Постельный раб. Книга 2. Хасэль

- Северина, я принёс плед, ты можешь озябнуть и простудиться!

Вот, уже проснулся и снова обеспокоен, укутывает, обхватывает сильными руками, прижимая к широкой груди, так что тону в его тепле. Ну не может впереди быть ничего плохого! Просто не могу поверить!

Корабль входит в полосу плотного молочного тумана, точно так же, как моя, вмиг сорвавшаяся с катушек, жизнь.

- Что там, Исмаэль? – указываю в эту непроглядную белизну, а думаю о другом.

- Нас там ждут! – отвечает на незаданный вопрос, опустив подбородок на мою макушку.

- Кто?

- Пока не знаю…

Глава 5.

Долго пребывать в полном неведении – сущая пытка. От нечего делать, пытаюсь учить азурейский под чутким руководством моего невольника, заодно выуживая всяческую информацию, которой он не очень хочет делиться. Исмаэль и так-то немногословен, а тут, как ни заведу разговор, впадает в тоску. Понятное дело, не забыл, при каких обстоятельствах родину покинуть пришлось. Потому и не спрашивала раньше. Любое воспоминание – боль.

А пока он раскрывает другие секреты,

- Ты знаешь, Северина, что в Ливарне полно азурейцев-нелегалов?

- Как это? Что ещё за нелегалы? Тебе почём знать? – вопросы сыплются сами собой, хотя в постели с обнажённым красавцем как-то нелепо рассуждать на подобные темы, но иногда здравомыслие всё-таки посещает мою забубённую голову.

- Когда я сбежал от тебя, любовь моя… Прости дурака, - целует в ладонь, прижимает к щеке ласково, - то в конце концов добрался до порта. Помотавшись между доков и причалов, наткнулся на одного из наших, вернее, это он меня заприметил, и утащил в тёмную подворотню. Сказал: неприкаянно болтаясь, точно навлеку внимание портовой стражи, и мной заинтересуются.

- С чего ты взял, что он из ваших? И кто ваши?

- Он был азуреец, а ещё… у него не было мизинца!

- Из пленного обоза! – нетрудно догадаться. - Думали, помер, палец отрезали и похоронили в придорожной канаве!

- Ну, примерно это и рассказал. Так вот, Рамаль привёл меня в заброшенный дом, и оказалось, что там таких, как он, достаточно много. Все беглые пленники стекаются в Ливарну в надежде сесть на корабль домой, но…

- Но их снимают с трапа, как и тебя потому, что досмотр пассажиров ведут не матросы, - Шлихтенбейс, помнится, популярно объяснил, как попадаются эти наивные ребята. Сами идут в руки. - Если они такие умные, что сидят в подполье и до сих пор на свободе, почему тебя не отговорили?

- Отговаривали, - вздыхает. - Когда я рассказал свою историю, вообще, советовали возвращаться и вымаливать прощения, чтобы хозяйка обратно приняла.

- Но ты у нас оказался слишком гордым.

- И ещё слишком глупым, - смешок, но горечь не скрыть. - Решил, что имею достаточно респектабельный вид, одежда не истрепалась, пальцы все на месте, и к тому же, собирался расплатиться золотом.

- Вот если бы ты продал эту штуку ювелиру, или хотя бы скупщику, то с деньгами, возможно, был бы шанс выбраться из Риголеи. А так, беспочвенная самонадеянность.

- Я ни разу в жизни ничего не продавал и ничего не покупал, - пожимает плечами. - А просить тех парней из компании не решился, они перебивались воровством и грабежами, так чего им стоило, забрать у меня эту сетку просто так, чтобы обменять на еду.

- Вот, интересно, в Азуре нет базаров? Как ты дожил до сознательного возраста и не научился простым вещам?

- Не пришлось научиться, - смущается. - У меня и так всё было.

- Барчук, - смеюсь, закапываясь пальцами в его чёрные кудри, не в силах совладать с руками, - баловень родительский?

- Наверное… - он даже не понимает, о чём я.

И вот такому счастливчику привалило попасть в плен, а потом к моему папаше-затейнику.

- Что было у отца? – давно хотела спросить, но не решалась. - Мой добрый папуля, правда, изверг? Ты сам сказал, помнишь?

- Помню, - тяжёлый вздох, и отрешённо улёгся на спину. Молчит, надулся, как мышь на крупу, тишина. Только сопит недовольно.

Значит, и правда, вспоминать тошно. Ну и не надо! Заползаю на грудь к любимому, поцелуями сейчас обиды смою, зря спросила.

А он вдруг решился рассказать,

- Первые месяцы ничего не происходило, жил в бараке при конюшне с другими.

- Я помню, там живут все, кто при лошадях состоит, - у батюшки не конница, конечно, но много скакунов и рабочих лошадей.

- Подумывал о побеге. Уж было собрался, но вдруг повели к хозяину. Я его вблизи не видал ни разу. Он заставил раздеться, я снял рубаху, штаны силком стащили охранники. Но бить не стали, просто так осмотрел меня твой папаша и велел отвести в баню. На конюшню больше не вернули и поселили отдельно. Кормить стали лучше. Работать не заставляли. Но заскучать не дали.

- Чем развлекали?

- Баб водить начали… рабынь. Если честно, у меня получше были… только я-то рабом тогда не был. И никто меня не принуждал к соитию. Сам выбирал. И наложницы, и служанки не прочь, но на то была только моя воля, а здесь воля какого-то хозяина! Или пса его Гонзо. Потому, что Огюстен с тех пор не появлялся.

- Гонзо – правая рука отца. Он вольный, но к рабам всегда был строг до жестокости, - чем меня дико раздражал.

- Да мразь он! Я такую породу знаю: перед хозяином хвостом виляют, а с подневольных готовы шкуру содрать. Таким власть в руки нельзя давать, сущие псы и есть! – Горячится, - жаль я его не додушил!

- Ты душил Гонзо?! – вот это новости! - Как хоть после этого выжил-то?

- Видно, приказа убить не поступало, - вздыхает, - но знаешь, лучше бы убили.

- Что? Что там было?

- Да не получилось у них ничего! Не шёл я на близость с теми женщинами. Соловьи в неволе не поют!

- Уже слышала.

- А этот скотина ещё и смотрел всё время. У них там клетка есть в конце сада.

- Знаю. В ней когда-то пантера дарёная жила. Потом померла, а клетка пустовала с тех пор.

- Меня ждала, значит. После того, как взбрыкнул, туда переселили. Бабу приволокут и в клетку ко мне, а Гонзо стульчик поставит, под зад подушку и сидит, любуется тварь! Рабыня липнет, ей же велено, я ни в какую. Одёжу в наказанье отобрали. Стали бить. Зато после плётки в покое оставляли, пока не восстановлюсь, но потом новую приводили. Голодом морить поначалу не решались, иначе вообще не до рабынь, а вот вместо воды вздумали подсовывать отвар травяной, после которого всё мужское наливалось, словно свинцовая болванка, и потребность такая, что хоть на козу вскочишь. Только я им не раб подневольный, сдохну, а по-ихнему не бывать. Терпел без питья, сколько мог. Так этот пёс знаешь, что удумал?

- Что?! – меня уже трясёт, представить не могу, что там можно ещё сотворить.

Глава 6.

- Прихвостни Гонзо привязали меня спиной к решётке за руки, а внизу за ноги так же. И ремнём его стянули, - показывает на свой спокойный сейчас орган.

Гляжу и удивляюсь, как после всего, он ещё вообще чего-то смог желать?

- Сказали: не хочешь по-хорошему, будет по-плохому.

- И что дальше?! – слушать тошно, но придёт время разговора с отцом. Уверена.

Исмаэль молчит, печальный взгляд в потолок, и вопрос. Страшный вопрос,

- Я тогда думал, почему человеку не дано умереть по собственному желанию? Задумать, представить смерть и не стать. Просто уйти из жизни, уйти из тела. Оно слишком уязвимо. Особенно там. Я ненавидел себя за эту уязвимость! Даже думал: выживу, улучу возможность, отрежу всё к чертям и стану евнухом. А потом решил, что лучше не выживу, зачем такая жизнь. Это у них называлось «Ночь удовольствий». Вот так привязанного к прутьям, оставить со стянутым естеством. Утром подпускали рабыню. А сами наблюдали. Гонзо и прислужники его.

- Они рабы.

- Знаю, только от этого не лучше. Старались на славу и гоготали радостно, если их начальник скабрезности отпускал.

- Скоты! – меня трясёт! Сижу возле Исмаэля, взяв его руку в свои, помогая этим или не помогая, но поддерживая, чтобы он всю боль излил из своей души, чтобы освободился.

- Когда она развязывала, слёзы против воли катились из глаз. Кровь, поступая в сосуды после долгого перерыва, вызывала только боль, никакого желания в помине, но после того отвара семя изливалось само, а они смотрели и смеялись.

- Неужели это придумал мой отец?! – ужас какой-то!

- Да ему и дела не было, распорядился чего-то там, а Гонзо изгалялся, как хотел.

- Это всё?

Очень хочется верить, что да, но Исмаэль продолжает рвать мою душу воспоминаниями,

- Потом придумали лучше, если буду упорствовать, приведут мужика, который сам меня будет иметь, пока не сдохну. И привели… Здоровый, сильный, с дикими глазами, и таким огромным…

- Это случилось?! – прерываю, не в силах слушать подробности.

- Нет, но напугали. Вот тогда и сломался, - лицо накрывает ладонями, видимо представляя, что там было дальше.

- А потом?

- А потом две ловкие рабыни и раб-мулат начали показывать, что я должен уметь. Занятия длились с перерывом на еду и сон. Приходилось повторять, пока не получалось хорошо. Если халтурил, плеть у Гонзо всегда была под руками.

- Ну, теперь хотя бы ясно, с чего это плеть у тебя связана с занятиями любовью.

- Не знаю, с чем она связана, - ворчит. - Но однажды мне удалось ухватить её за хвост так, что ситуация повернулась в мою пользу. Гонзо очень красиво болтался в кожаной петле, привязанной к потолочной решётке. Знаешь, как он глаза выпячивал и давился? – злорадная улыбка делает Исмаэля похожим на красивого опасного зверя. - Морда покраснела, и язык навывалку.

- Но ведь он не умер?

- Не сдох, - поправляет любимый. - Я не смог долго удерживать дверь в клетку, одному против троих трудно устоять. Открыли и вытащили урода из петли. Он потом несколько дней не появлялся. Зато, когда вернулся, совсем озверел.

- Почему он вообще к тебе в клетку зашёл? Старик очень хитёр.

- Я прикинулся мёртвым, он захотел проверить самолично. Вот и проверил.

- А потом?

- Потом пара попыток сбежать, кнут, снова клетка, голод, железный ошейник, за который стали привязывать так, что стоять приходилось навытяжку по несколько часов, и желание смерти. Одно единственное, других не осталось.

- Помню… - таким они его и привели. Теперь понятно. Это чудо, что Исмаэль мне поверил после всего. - Прости, любимый! Прости! – ложусь на его грудь, обнимаю, пытаясь обхватить целиком, прижаться так тесно, чтобы боль тяжёлых омерзительных воспоминаний ушла ко мне, я-то теперь навсегда запомню, а у него хоть немного пускай изгладится из памяти.

- Ты при чём? – принимает, касается губами виска, оглаживает лопатки.

Рождается вопрос,

- Почему ты так долго молчал? Если бы раньше, ещё дома рассказал, я была бы другой, я бы…

- Ты бы жалела, а мне и так было тошно.

- Я и сейчас жалею, но и люблю, это неразрывно, это навсегда! – уверена.

А он, похоже, нет,

- Пришло время рассказать, - медлит, подбирает слова, - чтобы, когда я буду вымаливать у тебя прощение, ты меня поняла.

- Тебе не за что! – о чём он? После всего, что с ним случилось в Риголее, я перед Исмаэлем в неоплатном долгу.

Но любимый так не считает,

- Вина найдётся всегда.

Ответ столь туманен, что в тот момент не придаю ему никакого значения, умирая от единственного желания любить моего несчастного хасэля так, чтобы возместить ту страшную боль, что ему пришлось пережить по моей вине.

Теперь с особым трепетом, нежнее нежного ласкаю его там. Чёрное клеймо то и дело попадается на глаза, но и его оглаживаю, целую, люблю. Больше для меня это не рабская метка, а скорее, напоминание о последней пытке, которое он непременно должен забыть.

Тело Исмаэля очень отзывчиво на ласки. Он не сопротивляется, отдаваясь сполна моим рукам, раскрываясь полностью, стремясь навстречу. Видя его напряжённый, вожделеющий орган, отвечающий лёгким вздрагиванием на мои поцелуи, смело разведённые ноги, поджавшееся от желания естество и томительно-сладкие стоны вперемешку со сбивающимся дыханием, удивляюсь, как этот феникс вообще умудрился возродиться из пепла? Как?

- Я люблю тебя, моя Северина! – шепчет хрипло, страстно, отвечая на незаданный вопрос.

Он просто влюбился. После всего страшного, невыносимого, умудрился раскрыться новому чувству.

- И я тебя люблю, Исмаэль! – шепчу на ушко. - Никогда никого не любила до тебя.

- За библиотеку стыдно, - вспоминает тот неприятный инцидент. - С собой боролся. Мстил тебе за чужие обиды. По-ихнему не бывать, хоть сдохну! Так я думал. Вот и опошлил всё, чтобы ты сама оттолкнула, чтобы отворотило мою девочку напрочь от такого недостойного бессовестного раба, и она отпустила его на все четыре стороны с лёгкой душой.

- Моя душа не была легка, - вспоминаю, как ревела, оставшись в одиночестве на дороге, как надеялась, что одумается и вернётся сам. Как потом тосковала.

- Знаю, - обнимает покрепче, прижимая к груди, а сам глядит куда-то поверху, - иначе не спустилась бы за мной в ад. Я ведь тогда не испугался. Мне бы всё равно было, если бы кто-то другой пришёл. Но только не ты. И в тот момент я понял, что сопротивление бесполезно. Пора признать, что это любовь, встать перед ней на колени и не упорствовать в глупом упрямстве.

Думаешь, легко свободолюбивому мужчине отдаться в рабство любимой женщине, в то время, когда привык главенствовать?

- Исмаэль, я никогда не верила, не чувствовала твоей покорности. Может ты и старался изображать раба, но поверь мне, актёр из тебя плохой.

Смеюсь, а сама думаю: сколько же надо иметь сил, как жаждать счастья, чтобы переступить через несгибаемую гордость, дикую ненависть, старательно взращённую в поместье отца, и броситься в эту сомнительную авантюру-любовь, наступив на самого себя прошлого?

- Вот такой я бездарный, - теперь-то смешно ему.

- Мой единственный, - это не утешительная пилюля, не заглаживаемая вина, это правда, – идеальный.

- И ты - единственная! Просто верь, что бы ни случилось! Но до идеала мне далеко…

Глава 7.

Остаток плавания мы проводим с Исмаэлем в любви. Такой отчаянно-сладкой, щемяще-нежной, будто бы, причалив к берегам Экмелея – самого большого Азурейского порта, умрём, или должно произойти что-то непоправимо-страшное, что разрушит наши узы навсегда. И мы уже никогда не будем теми, кто мы есть в этой общей постели, большой каюте, на этом корабле, несущем нас в новую неизведанную жизнь.

Примерно за неделю до прибытия меня начинает мучить морская болезнь, не проявлявшая себя ничем целый месяц ни во время обычной качки, ни даже во время шторма. Мириндин настой только и спасает, но каждый день тошноты подступают к горлу с новой силой, изводя своей непонятной настойчивостью. Скорее всего, из-за нервического волнения в ожидании неизвестности.

Это волнение наполняет душу, всё сильнее покалывая трудно скрываемой тревогой, подобие которой ловлю и в глазах любимого.

Но Исмаэль уверяет, что ошибаюсь,

- Боюсь увидеть свой прекрасный край в нищете и разрухе.

Понимаю…

***

Хотя мы подолгу простаиваем на палубе среди других пассажиров, таинственный Азурейский берег предстаёт неожиданно, кутаясь в белую туманную дымку предрассветного часа.

- Земля! Сегодня причалим!

Радостный крик дежурного матроса заставляет проснуться всех и выбежать из кают закутанными в одеяла и пледы, а потом спросонья подолгу вглядываться в слабые очертания, проступающие вдалеке.

- Мне страшно, - шепчу, утонув в объятьях.

- Не бойся, - Исмаэль, прижав покрепче свёрток одеяла, из которого торчит мой нос, успокаивает, - всё будет хорошо.

- Откуда тебе знать?

- Это мой дом… - а у самого дрожь в руках.

***

С последними закатными лучами, купающимися в водной ряби у самого корабля, трап «Санта Сюзанны» с тяжёлым грохотом касается загадочной земли. Для меня загадочной, для Исмаэля, чьи прекрасные глаза подозрительно блестят весь томительный день, родной.

Капитан Армандо позволяет гостям остаться на борту до утра, чтобы не скитаться в чужой ночи в поисках ночлега.

- Нет! – коротко, как приказ, не терпящий возражений. - Нам есть, куда пойти! – Исмаэлю видней. Это же его родина.

Азурейская ночь насколько тепла, настолько же и темна.

Повозка, нанятая любимым прямо в порту, везёт в неизвестном направлении. Я пытаюсь хоть что-то разглядеть, но в такой бархатной тьме, кроме огромной тарелки луны, висящей прямо надо головами, ничего не видно.

Порт оказался на самой окраине Экмелея, а в город нам не надо, поэтому, кроме небольших белёных домиков, попадающихся всё реже и реже вдоль дороги, я ничего не увидела, да и те, пока мрак не сменился теменью.

Однако, возница – сутулый седой старик за две монеты взялся доставить нас на своей, видавшей виды, крытой повозке до места.

- Куда мы едем? – Исмаэлю я верю, но всё равно, хочу знать.

- К моей семье.

- Это далеко?

- Нет. Масштабы Азура гораздо скромнее Риголейских. Нам надо в предместье Анадомана, - я уже знаю, что это название столицы. - С рассветом будем на месте.

Мерно покачивающаяся повозка, лёгкий скрип колёс и глухой бархат азурейской ночи усыпили меня напрочь. Найдя покой и удобство, устроив голову на груди Исмаэля, я провалилась в сон без видений, звуков и запахов, только спокойный стук его уверенного сердца иногда прорывался в сознание, заверяя, что всё хорошо…

***

- Просыпайся, любовь моя, - тёплые губы на виске, нежный шёпот любимого возвестили о новом дне и больших переменах.

Выглянув из повозки, я увидела, что она остановилась перед богатым особняком, утопающим в зелени запущенного сада. Кое-где видна осыпавшаяся со стен штукатурка, но, всё равно, ясно, что дом принадлежит не простым людям.

- Это твоё? – удивляюсь, ещё не совсем принимая, что мой раб вовсе не бедняк и не простолюдин.

- Считай, да, - улыбается, а в глазах волнение. - Здесь живут близкие люди. - Потом поправляется, - или жили. Не дай Бог!

Пока возница сгружает на землю наш багаж, Исмаэль рассчитывается за работу, и повозка, развернувшись на дороге, уезжает.

С интересом рассматриваю окрестности, незнакомую растительность, но тут…

По садовой алле, кутаясь в длинный узорчатый атласный халат и смешно шлёпая длинноносыми башмаками тёмно-зелёного бархата, без задников, торопится седовласый старец, напоминающий джина из детских сказок, в окружении многочисленной сонной свиты.

- Маркус!

Исмаэль встречает смешного чудака немного стеснительной, но радостной улыбкой, а тот, затормозив в шаге, не может поверить своим глазам! Всплёскивает руками, что-то бормочет и, кажется, плачет по-стариковски.

Как приятно видеть эту встречу, душа поёт от удовольствия! Не зря я всё затеяла. Вот за эти слёзы счастья в глазах любимого, за немой не верящий восторг какого-то старого, но видно очень близкого человека, а может, даже отца, стоило всё пройти!

Но когда, наконец-то, немота спадает с уст хозяина, стихает щебет всех этих смешных тётушек и девиц, что роятся вокруг, он произносит,

- Хасэль? Неужели это ты, мой мальчик?! Выжил? Спасся?!

Старик пытается кинуться на колени, женщины с радостными воплями тоже бьют поклоны, как перед высокопоставленной особой, я начинаю волноваться.

Исмаэль останавливает идолопоклонство взмахом руки и чем-то вроде,

- Да вы, что? С ума сошли?!

Возвращает всех в вертикальное положение, распахивает руки для объятий, старик кидается к нему на грудь, а меня берут сомнения, и от волнения кидает в жар. Стаскиваю с головы платок, за которым прятала непривычную для этих мест рыжину и плюхаюсь на сундук!

Не особо понимаю их язык, так, самые азы успела почерпнуть, и не всё из эмоциональных, сумбурных речей разборчиво моему непривычному уху, но то, что старикан назвал Исмаэля Хасэлем, услышала. И как вся челядь, или кто там они такие, впала в подобострастие после этого, сто раз повторив «Хасэль!» - заметила.

Подождав, пока первая буря восторга схлынет, и смогу воткнуть хотя бы слово в поток бесконечного восторженного диалога, напоминаю о себе,

- Исмаэль?

Все оборачиваются в мою сторону.

- Почему эти люди называют тебя любимым? Почему валятся в ноги? Разве так принято в Азуре?

- Принято, - подтверждает, но больше ничего не успевает ответить, немного растерявшись.

Зато старец, изумлённо глядя на меня в упор, подходит вплотную и даже касается плеча, будто моя материальность под сомнением,

- Ты всё-таки нашёл её, мой мальчик!

- Не знаю, - Исмаэль окончательно сбивает меня с толку.

- Добро пожаловать, дорогая гостья! – приветствует старик на чистейшем риголейском, низко кланяется, и все повторяют за ним, кроме любимого.

- А, Вы кто?

Этикет как-то разом отказывает, и я, позабыв обо всех приличиях, впиваюсь глазами в странного человека. А присмотревшись, определяю в нём риголейца. Хотя лицо его и в морщинах, половину скрывает седая борода, и виски убелены, так что не поймёшь, какой масти был в молодости, но серые глаза, достаточно светлая, несмотря на ядрёное азурейское солнышко, кожа, тонковатые губы, говорят сами за себя: не местный. Он – мой земляк.

Глава 8.

Сразу охватывает подозрительность и сомнения. К тому же, одна из молодых девиц в окружении хозяина пепелит меня с нескрываемой ненавистью во взгляде и всё время жмётся к Исмаэлю.

Если честно, она красотка. Стройная, выше меня ростом, с горделивой осанкой и россыпью длинных волнистых волос, таких же тёмных, как у моего любимого. Черты лица аккуратны, глаза – крупные и на удивление синие, в обрамлении густых чёрных ресниц, будто подведены специально. Бархатная кожа безо всяких веснушек и иных изъянов, смоляные изломистые дуги бровей, волосинки на них одна к одной, как углем нарисованы, нежные ярко-розовые губы, пухлые даже в обиженно-поджатом состоянии, очень выразительны, словом, хороша иноземка.

Лучшее взяла от матери - чистокровной азурейки, что топчется тут же, и от отца - риголейца. Сколько ей? Думаю, подходящий возраст, чтобы оказаться невестой Исмаэля? А, может, и женой! Значит, Исмаэль привёз меня к родителям жены?!

Нет, жена вряд ли. Будь так, висела бы на нём на законных основаниях, а тут просто рядом всё время оказывается. То руки коснётся невзначай, то поймав его мимолётный взгляд, одарит влюблённой улыбкой, то на меня волчицей посмотрит. Но что-то нечисто…

Остальное разнокалиберное окружение разглядывает незваную гостью с дружелюбным любопытством, как неведомую зверюшку, и только.

- Пойдёмте в дом, - приглашает ласково хозяин, проигнорировав вопрос, а сам с меня глаз не сводит.

Я крепко сижу на сундуке и не решаюсь оторваться,

- Спасибо…

Страшновато к чужакам! Тем более, если они принимают меня непонятно за кого. Что-то совсем неуютно стало. Осознание, что у Исмаэля была своя жизнь, доходит только сейчас. И, что ему хорошо здесь без меня, колет неприятной правдой. Чувствовать себя лишней на этом празднике жизни очень тоскливо. Может, зря дорожная карета уехала? Надо было на ней же вернуться обратно в Экмелей. Ещё бы и на «Санта Сюзанну» успела.

- Может, лучше домой? Меня ждут.

Тут Исмаэль решает прерывать обет молчания,

- Любовь моя, не бойся! Это Маркус, - ну точно, риголеец, сразу по имени было понятно, - мой учитель и друг, считай, отец. Это Дория – его супруга. Ничего плохого в этом доме тебе не грозит! – подходит и пытается очень нежно оторвать от сундука.

В этот момент то ли от волнения, то ли уже по привычке, несмотря на отсутствие морской качки, меня выворачивает прямо ему под ноги. Свита из тёток и девиц тут же впадает в новый галдёж на азурейском. «Невеста» глядит с нескрываемым презрением.

- Извините, - утираюсь всё тем же платком, но, когда в гвалте улавливаю слово «ребёнок», паника скручивает мой желудок в бараний рог, и я ещё раз стругаю под ноги Исмаэлю.

Он даже не делает попытки отскочить или увернуться. Стоит, как громом поражённый, глядит с удивлением и восторгом,

- Северина! Ты беременна?!

Только этого не хватало!

- Не может быть! – отметаю идею потому, что нереальна. - Мириндины настойки ещё ни разу не подводили! - но, тем не менее, настигает растерянность.

Исмаэлю всё-таки удаётся оторвать мой зад от сундука, и даже позволяю проводить себя в дом.

Внутри особняк поражает богатством убранства. Столько золота и зеркал, что с непривычки хочется зажмуриться. Кругом шёлковые ковры. Это – роскошь немыслимая! Не из шерсти овец, как принято у нас в Риголее, а чистый шёлк. Хочется разуться, ноги стонут по воле, а пройтись по щекочущей ступни шёлковой травке, вообще, со страшной силой.

Мне дают умыться, а потом усаживают на мягкий пуф, но лишь ненадолго, пока слуги, втаскивают сундуки с добром, оставленные на дороге.