Кто без греха...

— Не успели мы тогда с Митяшевым. Твои чекисты из Петербурга его застрелили.

— Знаю. Теперь всегда говори Ленинград.

… Константин тяжело поднялся с бревна, уперевшись ладонью в колено. Достал из кармана два Георгиевских креста, разложил на ладонях и долго смотрел. Наконец, решился и бросил на середину Ахтубы.

Хуршед

Двор был большой, с широкими коваными воротами и невысоким каменным забором, соединявшим шесть семиэтажных зданий темновато жёлтого цвета. Хуршеду он нравился, хотя и не стал родным. Особенно нравились белые арочные окна с серыми подоконниками и изогнутыми решётками балкончиков, укреплённых снизу белыми полусводами. Таких в этом районе Москвы много.

Раньше ворота всегда были открыты и во дворе парковались чужие машины, а человек из управляющей компании заставлял его разбираться с непрошенными гостями. Но Хуршед с трудом мог объяснить им по-русски, что двор только для жильцов. От него просто отмахивались, за что управляющий штрафовал его на пять тысяч каждый месяц. Но недавно поставили шлагбаум и «штрафы» прекратились.

Земляки говорили, что Хуршеду не повезло со двором — слишком много кустов и деревьев. Осенью приходилось до ночи собирать листья, а весной долго обрезать ветки и белить стволы. Белил и бордюры — так меньше было заметно старые сколы. Ему было трудно наклоняться и сидеть на корточках, но помогала врождённая худоба и малый рост.

Но с жильём повезло — дали в этом же дворе подвал с двумя зарешёченными окошками под потолком. В них мелькали лакированные туфли, кожаные полусапожки и чёрные ботинки. Заглядывали кошки, которых он прикармливал. Их прогоняли собаки жильцов. Крупные собаки иногда нападали на него сначала. Зимой окошки заметало снегом, но он их чистил в последнюю очередь — сказали, что так теплее внутри.

Внук спал в комнате, а он на полу в кухоньке с электроплиткой, квадратным столиком в углу и двумя металлическими стульями. Стелил матрас только после того, как засыпал внук. Утром просыпался пораньше, сворачивал матрас, готовил завтрак, будил внука, клал в ланчбокс маленькую бутылку сока, два йогурта, крекеры и плавленые сырки.

За временную прописку пришлось отдать всё, что смог привезти из Таджикистана. По штату было положено два дворника, но он работал один, а про второго не знал. Иногда к бухгалтеру приходил сын.

— Напарник. Не забыл ещё? — ухмылялся бухгалтер, показывая на Хуршеда. — Минус десять за жильё, как всегда. Распишись за зарплату.

Две пятитысячные купюры отдавал тут же сыну.

В прошлом году внуку дали российское гражданство, а Хуршед не смог сдать экзамен по русскому языку. Теперь снова копил. Надо заплатить ещё столько же, чтобы точно сдать. Понимал уже почти всё, но письмо и грамматику почти не знал, старался учить, слушая внука, с которым говорил только по-русски.

Слава Всевышнему, что и он выжил! В тот день, когда Хуршед в первый раз взял его с собой на пастбище, пришли те, кто пытался заставить его и сына водить караваны через афганскую границу. Теперь ни сына, ни невестки, ни жены.

На себе экономил как мог: мясо из плова — внуку, ему — рис со вкусом мяса, пельмени из кастрюли – внуку, ему — бульон. А пока внук был в школе, Хуршед питался лепёшками, запивая водой из крана. Вода в Москве хорошая, но не такая, как дома в горах, нет той свежести и силы горных ледников.

По выходным звали в гости земляки, но ходил редко и всегда с внуком. Долго не задерживался, уходил под разными предлогами — двор недомёл, сердце болит, внуку надо доделать математику. И вёл его из подвалов и однокомнатных квартир с десятком жильцов в парки, музеи, на детские площадки и катал на прогулочном кораблике по Москва-реке. А летом отправлял в подмосковный лагерь, а сам по вечерам и выходным работал на доставке…

Посмотрел на затёрный кнопочный мобильный. Время! Домести не успеет. Бегом отнёс в подвал метлу, совок и лопату, переоделся в белую рубашку и чёрные брюки, старенькие коричневые ботинки протёр половой тряпкой.

Как всегда, до школы не дошёл один квартал и присел на «их скамейку» в переулке. Ждал, когда прозвучит звонок. Фарход подбежал, размахивая рюкзаком, бросил на лавочку и уселся к деду на колени.

— Сюрприз для тебя! — почти прокричал, глядя прямо в глаза и схватив обеими руками за голову.

— По русскому пять?

— Да! Диктант! Мороженое, как обещал?!

Хуршед кивнул, любуясь внуком. Как похож на бабушку!

— Давай скорей. Клубничное с орехами!

— Подожди.

— Что? Ну вот, опять смотришь. Почему?

— Ты в школе растёшь быстро.

— А дома медленно, что ли? Ха-ха-ха! Биологичка сказала, всё быстрее растёт на солнце, а не в помещении.

Хуршед в очередной раз расстроился, что не смог правильно выразиться по-русски — хотел сказать «быстро делаешь успехи». Но в тысячный раз обрадовался, что внук говорит без акцента. Может, поменять ему имя и фамилию пока маленький? Будет Фёдор, а не Фарход, Александров, а не Искандаров… Но кто продолжит род, фамилию? Нет, пусть сам потом решит. А сейчас Хуршед поведёт его в кафе, будет слушать и представлять последний звонок через пять лет, красную ленту на фоне белой рубашки и эти густые смолянистого цвета волосы. А пока надо зарабатывать и копить на университет и аренду квартиры на Воробьёвых горах. Сам он останется тут в подвале плодородной почвой для единственного родного человечка. Только бы здоровье не подвело.

Иван Тимофеевич

25-го марта 1920-го в Новороссийске уже второй день слышались залпы артиллерии Красной Армии, а Русская армия барона Врангеля эвакуировалась в порту. Пароходов не хватало, поэтому отправляли в первую очередь женщин и детей. Солдаты и офицеры прощались с семьями, возможно навсегда. Махали руками, пока пароход не скрывался за горизонтом. Некоторые становились на колени, плакали и молились. Мужья и отцы возвращались в окопы, чтобы умереть в последнем бою.

Генерал-майор Иван Тимофеевич Беляев эвакуировался последним пароходом. Стоя на палубе, прощался с Родиной, плакал и думал как будет искать потерянную супругу. Вдруг на пристани появились два всадника — владельцы Орловского конного завода, отец и сын. Просились на пароход с лошадьми знаменитой породы. Но судно уже было переполнено. Капитан приказал отчаливать. Охрана согласилась пустить только одного. Отец толкнул сына вперёд. Беляев подхватил его и поставил рядом с собой. Отец обещал уплыть на следующем пароходе, хотя знал что этот был последним.

— Прости, сынок! — крикнул он, достал револьвер и застрелил обоих лошадей.

Встал на колени, приставил револьвер к виску и снова крикнул:

— Живи, сынок!

Сычёв

В февральскую революцию Сычёв наступал на Петроград с армией генерала Корнилова. Под Псковом в эшелоне застрелил казака агитатора за большевиков. Октябрьский переворот не принял. Узнав о побеге Корнилова из Быхова, присоединился к нему и с текинцами ушёл на Дон к Каледину. За Ледяной поход получил значок с мечом и терновым венком, а летом 1918-го командовал отрядом кубанских казаков, воевал против Красной армии под Тихорецкой. Когда красные отступили с Северного Кавказа в Астрахань, получил у Шкуро Волжский казачий полк. Но корпус разложился — пьянствовали и грабили. За несколько ночей Сычёв прокутил всё: наградное оружие в золотой оправе, наградные золотые часы с драгоценными камнями, браслет, кольца и серьги жены. Начал спекулировать сахаром. Стал первым торгашом на железной дороге, в интендантских и продовольственных ведомствах. Грузил в поезда, гнал в тыл, а по пути продавал за иностранную валюту, бриллианты и дорогие вина. Сразу пропивал и с пустыми карманами возвращался в штабном поезде на базу. Снова грузил сахар, получал деньги и снова кутил. Шкуро обещал взять с собой в Турцию, но обманул — на шхуне сбежал с награбленным в Константинополь. А Сычёв с двумя английскими фунтами в кармане в Новороссийске едва смог уговорить капитана взять его с женой на пароход в Севастополь.

В Гурзуфе его записали в офицерский резерв и помогли снять квартирку у Пушкинского парка. Наступил какой-то праздник. Сычёв с женой спал на узкой кровати, морщась от пробивавшихся сквозь тонкую занавеску оранжевых лучей восходящего июньского солнца. Вдруг под окном завыл клаксон. Сычёв на мгновение проснулся и, отвернувшись к стене, снова прогрузился в сон. Но клаксон завыл сильнее, чаще, настойчивее. Сычёв подошёл к окну и увидел длинный зелёный ‘Фиат’. На лобовом стекле два букета, красивая блондинка рядом с офицером за рулём, а на заднем сиденьи войсковой старшина с двумя женщинами. Сотник у дверцы выжимал клаксон.

— Серж, одевайся! Везём в Симферополь чемодан войскового старшины с деньгами. Поднимай Надежду Гавриловну.

Сычёв разбудил жену, но она отказалась. Быстро, по-военному оделся и втиснулся на заднее сиденье. ‘Фиат’ полетел по Симферопольской дороге. Сели на поляне у Кастель-горы. Появился коньяк с портвейном, фрукты и хлеб. Старшина пил много. После каждой стопки кривил красное с синими прожилками лицо, крутил головой, нюхал хлеб и ругал французов за крепкий коньяк. Опьянев, разгладил усы и запел басом:

— Ах, Кубань, ты наша родина…

Сотник морщился, дёргал носом, быстро моргал глазами и плачущим голосом просил:

— Господа, ради Бога, оставьте. Прошу, оставьте! Не теребите ран истерзанной души!

Его не слушали и слова песни неслись по поляне:

— Шлем тебе, Кубань родимая, до сырой земли поклон…

— Ради Бога, не на-адо-о!!! — умолял сотник.

А Сычёв молча брал одну за другой стопки, ломал в руке и со злостью бросал в кусты. На последнем куплете шофёр выхватил наган и начал стрелять по кустам. Оттуда выбежал татарин и бросился к дороге.

— Стой! — закричал шофёр и выстрелил вслед.

Татарин упал.

— Господа, ‘зелёного’ подстрелил, — засмеялся шофёр.

— Подслушивал мерзавец! — побежал к раненому.

С искажённым от испуга и боли лицом, татарин стонал в траве, прикрывая ладонью простреленную грудь:

— Моя под куст спать, моя отдыхать, с базар идти, — вытер слёзы, размазав кровь по лицу.

Подошёл старшина:

— Мерзавец! ‘Зелёный’?! Подслушивал, поганка?! — усы грозно задвигались, огромные глаза налились кровью, а на толстой бычьей шее надулись вены.

— Моя не ‘зелёный’. Моя деревня.- Не ‘зеленый’?! — заорал сотник.

– Поднимайся! — схватил за жилетку, поднял и с размаху ударил в переносицу.

Кровь двумя ручьями полилась на жидкую бородку. Татарин упал на шофёра и получил рукоятью нагана по голове. Зашатался, теряя сознание.- Беги, подлец! Татарин развернулся и, ничего не видя перед собой, шатаясь, бросился к кустам.

— Господа, перестаньте! — закричал Сычёв, но два выстрела заглушили его голос.

Убитый татарин повис на шиповнике.

Оставив на поляне фрукты и портвейн, поехали дальше. Когда въезжали в Алушту, шофёр на крутом повороте переключил скорость на полном ходу, в машине что-то затрещало и мотор заглох. Пешком отправились в гостиницу. В номере Сычёв много пил, чтобы заглушить собственную боль, ненависть к друзьям и жалость к татарину и жене. Но не пьянел, не скандалил в коридорах. Вечером незаметно ушёл на пристань. Подошёл катер. Когда дали третий гудок, перепрыгнул через борт.

— Какие мы мерзавцы! А главный мерзавец — я! Оставить жену ради этого! Бедная Надя, переживает, обижается. Ничего, скоро приеду, обрадую, извинюсь. Нет, мало извиниться! Попрошу прощения и дам слово, честное благородное, больше не повторится.

Но катер шёл медленно, заставляя сердце биться всё быстрее. Наконец, причал. Не дожидаясь когда положат сходни, прыгнул через борт и побежал в город. В парке купил розы, гвоздики и магнолии.

— Дома ли? — тихо вставляя в скважину английский ключ, переживал Сычёв.

В столовой перед зеркалом стоял капитан, комендант города. Сычёв швырнул на пол цветы и бросился в спальню. Жена перед зеркалом поправляла волосы, губами сжимая шпильки. Выхватив из кобуры наган, Сычёв бросился в столовую, но на столе лежала только фуражка с белой кокардой. Показалось, кокарда смеётся над ним. Выстрелом смёл со стола. Из столовой снова бросился в спальню. Жена, бледнея, старалась сохранить спокойствие.

— Надя… — Сычёв выпрямился, точно отдавал приказание.

Левый глаз сощурился, правый сделался стеклянным, неподвижным, а бровь изогнулась кривой дугой.

– Изменила!

— Нет, — тихо ответила Надежда Гавриловна.

— Изменила!

— Нет.

— Опозорила и не признаёшься! — взвёл курок и выстрелил.

Надежда Гавриловна медленно, спиной отошла к креслу и спокойно села, свесив руки. Локон упал на левое плечо. Сычёв побежал в комендантское управление, но капитана там было. Расстреляв патроны по стенам, сдался. Его посадили в комнату с маленьким окном и железной решёткой. В голове и теле была пустота, чувствовал себя особенно лёгким, точно сотканным из паутины. Временами замечал яркий свет, лившийся в камеру через мелкую решётку. В нём виделся туманный силуэт жены в белом платье.

Волошин

Крым. Июль 1883-го.

— Будто долина Аликанте! Испания! Превосходно! — молнией пронеслось в голове профессора и действительного тайного советника Эдуарда Андреевича Юнге. — Крымская Испания! — Человек эмоциональный, он едва не закричал от восторга, лишь в последний момент удержавшись от волнительных чувств. — Опять напугал бы извозчика и кони понесли бы в солончаки, — с досадой на себя подумал Юнге. — Милейший, давай к берегу!

Эдуард Андреевич вышел на узкий пляж с мелким зернистым песком. Снял очки, сбросил запылившиеся ботинки и, закатав чёрные штаны, по колено вошёл в воду. Дно было мягким, но в то же время упругим и эластичным.

— Почему Айвазовский так любит шторм? — вслух подумал Юнге, вглядываясь в тишину горизонта и моря. — Труднее передать штиль да гладь? Бежевые горы, бледно-голубой небосвод, бирюза моря — только три цвета. Пастельное. Решено! Долой Курляндию и Санкт-Петербург! Здесь будет моя Аликанте! Что за деревня под горой, милейший?

— Болгарская. Коктебелем кличут, барин.

— Коктебель… Отменно! ‘Курорт Коктебель: дачи для благородной публики’ — превосходный заголовок для петербургских газет!

— Тут газет не найдёте, барин, — не понял извозчик. — Глухомань!

— Достоевскому такой курорт продлил бы годы. Поправилось бы зрение и прекратились эпилептические приступы, — вспомнил Юнге своего знаменитого пациента. — Едем в управу! Гони!

Эдуард Андреевич продолжал осматривать окрестности. В окружении низких гор благородно-изящных очертаний показалась бухта с отлогим пляжем из мелких разноцветных камней. Справа виднелись крутые утёсы Карадага, отдалённо напоминавшие профиль Пушкина.

— Жаль, я не поэт и не художник, — подумал Эдуард Андреевич. — Воспел бы сию красоту словесно и в красках. Если получится с винной экономией, дерзну пригласить Монэ и Ренуара. Или лучше Дёга с Писсарро? Милейший, останови у колодца! — приказал извозчику. Сам опустил ведро. Вода была солоноватая, а в воздухе чувствовался горьковатый запах полыни.

— Тут только лошади пьют, барин, — предостерёг извозчик. — Соль кругом!

Только теперь Юнге заметил, что намокшая после вчерашнего дождя земля, подсохнув, покрылась соляной глазурью, создавая иллюзию будто низкорослые, малолистные деревья и полусухая трава росли на тонком льду.

— Определённо долина поэтов и художников! — окончательно решил для себя Эдуард Андреевич.

Купил обширный участок под Коктебелем и построил поместье с запрудой для пресной воды. В следующем году посадил фруктовый сад и виноградник, выбрав морозостойкий сорт ркацители. К зиме успел построить винодельню с каменным ледником и ток для зерна, а ещё через год обустроил хозяйственный двор с кухней, амбаром, конюшней, коровником, свинарником и прачечной. Весной в Еланчике соорудил запруды для орошения Коктебельской долины и, сняв первый урожай, с удовольствием занялся виноделием.

Но для полного осуществления мечты о крымской Аликанте собственного капитала не хватило. Директор департамента неокладных сборов министерства финансов, статс-секретарь Алексей Сергеевич Ермолов предложил финансовую помощь, но Юнге отказался — решил продать под дачи прибрежную часть имения, как и планировал ранее. Одними из первых покупателей были Павел фон Теш и Елена Оттобальдовна Кириенко-Волошина. Переехали в Коктебель с сыном Максимилианом, молодым поэтом и художником. Переводчик Максимилиан Яковлевич Шик построил себе дачу у отрогов Экимчека и Моторинской горки, а солистка Большого театра Мария Адриановна Дейша-Сионицкая импозантную виллу ‘Адриана’. Вслед за ними приехали врач лечебницы Её Императорского Высочества герцогини Эдинбургской Манасеин с супругой писательницей Натальей Ивановной, публицист Петров, поэтесса Соловьёва, артист Мариинского театра Касторский и историк искусства Новицкий. Сыновья Юнге — Владимир, Фёдор и Александр — получив требуемый капитал, наконец, наладили промышленное виноделие, как мечтал отец.

Дачники зажили дружной общиной, устраивая совместные чаепития и беседы на террасе, инструментальные и вокальные концерты, литературные чтения и поэтические вечера. Вместе собирали пожертвования на постройку почты, аптеки, церкви и земской начальной школы. Но случился и первый конфликт. Чопорная, великосветская дама Дейша-Сионицкая, посетив поэтический кружок Волошина, обозвала их обормотниками, обвинив ‘в нарушении всех норм морали и быта’. Собрала подписи крестьян и ‘нормальных дачников’, чтобы выселить из Коктебеля. В ответ Волошин нарисовал шарж и написал колкую эпиграмму:

Из Крокодилы с Дейшей

Не Дейша ль будет злейшей?

Чуть что не так -

Проглотит натощак.

У Дейши руки цепки,

У Дейши зубы крепки.

Не взять нам в толк:

Ты бабушка иль волк?

По ночам ‘обормотская’ молодёжь устраивала ‘кошачьи’ концерты. А когда певица отправлялась на пляж, выбегали совершенно голые, исполняя пластические танцы. Тогда Мария Адриановна зарегистрировала ‘Общество благоустройства Коктебеля’ и разделила пляж на мужскую и женскую половины. Столбики установили напротив дачи Волошина, но в тот же день поэт спилил и сжёг. Сионицкая пожаловалась губернатору и тот издал указ: ‘купаться на пляжах надлежит исключительно в купальных костюмах, соответствующих своему назначению’. Волошину присудили штраф.

Конфликт и оскорбительное ‘обормоты’ подстегнули поэта к мифологизации ‘обормотства’. Грузный, толстый, с огромной головой, буйными кудрями и кучерявой бородой, он надевал белый хитон, кожаные сандалии и венок из полыни, ходил по базару, громогласно запрещая торговать за деньги и призывая к натуральному обмену. Крестьяне попросили надевать под хитон штаны, но Волошин высокомерно отказался, пообещав низвергнуть на них ‘зевсовы громы’ и вызвать из моря ‘всемогущего’ Посейдона.

Мать поэта Елена Оттобальдовна, расставшаяся с мужем вскоре после рождения сына, носила длинную холщовую рубашку с серебряной вышивкой, широкие татарские шаровары и солдатские сапоги. ‘Обормоты’ называли её Пра — прародительница.

В июле 1912-го Максимилиан Волошин с графом Алексеем Толстым, его супругой авангардисткой Софией Дымшиц, художниками Вениамином Белкиным и Аристархом Лентуловым, отдыхавшими в Коктебеле, получили от грека Александра Георгиевича Синопли предложение сделать из сарая оригинальную кофейню для дачников и туристов. Небрежно побелили стены, нарисовали карикатуры на самих себя и начертали эпиграммы:

Толст, неряшлив и взъерошен Макс Кириенко-Волошин

Ужасный Макс — он враг народа, его извергнув, ахнула природа

Прохожий, стой! Се граф Толстой!

Нормальный дачник — друг природы. Стыдитесь, голые уроды!

На внешних стенах сарая нарисовали дерзкие, безвкусные натюрморты с фруктами и сосисками:

Как приятно в зной и сушу есть десяту грушу

Желудку вечно будут близки варёно-сочные сосиски!

Для первых посетителей пригласили читать стихи молодых поэтов Ходасевича, Мандельштама и сестёр Цветаевых. Волошин выступал последним. Вскоре в Коктебеле поселился Викентий Смидович, писавший под псевдонимом Вересаев. Сдав экзамен на ‘обормотство’, был принят в пёструю компанию.

Май 1920-го. Коктебель.

Я открыл глаза. Кровать, сколоченная из старых досок, матрас без простыни, небрежно побеленные стены и два узких окна с видом на горы. Лазарет? Правое бедро горит костром! Толстая повязка из разорванной простыни с тремя огромными узлами.

Вдруг с лёгким скрипом открылась дверь. Вошёл высокий, толстый господин с густой округлой бородой и венком из полыни в кучерявой шевелюре, вместо привычной одежды — широкий белый хитон до колен, обут в кожаные сандалии. Я в бреду?..

Склонив голову на левое плечо, ‘древний грек’ осмотрел меня огромными, безразлично-скептическими глазами, словно олимпийский бог умирающего смертного.

— Здесь не положено болеть! — раздался бас из бороды.

— Я ранен.

— Не ранен. Тифом заражён. Брюшным, а может быть, миндальным.

Я застонал.

— Раб смерти, не печалься! Протяни ладонь свою. Дух Аристотеля во мне прочтёт судьбу твою.

Я невольно протянул правую руку. Его пальцы оказались мягкими, гладкими и тёплыми, со следами плохо вытертой краски.

— Вот она, линия Харона! Глубокая для лодки. Плывёт к душе твоей по Лете. Ждёт, когда монеты положат на глаза. Не дождёшься, жадный похоронщик! Вот тебе!

‘Грек’ сдавил мне ладонь. От неожиданности и боли я вскрикнул и машинально ударил в грудь. Он присел, хватая воздух широко открытым ртом, но ладонь не выпустил и тут же получил второй удар в лоб. Повалился на спину, а я заметил, что под хитоном ничего нет. В отвращении отвернул голову. ‘Грек’ застонал, широко раскинув руки:

— Смертный, как ты посмел на Посейдона поднять шуйцу свою?

‘Посейдон’ отполз за дверь и, обнажив голый зад, захлопнул ногой. Окна и стены поплыли перед моими глазами, голова закружилась и я снова погрузился в пустоту.

…Пальцы на моих глазах. Попытался открыть и не смог. Вдруг понял — уже открыты. На меня смотрел странный господин с узким лицом, огромными карими глазами, длинным прямым носом и волнистыми волосами до плеч.

— Каков диагноз, доктор Евреинов? — послышался шёпот ‘Посейдона’.

— Тиф. Брюшной! Ты прав был, Посейдон!

— Хвала Зевсу, тиф объял сынов Эллады! Выживут сильнейшие! Возродится земля эллинов!.. Занимательный сюжет для новой пьесы, Николай Васильевич, не правда ли?… О, Вы — полубог театра, сатир с обрезанным хвостом и сломанным копытом! О, где рога твои, сатир распутный и ленивый?

— Тоже обрезали, а остальное ещё в детстве, — захихикал врач. — Увы, не тиф! — снова перешёл на театральный речитатив. — Сей смертный — Одиссей. Сирены, дочери Форкия с крылами от Деметры, околдовали пением своим!

— Не мог поддаться Одиссей на пенье сладкое сирен! — ‘Посейдон’ грубо запустил мне в уши свои пальцы и я застонал от боли. — Не Одиссей он! Воска нет! Вы правы! Околдован смертный сей унылым пением сирен.

— Полечим мистикой его, пассами рук моих!

Ладони врача задвигались кругами над моим лицом. Снова закружилась голова и я потерял сознание.

…Крепкие пальцы осторожно сдавили мне руку чуть выше кисти.

— Пульс нормальный. Меняйте повязку по утрам и давайте порошки четыре раза в день. Зараженья нет, но в следующий раз зовите немедля!

Опять тот странный врач? Я приоткрыл глаза. Балкон, море, полулежу в кресле-качалке. Передо мной заросший первобытный человек в шкуре с палицей.

— Где врач?

— Пред Вами, мой больной! Жар и слабость пройдут за пару дней. О, верьте, пред Вами ибо сам Фридланд Лев Семёнович, врач-венеролог!

— Что…

— Лев, ты не по тексту! — раздался за спиной бас ‘Посейдона’.

— Читали мой роман ‘За закрытой дверью’? Омерзительное чтиво, признаюсь Вам! Ха-ха-ха!

— Подите вон! — раздался окрик ‘Посейдона’. — Вы не Асклепий! Не Гиппократ, лечивший смертных! Вы — вот это место!