина «Бон и К°».

Нимало не смущаясь устремленными на него со всех сторон взорами, он прямо подошел к коронеру, поклонился ему с достоинством и громко произнес:

– Вы посылали за мной?

– Да, я попрошу вас внимательно исследовать пулю, которую я вам сейчас передам. Ведь вы, вероятно, в совершенстве знаете все, что касается вашей специальности?

Молодой человек вместо ответа только поклонился, взял пулю в руки, осмотрел ее и молча ждал, когда ему начнут задавать вопросы.

– Можете вы нам сказать, какой системы револьвер, из которого был произведен выстрел этой пулей? – спросил его коронер.

– Это пуля № 30 – сказал молодой человек, возвращая пулю, она продается всегда вместе с револьверами небольшого калибра фабрики «Смит и Вессон».

– Маленький револьвер, – воскликнул дворецкий, но ведь у нашего господина всегда хранится в столе маленький револьвер, я часто видел его, да и все мы его хорошо знаем.

Снова все заволновались, особенно прислуга.

– Да, совершенно верно, я сама его видела, когда однажды наш господин чистил его собственноручно, – сказала кухарка с уверенностью.

– Он хранил его в столе? – спросил коронер.

– Да, в небольшом столике около кровати.

Тотчас же полицейский был отряжен осмотреть столик в спальне покойного. Несколько минут спустя он вернулся в залу, неся маленький револьвер в руках, который и передал прямо коронеру.

Все поднялись, чтобы посмотреть на револьвер, но коронер передал его эксперту и спросил его, действительно ли он названной им только что фирмы.

– Да, конечно, это «Смит и Вессон», – сказал тот без малейшего колебания, – вы сами можете в этом убедиться.

– Где вы нашли револьвер? – спросил коронер полицейского.

– В верхнем ящике ночного столика в головах постели мистера Левенворта; револьвер лежал в бархатном футляре вместе с пачкой патронов, несколько образчиков которых я и принес сюда.

– Ящик был заперт?

– Да, но ключ был там же.

Все слушали с напряженным вниманием. Кто-то спросил:

– Револьвер заряжен?

Коронер нахмурился и произнес с достоинством:

– Я только что сам хотел предложить этот вопрос; но прежде всего я должен просить всех успокоиться.

Тотчас же в зале настала полная тишина; все сгорали нетерпением узнать скорее, в чем дело.

– Ну, что вы скажете? – спросил коронер молодого человека.

Тот вынул барабан револьвера и заявил:

– Револьвер семи ствольный, все пули налицо.

Шепот разочарования пронесся по зале.

– Но, – продолжал молодой человек, рассматривая револьвер, – не все пули вложены в одно время; одна вложена позже других.

– Из чего вы это заключаете?

– Из чего заключаю? – переспросил эксперт. – Осмотрите внимательнее револьвер: загляните сначала в дуло, оно чисто и блестит, и вы не найдете в нем ни малейшего указания на то, что из револьвера недавно был сделан выстрел, так как, очевидно, его после этого вычистили; но если вы внимательно всмотритесь в барабан револьвера, что вы там увидите?

– Около одного из стволов заметно темное грязное пятно.

– Вот это пятно и является доказательством того, что выстрел был сделан: пуля всегда оставляет подобное пятно после себя. Тот, кто стрелял из револьвера, знал это: он вычистил дуло, но забыл вычистить барабан.

В зале поднялся громкий разговор, послышались восклицания удивления и ужаса. Когда снова все успокоились, коронер стал допрашивать полицейского, далеко ли стоит ночной столик от письменного стола в библиотеке.