Большой круг

То есть для него ценность машины измерялась тем, сколько людей сидит за такими же.

Она тогда впервые поняла, что его внутренний мир больше, чем она думала. И подумала: какой же он уже взрослый.

После того дня рождения он ни разу не просил взять его с собой на работу.

Мария лежала в темноте и держала эту мысль.

В субботу он не вышел к завтраку.

Она с вечера, как и обещала, оставила шнур на столе у него в комнате. Из-за двери не доносилось ни стука клавиш, ни музыки, которую он обычно включал по выходным.

Тишина обернулась тревогой. Мария подошла к двери вплотную, боясь пропустить хоть какой-нибудь звук. Постучала.

— Томас?

Через долгие десять секунд она услышала шаги. Он открыл дверь, молча вернулся к кровати, лёг и взял книжку.

Она оглядела комнату.

Монитор смотрел на неё чёрным ящиком. Шнур лежал на столе там же, где она его оставила накануне, — смотанный, нетронутый, даже кольцо не размоталось.

Он не подключил его. Не потому, что не хотел, — хотел, ещё как. А потому, что подключить значило принять её условие, взять с её стола то, что она ему отмерила. На это он не пошёл. Лучше вообще ничего, чем так.

Непослушание она бы поняла. Это было холоднее непослушания, и от этого ей стало не по себе.

— Я приготовила завтрак. Сэндвичи с беконом и томатный сок, как ты любишь.

Она подождала ответа, на который не рассчитывала, и ушла на кухню.

Он пришёл минут через десять. Сел. Они ели молча, каждый о своём.

Он сказал дежурное спасибо, надел кроссовки и вышел на улицу.

Он побежал в сторону городского парка — сначала ровно, потом всё быстрее, будто от чего-то, — мимо одинаковых лужаек, мимо припаркованных машин, мимо школы. Вернулся только к обеду, мокрый насквозь и выжатый, и легче ему, судя по лицу, не стало.

В своей комнате он застал маму.

Она сидела за его столом перед включённым компьютером, обхватив голову руками. На экране была её рабочая программа, вокруг лежали бумаги и исписанные листы с расчётами.

Томас посмотрел на компьютер, потом под стол.

Она сама нашла розетку. Значит, вставала на колени и лезла туда с фонариком или на ощупь, между стеной и тумбой, где он сам всегда бился локтем.

Плечи у неё вздрагивали.

— Мам. Что-то случилось?

Мария вздрогнула, не оборачиваясь вытерла лицо ладонями и ответила дрожащим голосом:

— Да. Всё в полном порядке.

Из всего, что он держал в себе — злость, холод, обиду, — вдруг стало не на что опереться. Мать плакала за его столом. Вынести это он не смог.

Он подошёл. Слов не было — были только не те, и он не стал их искать.

— Ну хватит… — вышло сипло, по-детски. — Мам. Ну перестань.

Он обнял её со спины и стоял так, неловко, не зная, что ещё сделать.

— Это ты меня прости, — сказала Мария. Она держала его руку у себя на плече. — Я в последние дни вся на нервах, на меня столько всего свалилось. Я очень устала. Мне кажется, я никогда из этого не вынырну.

— Работа?

— Работа. Всю неделю не могу сдвинуться с мертвой точки. К понедельнику от меня ждут аналитику по операциям за прошлый год, а ни один наш отчёт для этого не годится. Я звонила компьютерщикам, Саймону и Джефу, оба сказали, что новый делать не меньше месяца.

— Они не программисты, мам. Саймон картриджи меняет и принтеры возит, а Джеф — это который вам провода под столами тянул. Откуда они знают, что можно, а что нельзя?

— А к кому мне обращаться? Других у нас нет.

— Да не важно, кого знать конкретно. — Он придвинул второй стул. — Можно спросить в интернете.

— В смысле?

— Долго объяснять. Там есть люди, которые это умеют. Попробуем?

— Пробовать можно что угодно. Я всё равно не успею.

Он сел за компьютер, посмотрел на её листы с расчётами и глубоко вдохнул.

— Расскажи в двух словах, что нужно.

Она рассказала: те же данные, что и в годовом отчёте, но по трём кускам года отдельно — до августа, когда сменился руководитель, потом до октября, когда поменяли ставки комиссии, и после. И отдельно по каждому отделу.

— Данные те же? В той же базе?

— Наверное.

Модем привычно заскрипел. Томас открыл Yahoo, набрал «форумы etrade отчёты обмен опытом», перебрал несколько ссылок и на одной задержался надолго, читая.

— Смотри, — сказал он наконец. — Твои цифры лежат в базе, к которой Excel сам подключаться не умеет. Тут человек написал штуку, что-то вроде собственного коннектора, и готов поделиться ею со всеми желающими. Я ему написал.

— Ты написал незнакомому человеку.

— Ну да.

— В субботу.

— Ну да, — сказал Томас. — Пойдём чаю попьём.

Они не успели дойти до кухни. Компьютер коротко звякнул.

От: [e-mail] Тема: Коннектор к OracleDB Вложение: oracle_dbc.zip

Привет, бро!

Лови аттач. Пользуйся на здоровье :) Надеюсь, как настраивать, объяснять не надо :)

Thunder.

Мария прочитала это дважды.

— Он что, просто взял и отдал?

— Ага.

— А ему за это что?

Томас пожал плечами. Вопрос показался ему странным, и он не нашёлся, что ответить.

Настройка заняла у него пару минут.

— Логин у тебя «m.summers». Пароль?

— Постой. А это законно?

— Мам, ты под этим логином и так заходишь в ту же базу с работы. Системе без разницы, с какого компьютера. И подключение только на чтение, мы ничего не испортим.

— Ладно. «Thomas24091984».

Он застыл на секунду.

— Моё имя и мой день рождения. — Он фыркнул. — Мам, это худший пароль на свете. Его любой угадает за минуту.

— Какой есть.

Объяснять, почему именно худший, он не стал — но по лицу было видно, что он мог бы прочитать ей целую лекцию и что ему стоит большого труда не начинать это. А она смутилась: и оттого, что попалась, и оттого, что паролем у неё стояли его имя и день рождения, — а он теперь это знал.

Через несколько секунд таблица начала заполняться строками, и строки всё шли и шли. Томас собрал сводную таблицу и стал её настраивать. Мария, ещё не видя ни одного описания, безошибочно назвала ему нужные поля для фильтров.

— Слушай, а ты быстро схватываешь, — сказал Томас, и в голосе мелькнуло что-то вроде уважения. Потом не удержался: — А Саймон с Джефом, значит, месяц.

Он расставил поля по столбцам и строкам, и на экране появились цифры годового отчёта — те самые, что лежали у неё на столе распечатанными.

Он показал ей подготовленные фильтры — по датам, по отделам, по людям, по типам операций — и уступил место.

Прошло полчаса, которых она не заметила.

Нужные отчёты она сделала за несколько минут и не смогла остановиться. Она сравнивала свои сделки с чужими и с фирмой в целом. Она смотрела, откуда на самом деле пришла прибыль, и обнаруживала, что это совсем не те направления, о которых все говорят на планёрках.

После азиатского кризиса и августовского обвала весь рынок ломанулся в интернет-компании, и её фирма вместе со всеми — это было видно в таблице невооружённым взглядом. Но из тех же цифр выходило и другое: по новым, никому не известным компаниям сектора доля чисто спекулятивных сделок была на порядок выше, чем по крупным. Люди покупали не бизнес, а движение цены.

Она отфильтровала один только этот сектор и развернула его по компаниям. Потом взяла карандаш и на обороте распечатки выписала в столбик всё, что там было.

Вычеркнула тех, у кого под акцией не стояло ничего, кроме обещаний. Вычеркнутых оказалось много.

Осталось четыре имени: Amazon, Microsoft, Dell, AOL.

Она посмотрела на список, потом на вычеркнутое — и провела по вычеркнутому ещё одну черту, поперёк, чтобы наверняка.

Мария откинулась на спинку стула.

В понедельник это надо нести руководству. Все последние месяцы фирма только и обсуждает, куда перекладываться, и она принесёт им готовый ответ.

Или не в понедельник.

Мысль пришла сама, спокойная и деловая, как все её рабочие мысли: сначала закрыть собственные позиции, а потом уже нести. Разница в два дня. Никто не заметит и никому ей не повредит.

Она отодвинула эту мысль в сторону — не отбросила, а именно отодвинула, чтобы вернуться позже, — и оглянулась.

Томас всё это время сидел рядом и смотрел на неё, чуть улыбаясь.

Она вдруг поняла, что выпала из времени и не знает, сколько его прошло. И что у неё в руках оказалось то, чего у неё никогда не было: свободные выходные и слишком много сил.

А ещё она поняла, что всё, что она сейчас делала, лежит за границей, которую она за сорок лет ни разу не переходила и о существовании которой не подозревала.

А для него никакой границы нет.

Она не стала прятать от него слёзы радости. Он не стал делать вид, что не заметил.

Ближе к вечеру они сидели в плетёных креслах на заднем дворе. У неё был бокал красного, у него кола.

— У меня к тебе много вопросов, — сказала Мария.

— А я думал, один.

— Может, и один. А может, миллион. Скажи: это всегда так просто?

— Во-первых, не просто. Во-вторых, не всегда. — Он подумал. — Иногда я неделями ищу ответ и не нахожу. Тогда я всё равно где-нибудь пишу, что мне нужно, — вдруг кто-то знает и захочет рассказать. Сегодня нам повезло, готовое лежало.

— Я это как-то иначе себе представляла. Провода, связь между машинами. Как телефон.

— Это да. — Он повертел банку в руках, поскрёб ногтем этикетку и покосился на мать. — Только не смейся.

Мария изобразила, что запирает рот на замок.

— Я как будто спрашиваю мудрую сову из сказки. Она знает всё на свете и отвечает. Хочешь книгу — вот книга, хочешь решить задачу — вот решение, хочешь поговорить — пожалуйста. И как в сказке: чтобы получить, надо очень точно знать, чего ты хочешь, и правильно спросить.

— Сова, — повторила Мария.

— Ага. Только она с каждым днём знает всё больше. Даже если я брошу школу и буду только читать всё, что появляется в интернете, я всё равно не буду успевать за новым.

— А ты чего хочешь? — спросила Мария. — Не сегодня. Вообще.

Томас подумал дольше, чем она ожидала, и ответил, глядя не на неё, а на банку в руках:

— Чтобы спрашивать было проще. Сейчас необходимо знать что спросить, где спросить, и уметь искать, и ещё повезти должно. А надо, чтобы просто спросил — и всё, и получил ответ.

Он сказал это и как будто застеснялся, что сказал.

— И это всё, чего ты хочешь?

— Ещё теперь я хочу когда-нибудь увидеть thunder’а. — Он допил колу. — Просто посмотреть, какой он. Мне показалось, что мы с ним очень похоже понимаем, куда и как должен развиваться интернет.

Мария тоже подумала о человеке по имени thunder, которого никто из них никогда не видел и который в субботу утром отдал незнакомому мальчику то, на что потратил, наверное, месяц. И о том, что сын, выбирая компьютер, выбрал не машину, а людей за такими же машинами.

Она не стала это произносить. Она вообще ничего больше не сказала в тот вечер, и они так и просидели во дворе почти до полуночи.

В комнате у Томаса всё это время работал компьютер. Выключить его сразу никому в голову не пришло.

В понедельник она закрыла свои позиции — как раз на тех направлениях, которые ведущие аналитики считали самыми перспективными.

В фирме за такое увольняли в тот же день. Два года назад так уволили человека из соседнего отдела, и Мария тогда сказала, что правильно сделали.

В среду она отнесла аналитику руководству, и там ей были очень благодарны.

Через полтора года рынок сделал ровно то, что она увидела в ту субботу, и её список спас ей и её клиентам очень много денег.

Насчёт AOL она ошибалась.

Через два года она ушла из фирмы и основала собственный фонд. Фонд участвовал почти во всех крупных интернет-прорывах следующих двадцати лет — иногда рано, иногда слишком рано, но почти всегда раньше остальных, потому что у неё была карта, которой не было ни у кого: она знала, куда всё это идёт, ещё до того, как это становилось очевидным для всех.

Знакомым она объясняла свой уход усталостью и желанием работать на себя.

О субботнем дне она не рассказывала никому и никогда — ни про сову, ни про человека, отдавшего задаром незнакомому ребёнку свою работу, ни про то, что после этого дня уверовала во что-то, чему у неё не было названия.

И про понедельник тоже не рассказывала. Особенно Томасу.

Глава 3. 2034 год

Мысль была стройная, и Зои додумывала её с удовольствием.

Всё, что люди придумывают, рано или поздно уходит в одном из двух направлений. Либо в политику — то есть к тому, чтобы одни люди могли что-нибудь сделать с другими. Либо в прогресс — то есть к тому, чтобы люди в принципе могли больше, чем вчера. Третьего направления нет. Изредка кто-нибудь один делает что-то только для себя, ни к чему не относящееся и никому не нужное, — но и это в конце концов утекает либо туда, либо сюда. Само по себе не остаётся ничего.

Кроме воды.

Вода остаётся, потому что её нельзя вписать в отчёт за месяц и потому что Ари всё равно не придёт.

Это тоже показалось ей логичным. Дальше надо было объяснить про воду, и она стала объяснять, и объяснение было длинное и очень убедительное, только в нём почему-то участвовал коридор второго этажа, а по коридору нельзя было идти быстрее, чем читается вслух, иначе сбивался счёт. Счёт вела не она. Считали за неё, и считали неправильно, и это было хуже всего — что неправильно, а поправить нельзя, потому что она в коридоре, а они нет.

Потом стало важно, что двадцать восемь.

Потом — что надо успеть до того, как приедет мама, хотя мама умерла, и Зои во сне об этом помнила и всё равно торопилась.

Потом свет.

Она полежала с открытыми глазами.

Половина шестого. За окном ещё темно, но темнота уже другая, разбавленная.

Мысль, с которой всё началось, была умная — Зои это отчётливо помнила. Она помнила ощущение, с каким её додумывала: так бывает, когда сходится длинный расчёт. И не могла вспомнить ни одного её слова.

Что-то про два направления. Про то, что всё утекает.

Она попробовала восстановить картину и поймала себя на том, что уже думает про сегодняшний день, а про направления думать перестала, и перехода между этими двумя мыслями не было никакого — просто одна кончилась, а другая шла, и, наверное, шла уже давно.

Двадцать восемь ей будет в мае.

Она не знала, откуда это взялось.

Зои откинула одеяло и пошла в душ.

Машина забрала её без десяти семь и повезла сама.

Руль убирался в панель, но Зои его не убирала: держаться за руль было не обязательно, а не держаться за что-нибудь она не умела. Ари когда-то сказал, что это единственное, что в ней есть от прошлого века. Она тогда обиделась, а теперь думала, что он был прав, только имел в виду что-то другое.

Город в этот час выглядел прилично. По обочинам стояли машины, ждавшие своих людей; люди выходили из подъездов и садились, и всё это происходило почти без звука.

На перекрёстке у выезда на трассу висел щит — из тех, что подстраиваются под взгляд. Зои посмотрела на него, и щит показал ей клинику: пожилая женщина сидит в кресле и улыбается, потому что теперь она снова всё помнит. Зои отвела глаза, и щит стал показывать что-то другое тому, кто ехал сзади.

Матери это уже не помогло бы. Матери не стало, когда таких клиник ещё не было, а были обещания, что они вот-вот появятся.

Половину пути Зои пыталась понять, почему ей это неприятно.

Не от щита. От того, что он угадал.

На парковке она посидела в машине ещё минуту.

Завтра в это время в зале будут стоять двадцать три человека, из них четверо из фонда, и им покажут, как испытуемый передаёт системе мысль, а система эту мысль показывает на экране. На один такой обмен уходит четверть часа.

Четверть часа. Намного меньше времени уйдет, чтобы написать информацию от руки и передать бумажку.

Зои взяла сумку и направилась к входу.

В холле было людно и говорили громче обычного. Так говорят, когда все делают вид, что ничего особенного не происходит, а происходит.

Стефан собрал их в девять, чтобы прочитать отчёт за месяц вслух. Он всегда читал вслух, считая, что так цифры доходят лучше.

Среднее время законченного обмена — четырнадцать минут сорок секунд. В прошлом месяце было двадцать две.

Доля обменов, доведённых до конца без повторной калибровки, — шестьдесят один процент. Было сорок.

Точность распознавания переданного образа — семьдесят четыре.

Стефан дочитал и обвёл всех глазами, ожидая чего-то вроде удовлетворения. Кто-то похлопал. Нора сказала, что за месяц минус семь минут — это очень прилично, и была права.

Зои смотрела в стол.

Семьдесят четыре процента означало, что каждый четвёртый образ приходит не тем, что отправляли. Четырнадцать минут означало, что за то же время можно написать записку от руки, дойти до соседнего корпуса и вручить её лично. Ещё это означало, что завтра двадцать три человека будут вежливо смотреть, как взрослые люди четверть часа передают друг другу одно слово.

— Я доделала вторую развязку, — сказала она. — Если поставить её сегодня, к завтрашнему дню будет намного быстрее.

В рабочих материалах она называлась развязкой Тэлбот — первая, ещё прошлогодняя, тоже, и Зои до сих пор не привыкла видеть свою фамилию набранной в один ряд с обозначениями узлов.

— Или не будет ничего, — сказал Стефан. — Зои, у нас показ. Ставить накануне показа мы ничего не будем.

Он был прав, и она это знала ещё до того, как открыла рот.

— Кто приедет?

— Четверо от фонда. — Стефан помолчал. — И она сама.

По комнате прошло движение. Нора беззвучно присвистнула.

Джем пришёл к одиннадцати, как обычно, поздоровался со всеми за руку, как обычно, и, пока ему раскладывали сетку, рассказывал про соседа, который завёл собаку и не выгуливает её.

Он участвовал в опытах четвёртый год. Он знал процедуру лучше половины сотрудников и однажды даже поправил Нору, когда та перепутала порядок калибровки. Платили ему за сеанс, и это была половина его дохода; вторую половину он получал за то, что раз в месяц сдавал свои показатели ещё в двух местах в городе. Таких, как он, брали охотно и держались за них.

Сетку положили ему на голову и промазали контакты. Джем закрыл глаза.

В соседней комнате Зои открыла монитор оператора.

Сначала информацию передавали ему. Вопрос кодировался и уходил стимуляцией — не словами, а последовательностью, которую он за четыре года научился разбирать примерно как человек разбирает почерк плохо пишущего знакомого. Вопрос был выбран заранее и был дурацкий: «что вы ели утром».

Джем усмехнулся, не открывая глаз. Значит, дошло.

Дальше он должен был держать ответ.

Это самая долгая часть. Система не берёт мысль целиком — она набирает её по кусочку, из повторов, отбрасывая всё, что не повторяется. Джем держал, система набирала. На экране у Зои кандидаты выстраивались столбиком и медленно менялись местами.

Через четыре минуты наверху стояло «хлеб» с уверенностью двадцать один процент, и рядом «хлев», «крем», «слева» — с примерно такой же.

Через девять — «хлеб» с сорока процентами.

Через тринадцать минут двадцать секунд система выдала: хлеб.

Стефан хлопнул в ладоши один раз. Нора записала время. Джем открыл глаза и сказал, что вообще-то ещё был кофе, но кофе он держать не стал, потому что просили одно.

Все засмеялись. Смеялись с облегчением: завтра сработает.

Зои осталась закрывать журнал.

Когда сеанс заканчивается, оператор чистит остаток — всё, что система набрала, но не признала. Обычно это мусор: обрывки, полуслоги, шум от мышц лица, случайные всплески. Мусор сбрасывают в архив и не смотрят.

Она посмотрела.

В отброшенном лежало то же, что всегда: части слов, куски ничего. Но одна строчка повторялась. Не два и не три раза — она повторялась двести с чем-то раз за тринадцать минут, ровно, как пульс, всё время, пока Джем держал свой хлеб.

Зои выделила её и прочитала.

Это было имя. Женское, короткое, из тех, что встречаются часто.

Она сидела и смотрела на это имя, и ей было понятно только одно: сознательно Джем его не передавал. Он передавал хлеб. Он старался и передал.

За стеной он как раз рассказывал Стефану про соседскую собаку.

Зои закрыла окно, потом открыла снова.

Спрашивать было нельзя. Не потому, что запрещено, — про это в правилах ничего не было, потому что никому не приходило в голову, что такое может понадобиться. Спрашивать было нельзя просто так. Вернее вопрос про имя нельзя было задать просто так без причины.

Она выделила строчку и отправила её в архив вместе со всем остальным мусором.

Потом переписала в свой блокнот время: тринадцать минут двадцать секунд.

И под ним — двести с лишним повторов.

К семи корпус опустел.

Нора зашла попрощаться и спросила, подвезти ли. Зои сказала, что посидит ещё немного. Нора посмотрела на неё чуть дольше, чем нужно, но ничего не сказала: за три года она усвоила, что «немного» у Зои означает до полуночи, и что переубеждать бесполезно.

Стефан уходил последним. В дверях он обернулся:

— Завтра в девять. Выспись.

— Обязательно.

Она дождалась, пока хлопнет дверь на лестнице, и ещё минут десять сидела просто так, слушая, как гудит вентиляция.

Потом запустила установку второй развязки.

Это заняло час двадцать. Она делала это спокойно и аккуратно, как делают вещь, которую уже решили сделать, и никакого волнения не испытывала. Волнение началось потом, когда всё установилось и надо было решать, на ком проверять.

На Джеме — нельзя. Джем придёт завтра к одиннадцати, и до этого код должен быть либо возвращен в исходное состояние, либо проверен, а проверять на человеке, который тебе доверяет, код, поставленный вопреки прямому запрету, — это уже не про сроки, а про то, кто ты и какие у тебя принцыпы.

Оставалась она.

Была ещё одна сложность, и Зои знала, что именно она и есть самая большая проблема.

В любом сеансе между по обе стороны сидит человек. Испытуемый держит мысль, система набирает, оператор смотрит на кандидатов, выбирает и вручную набирает ответ, ответ кодируется и уходит обратно. Оператор — это не только руки. Оператор — это пауза. Пока он читает и думает, что ответить, ничего не происходит.

Сегодня оператора не было.

Она могла бы сделать несколько обменов вслепую, сама себе набирая ответы, — и получить те же четырнадцать минут, только с бо́льшим позором.

Или замкнуть контур: разрешить системе отвечать самой.

Зои сходила на кухню и выпила воды.

Технически это была одна строчка в настройке сеанса. Никакого запрета на неё не существовало — просто до сих пор ни у кого не было причины её трогать.

Она вернулась и поменяла строчку.

Сетку она надевала сама и провозилась дольше, чем рассчитывала. Передние контакты легли хорошо. До задних дотянуться было сложнее — она прижимала их вслепую, на ощупь, и в какой-то момент поняла, что делает это хуже, чем сделала бы Нора, и что это придётся учесть при дальнейшем разборе.

Гель был холодный.

Она поставила завершение сеанса на тридцать минут и проверила дважды.

Потом взяла лист бумаги, написала на нём время начала — 22:41 — и положила лист на стол, чтобы потом сразу было видно, если что.

Села в кресло. Джемово, другого в комнате не было.

Закрыла глаза и запустила.

Первое, что она почувствовала, — насколько тихо.

Она приготовилась ждать. Ждать не пришлось.

Она подумала вопрос — и ответ уже был. Не пришёл, не появился, а был: как бывает со словом, которое вертелось на языке и наконец нашлось, только находить не требовалось.

Она спросила ещё. Потом ещё. Потом дала задачу — из тех, что считаются часами, — и посмотрела на ответ, и ответ был верный, и она это откуда-то знала.

Она засмеялась. Кажется, вслух.

Потом стало трудно различать.

Вопрос и не-вопрос перестали отличаться. Всё, что у неё возникало в голове, уходило одинаково: и то, что она хотела спросить, и то, что просто подумалось, и то, о чём она никогда не спросила бы никого и вслух не сказала бы даже себе. Ей отвечали на всё. Ей отвечали быстрее, чем она успевала пожалеть.

Она подумала: стоп.

Ничего не остановилось. Мысль «стоп» ушла туда же, куда и все остальные, была принята и обработана, и следом уже шла другая мысль, и Зои поняла, что остановить это можно было бы, если бы у неё было чем. А нечем, потому что то, чем она хотела остановить, и было тем, что нужно остановить.

Она еще раз подумала: стоп. Стоп. Стоп.

Дальше время испортилось.

Она бы сказала — растянулось, но это неверно. Оно просто перестало иметь отношение к делу. Что-то заняло очень много времени, а что-то не заняло никакого, и это было не про долго и коротко.