Большой круг

А потом она начала вспоминать.

Не узнавать новое — вспоминать. Ей возвращали её собственное: лицо человека, которого она видела один раз в семнадцать лет и с тех пор ни разу не вспомнила; страницу, прочитанную мельком и закрытую; счёт, который она знала наизусть в первом классе. Ничего этого в машине не было и быть не могло. Всё это лежало в ней и до сегодняшней ночи было ей недоступно.

Машина не знала про неё ничего. Машина умела искать и считать — и искала в том, что ей давали. Давала Зои. Она давала всё подряд, не выбирая, потому что выбирать было нечем.

А складывалось — вдвоём.

Из миллиона кусков, половина которых лежала в машине, а половина в ней самой, собиралась картина. Любая, какую ни возьми. И собиралась быстрее, чем Зои успевала подумать, зачем ей эта картина.

Где-то там она перестала различать, кто из них двоих думает.

Не «кто-то появился» — появиться было неоткуда: комната пустая, контур закрыт, снаружи не подключено ничего. Просто она задавала вопрос и получала свой же ответ и не узнавала его как свой.

Так и шло время до утра.

Она была там совершенно одна.

И ей ни секунды так не казалось.

Нора приехала без десяти восемь и открывала корпус сама, потому что Стефан в этот день собирался быть к половине девятого.

Свет в операторской горел.

Зои сидела в кресле. Сетка была на голове, передние контакты держались, задние сползли и висели на проводах. Глаза закрыты, рот приоткрыт. На запястье и на шее пульс был.

На столе лежал лист бумаги, на нём от руки: 22:41.

Скорая приехала в 08:06. Давление в норме, сахар в норме, зрачки реагируют, на боль реагирует, в сознание не приходит. Врач спросил, что она принимала. Нора сказала, что ничего.

В 08:20 её увезли.

В 08:35 приехал Стефан. Он поднялся в операторскую, постоял в дверях, потом сел в соседнее кресло — не в то, в котором её нашли, — и минут пять ничего не говорил.