Попаданка: Репетиторша для сына Князя!

- Благодарю, Кузьма. Спокойной ночи, - ответила я.

Я вошла внутрь, дождалась, пока шаги дворецкого стихнут в коридоре, и только тогда задвинула тяжелый металлический засов.

Комната была аскетичной. Узкая кровать с жестким матрасом, дубовый комод, небольшой письменный стол у окна и таз для умывания на треноге. В воздухе стоял стойкий запах сушеной лаванды, простого мыла и старого дерева.

Я подошла к тусклому зеркалу над комодом. Оттуда на меня смотрела женщина с резкими тенями под глазами. В темных волосах серебрилась седина, пыль толстым слоем лежала на плечах пиджака.

Я отошла от зеркала и начала непослушными пальцами расстегивать пуговицы на рубашке. Ткань на левом рукаве была безнадежно испорчена, на брюках осела серая книжная пыль. У меня не было с собой ни чемодана, ни смены белья, ни зубной щетки. Завтра утром придется решать не только психологические, но и сугубо бытовые проблемы, причем делать это так, чтобы не вызвать лишних подозрений.

Вода в фарфоровом кувшине оказалась ледяной. Я намочила край жесткого полотенца, смыла с лица дорожную грязь и напряжение этого безумного дня, стараясь лишний раз не тревожить ноющее левое плечо. Боль пульсировала ровно и глухо.

Раздевшись, я просто легла поверх жесткого одеяла, закрыла глаза и почти сразу провалилась в тяжелый, темный сон. Первый сон в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году.

Глава 3.

- Передайте экономке мою искреннюю благодарность за предоставленные вещи, Глафира, - мой голос прозвучал ровно и сухо, прерывая утреннюю тишину коридора.

Молодая горничная в накрахмаленном переднике замерла у дверей моей комнаты, нервно сминая край полотенца. Я забрала у нее тяжелый медный таз с горячей водой, стараясь не морщиться. Левое плечо, принявшее на себя удар рухнувшего вчера дубового стеллажа, отзывалось тупой, пульсирующей болью при каждом движении. Сустав был цел, но обширная гематома и растяжение связок требовали покоя, которого у меня не предвиделось. Утром я туго перетянула плечо полосами ткани, оторванными от испорченной современной блузки, создав жесткий фиксирующий каркас.

- Мой багаж задерживается по вине станционного смотрителя, - я выдала Глафире заранее заготовленную ложь с ледяной уверенностью потомственной аристократки. - Дорожный костюм, в котором я прибыла, пришел в негодность из-за непогоды. Эта юбка вполне подойдет до прибытия моих сундуков. Принесите мне в комнату чистый блокнот для записей и карандаш.

- Слушаюсь, барышня, - горничная присела в быстром книксене и поспешила прочь по темному паркету, явно обрадованная тем, что новая гувернантка не устраивает истерик из-за бытовых неудобств.

Я закрыла дверь и подошла к тусклому зеркалу. Одежда, которую экономка выделила мне из запасов прежней прислуги, представляла собой тяжелую, чуть великоватую темно-синюю шерстяную юбку и наглухо застегнутую серую блузу. Ткань пахла сушеной лавандой и старым сундуком. Я проигнорировала предложенный Глафирой жесткий корсет из китового уса - в моем арсенале выживания не было места добровольной асфиксии. Волосы я туго стянула на затылке металлическими шпильками, не пытаясь скрыть плотные серебряные нити седины на висках. Моя броня снова была на мне. Не от кутюр, не из дорогого итальянского бутика двадцать первого века, но броня профессионала, готового к вскрытию чужих психологических нарывов.

Ровно в восемь утра я спустилась в малую столовую.

Помещение было выдержано в суровых, подавляющих тонах мореного дуба и темно-зеленого сукна. Воздух здесь был пропитан не ароматами сдобы, а запахом крепкого черного кофе, типографской краски и холодного оружейного металла. Князь Левашов уже был там.

Мой внутренний диагност машинально отметил, что хозяин дома начисто лишен той вальяжной, ленивой грации, которую бульварные романы приписывают богатым аристократам. Мирон Левашов работал. Он сидел во главе длинного стола, безупречно одетый в строгий темный сюртук, ткань которого натянулась на широких плечах. Перед ним не было тарелок с деликатесами - пространство занимали развернутые ватманы, покрытые сложными инженерными расчетами, эпюрами сопротивления материалов и графиками поставок чугуна.

- Доброе утро, ваше сиятельство, - я заняла место на противоположном конце стола, сохраняя почтительную, но холодную дистанцию.

- Мадемуазель Рожкова, - князь поднял голову.

В его темных, глубоко посаженных глазах не было ни утренней расслабленности, ни снисхождения. Это был взгляд промышленника, чей разум уже находился на строительной площадке. Его глаза на секунду задержались на моем простом, лишенном всяких украшений наряде. Взгляд мазнул по глухому воротнику блузы и строгой прическе. Он ничего не сказал, но я уловила микроскопическое изменение в линии его жестких губ - он оценил мое нежелание раздувать скандал из-за отсутствия гардероба. Прагматик внутри него поставил мне очередной плюс за адекватность.

Я налила себе крепкого, почти черного чая из тяжелого серебряного чайника. Без сахара. Без сливок.

Пока я пила, мой взгляд профессионального наблюдателя скользил по фигуре князя. Он делал быстрые, резкие пометки на полях чертежа. Я заметила едва уловимую асимметрию в постановке его плеч и то, как напрягалась мощная челюстная мышца каждый раз, когда он поворачивал голову влево. Контузия. Классический болевой синдром, который он глушил работой, опиумом и абсолютным контролем над всем живым в радиусе десяти миль. Этот человек выжигал в себе любую слабость каленым железом, и того же самого безжалостно требовал от своего сына.

- Я уезжаю на инспекцию моста, - произнес Левашов, сворачивая ватман в тугой рулон. Он поднялся, возвышаясь надо мной темной, непреодолимой скалой. - Вернусь к ужину. В девять часов Трофим должен быть в классной комнате. Я жду дисциплины и результатов, мадемуазель. Вчерашний инцидент в библиотеке не должен повториться.

- Ваша позиция мне ясна, князь. Продуктивного дня, - ответила я сухо, не опуская глаз под его подавляющим взглядом.

Он коротко, по-военному кивнул и вышел, оставив после себя шлейф морозного воздуха и запаха дорогого табака. Я допила чай. Предстоял первый рабочий день в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году, и мне нужны были мои инструменты.

В половине девятого я вернулась в свою комнату на втором этаже. Мне нужно было забрать блокнот, принесенный Глафирой, и переложить в карман юбки стальной пинцет. Это был тонкий инструмент из моего набора для книжной реставрации - единственная вещь, провалившаяся за подкладку кармана рабочего пиджака еще в моем времени и чудом уцелевшая при падении стеллажа.

Едва я повернула ручку двери и переступила порог, как в лицо ударил тяжелый, сладковато-металлический запах. Запах свежей крови.

Мой взгляд мгновенно сфокусировался на центре комнаты. Пока я завтракала, горничная успела прибраться, но сейчас на идеально заправленной, белоснежной простыне моей узкой кровати лежало нечто серое и бесформенное. Огромная, раскормленная амбарная крыса. Ее череп был проломлен, а из пасти на чистый лен натекла густая, уже начавшая сворачиваться темная лужица.

Я не отшатнулась. Не прижала ладони к щекам. Сердце кризисного психолога, годами работавшего с подростками-самоубийцами и жертвами домашнего насилия, даже не сбилось с ровного ритма.

Мозг моментально выдал аналитическую сводку. Это не просто глупая мальчишеская выходка. Это подростковая провокация, защитный механизм сломанной психики. Трофим запускал привычный ему цикл домашнего насилия. В его картине мира события должны развиваться по строгому сценарию: новая гувернантка видит мертвую крысу - гувернантка бьется в истерике - сбегается прислуга - инцидент докладывают отцу - отец приходит в ярость - Трофима жестоко наказывают. Болевой шок и физическое наказание были для травмированного ребенка понятнее и безопаснее, чем неопределенность и попытки выстроить эмоциональную близость.

Краем глаза я уловила движение. Окно моей комнаты выходило на широкую деревянную веранду, опоясывающую второй этаж усадьбы. За неплотно задернутой шторой мелькнула тень. Мальчик был там. Он подсматривал, сжавшись в комок, мучительно ожидая моего крика, который запустит механизм экзекуции.

Я сделала глубокий, спокойный вдох. Подошла к комоду и взяла со столешницы плотный лист писчей бумаги. Затем достала из кармана стальной реставрационный пинцет. Абсолютно хладнокровно, словно это был не окровавленный труп грызуна, а фрагмент старинного переплета в стерильной мастерской, я аккуратно поддела крысу под туловище и перенесла ее на бумагу.

Развернувшись на каблуках, я толкнула створку окна и шагнула на веранду.

Утро было пасмурным и стылым. Густой туман полз от реки, оседая влажными каплями на деревянных перилах. Трофим вздрогнул и вжался спиной в резную колонну. Его лицо было бледным до синевы, зрачки расширены от адреналина, грудная клетка ходила ходуном. Он смотрел на меня снизу вверх, как затравленный волчонок, ожидающий удара.

Я неспешно подошла к плетеному садовому столику и положила на него лист с мертвой крысой.

- Садись, Трофим, - произнесла я ровным, академическим тоном, указывая на стул напротив. В моем голосе не было ни капли угрозы, упрека или возмущения. Только сухая констатация факта.

Мальчик моргнул. Его челюсть слегка отвисла. Он был настолько ошеломлен отсутствием истерики, что его тело на секунду забыло о страхе. На негнущихся ногах он сделал два шага вперед и опустился на край плетеного стула.

- Раз уж ты так любезно озаботился наглядными пособиями для сегодняшнего занятия, мы отложим французские глаголы, - я встала над столом, глядя прямо в его настороженные глаза. - Начнем с естествознания. Подвинься ближе.

Я взяла пинцет и, игнорируя запах крови и сукровицу, хладнокровно приподняла верхнюю губу грызуна.

- Обрати внимание на резцы, Трофим. Смотри внимательно, - я указала стальным кончиком на длинные желтоватые зубы. - Эмаль у крыс покрывает только переднюю часть зуба. Задняя часть стачивается быстрее, поэтому их зубы всегда острые, как долота. Давление челюстей этого маленького существа составляет полторы тонны на квадратный дюйм. Они способны прогрызать свинец, бетон и корабельные доски.

Ребенок сидел, затаив дыхание. Его протестный невроз разбился вдребезги о мою железобетонную реакцию. Он ожидал криков и розог, а получил клинический разбор анатомии. Его разум, жаждущий информации, но годами подавляемый зубрежкой и страхом, внезапно включился в работу.

- А... а почему они... - он попытался задать вопрос, но спазм речевого аппарата снова сковал горло.

- Дыши животом, Трофим, - спокойно напомнила я, не отрывая взгляда от препарируемого объекта. - Вдох. Выдох. Не торопись.

- Почему они желтые? - выдавил он, наконец, чисто, без заикания.

- Из-за пигмента в эмали. Это признак взрослой, здоровой особи. А теперь посмотри на строение черепа, - я чуть повернула голову животного пинцетом. - Мощные жевательные мышцы крепятся вот здесь. Эволюция создала идеальную машину для выживания. У них нет ключиц, Трофим. Поэтому крыса может пролезть в любое отверстие, куда пройдет ее голова.

Мы провели за этим жутковатым, немыслимым для гувернантки девятнадцатого века занятием около десяти минут. Я рассказывала ему о терморегуляции через хвост, о строении лап и о пищевых цепях. Мальчик слушал завороженно. Его плечи опустились, дыхание стало глубоким и ровным. Он забыл о своем страхе перед отцом, забыл о том, что хотел меня напугать. Передо мной сидел умный, любознательный подросток, с которым впервые в жизни заговорили как с равным, не делая скидок на его диагноз.

- На этом факультатив по биологии окончен, - я отложила пинцет в сторону и выпрямила спину, глядя на мальчика сверху вниз. Пора было возвращать границы. - Смерть - это биологический факт, Трофим. Она часть экосистемы. Но использовать чужой труп, даже труп вредителя, для дешевых спектаклей - это не признак бунтарства. Это признак глупости.

Он опустил глаза, и на его бледных щеках проступил яркий, болезненный румянец стыда. Не страха перед наказанием, а именно стыда перед взрослым человеком, чей авторитет он только что признал.

- Возьми лопату у садовника, - я кивнула на бумагу с крысой. - Закопай ее под старым дубом за оранжереей. Глубоко, чтобы не вырыли собаки. А потом тщательно вымой руки с карболовым мылом в кухне. Жду тебя в классной комнате через двадцать минут. Мы будем учить латинские названия костей грудной клетки.

Трофим молча встал. Он осторожно, двумя руками взял лист бумаги за края. Перед тем как уйти, он поднял на меня взгляд. В нем больше не было подростковой злобы или затравленности. Там появилось мрачное, почти мистическое уважение к вожаку, который оказался сильнее его демонов. Он коротко кивнул и быстро пошел по скрипучим доскам веранды к лестнице в сад.

Я достала из кармана чистый носовой платок и тщательно вытерла сталь пинцета. Боль в левом плече пульсировала в такт ударам сердца, напоминая о реальности происходящего. Я посмотрела на густой туман, окутывающий старые деревья усадьбы Левашовых.

Привычная, порочная система координат в этом мрачном доме была сломана. Первый бастион я взяла без единого выстрела. Теперь оставалось самое сложное - выстроить на этих руинах новую архитектуру доверия, пока хозяин дома не решил снести всё до основания. Я развернулась и пошла в классную комнату, готовясь к следующему раунду.

Глава 4.

Глухой, ритмичный удар заставил мелко задрожать хрустальные бокалы в застекленном кухонном буфете. Спустя секунду по старым дубовым половицам прошла едва уловимая вибрация. Я замерла с каменным пестиком в руке, прислушиваясь. Надвигающаяся на девятнадцатый век индустриальная эпоха заявляла о себе тяжелым дыханием парового молота. В нескольких верстах от тихой, погруженной в мрачную готику усадьбы строился сталелитейный завод князя Левашова. Этот далекий, ровный пульс металла был единственным звуком в этом времени, который казался мне родным. Он напоминал биение огромного механического сердца, отсчитывающего секунды до неизбежных перемен.

Шел четвертый день моего пребывания в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году. Иллюзии о внезапном возвращении домой рассеялись, оставив место холодному прагматизму выживания.

Я находилась в просторной, пахнущей сушеными яблоками, гвоздикой и воском кладовой при кухне. Мое левое плечо, принявшее на себя удар рухнувшего в библиотеке стеллажа, продолжало пульсировать вязкой, тупой болью. Растянутые связки не прощают суеты, поэтому левую руку я старалась держать прижатой к корпусу. Работать приходилось правой, медленно и методично растирая в ступке жесткие полоски коры белой ивы, которые мне удалось найти в запасах кухарки. Мое давнее увлечение исторической ботаникой в прошлом - или, точнее, в будущем - оказалось здесь вопросом базового выживания.

Дверь скрипнула. На пороге появился Кузьма. Старый дворецкий старался держать безупречно прямую, вымуштрованную спину, но его правая нога при каждом шаге слегка подворачивалась, а глубокие морщины вокруг рта залегли резкими, болезненными тенями. Весенняя сырость, ползущая от реки, безжалостно обострила его застарелый ревматизм.

- Вы искали меня, мадемуазель? - ровно спросил он, остановившись у массивного стола. В его тоне по-прежнему звучала сословная дистанция, но после инцидента с крысой прислуга перестала смотреть на меня как на пустое место.

- Подойдите ближе, Кузьма, - я смахнула получившийся сероватый порошок на чистый марлевый лоскут и протянула ему. - Заварите это крутым кипятком. Настаивать ровно полчаса.

Дворецкий недоверчиво посмотрел на узелок. В его системе координат столичная гувернантка должна была учить наследника французскому прононсу и вышивать крестиком в гостиной, а не заниматься сомнительным кухонным знахарством.

- Это кора белой ивы, - пояснила я сухим, академическим тоном лечащего врача, не оставляющим пространства для дискуссий. - Природный источник салициловой кислоты. Никакой магии, исключительно химия. Отвар снимет воспаление в суставе и уберет жар.

- Благодарю покорно, - Кузьма осторожно принял сверток, но в его выцветших глазах сквозило сомнение. - Доктор Штольц прописывал мне мази, да только толку от них, как от молитвы глухому...

- Это не чудодейственный эликсир, Кузьма, - жестко оборвала я, не давая ему ложных надежд. - Боль уйдет на несколько часов, потом вернется. Но вы сможете нормально передвигаться по лестницам и спать ночью. И запомните главное: пить строго после плотной еды. Если выпьете натощак - сожжете слизистую желудка. Мне нужен работоспособный управляющий домом, а не пациент с прободной язвой.

Дворецкий медленно кивнул. Лицо его оставалось непроницаемым, но я видела, как этот умный старик мысленно оценивает мою прямоту. Он привык к барским приказам и равнодушию, но моя ледяная, повелительная забота пробила его броню. В этом мрачном, холодном доме у меня появился первый негласный союзник.

Оставив Кузьму на кухне, я вышла в прохладный коридор первого этажа и почти сразу столкнулась с Глафирой. Молодая горничная несла стопку свежевыглаженного белья. Заметив меня, она нервно переступила с ноги на ногу.

- Барышня Клара... - робко начала она, комкая край передника. - Я там вам корсет приготовила. Со свежей шнуровкой, как положено. Экономка ругаются очень. Говорят, немыслимо в порядочном княжеском доме в таком распущенном виде ходить. Хозяин строгость во всем любят, неровен час осерчают на прислугу за недосмотр.

Я окинула взглядом свою серую шерстяную блузу, застегнутую на все пуговицы вплоть до глухого воротника-стойки. Ткань сидела свободно, не подчеркивая, но и не скрывая фигуру. Дело было даже не в моем категорическом неприятии средневековых орудий пыток. С моим травмированным плечом я бы просто взвыла от боли при попытке затянуть китовый ус.

- Передайте экономке мою глубочайшую признательность за бдительность, Глафира, - мой голос зазвучал как натянутая металлическая струна. - Однако я неукоснительно следую медицинским предписаниям венских докторов. Жесткая компрессия грудной клетки приводит к хронической гипоксии - кислородному голоданию - и необратимому смещению внутренних органов. Я нанята князем для интеллектуального труда, а недостаток кислорода пагубно влияет на функции головного мозга. Вопрос с моим бельем закрыт окончательно. Если у экономки остались вопросы, я готова обсудить с ней анатомию дыхательной системы лично.

Горничная захлопала ресницами. Вряд ли она поняла и половину из сказанного, но тяжелый научный терминологический аппарат подействовал безотказно. Она присела в суетливом книксене и поспешила скрыться.

Спустя час мы с Трофимом покинули территорию усадьбы. Сегодня по расписанию у нас не было латыни в душной классной комнате.

Утро выдалось пасмурным, тяжелые свинцовые облака цеплялись за верхушки старых елей. Мы спустились по крутой, извилистой тропинке к реке. Здесь пахло сырым ивняком, прелыми прошлогодними листьями и холодной водой. Весенний берег был покрыт плотной, вязкой серой глиной.

Трофим остановился у кромки воды. На нем была суконная куртка, идеально вычищенные брюки и дорогие сапоги. Он бросил на меня тревожный, затравленный взгляд, ожидая подвоха.

- Садись, - я указала на влажный глинистый берег.

Мальчик побледнел. Его пальцы судорожно вцепились в край куртки.

- П-прямо с-сюда? - заикание, которое нам удалось немного сгладить за последние дни благодаря дыхательным упражнениям, снова сковало его горло из-за страха нарушить правила. - Отец м-меня в-выпорет за г-грязь. Гувернантки запрещали...

Я не стала читать ему нотаций о том, что одежда - это просто ткань. Рациональные уговоры не работают там, где царствует забитый глубоко в подкорку животный ужас перед физическим наказанием. Я молча подошла к самой воде, опустилась на колени прямо в своей темно-синей шерстяной юбке и погрузила правую руку в холодную, чавкающую глину.

Глаза Трофима расширились так, словно я на его глазах совершила святотатство. Учительница, добровольно пачкающая подол в речной грязи, ломала все его представления о мире взрослых.

- Глина отлично держит форму, Трофим, - я зачерпнула тяжелый серый ком и размяла его пальцами. - Садись. Это часть учебного процесса.

Мальчишеское любопытство и мой железобетонный авторитет перевесили страх. Он нерешительно опустился рядом, пачкая колени дорогих брюк, и неуверенно ткнул бледным пальцем в холодную массу.

- Сегодня мы занимаемся формообразованием, - ровно произнесла я, продолжая разминать свой кусок. - Твоя задача - вылепить свой страх. Тот самый, который живет у тебя в горле и мешает говорить. Придай ему физическую форму. Любую.

Трофим замер. Его носогубный треугольник снова напрягся, но руки уже были по запястья в глине. Мелкая моторика запустила древний, базовый механизм компенсации нервной системы. Физическая работа с плотным, сопротивляющимся материалом начала перетягивать на себя ту энергию, которая обычно уходила в мышечный речевой спазм.

Сначала он просто безжалостно, зло рвал глину на куски, высвобождая подавленную агрессию. Я не мешала. Сидела рядом на холодной земле, чувствуя, как ледяная влага пропитывает шерсть юбки, и молча наблюдала за тем, как его поверхностное, ключичное дыхание становится глубже. Затем его пальцы начали создавать форму. Это было нечто угловатое, тяжелое, отдаленно напоминающее фигуру медведя - или огромного человека в широком сюртуке, нависающего над своей жертвой.

- Почему ты сделал верхнюю часть такой массивной? - спросила я впроброс, не глядя на него, словно меня интересовала только фактура материала.

Мозг Трофима, занятый сложной физической задачей и сенсорным восприятием холодной грязи, просто не успел выстроить привычный блок защиты.

- Потому что оно давит, - ответил он. - Прямо на грудь. Когда оно рядом, здесь совсем нет воздуха.

Я замерла. Ни единой запинки. Острый спазм отступил перед необходимостью анализировать свою физическую работу. Арт-терапия работала безупречно.

- Хорошее пространственное мышление, - я позволила себе скупую, ободряющую улыбку. - А теперь сломай это. Своими собственными руками. Уничтожь.

Мальчик недоверчиво посмотрел на меня, а затем с каким-то первобытным, яростным наслаждением обрушил кулаки на слепленного монстра, превращая его обратно в плоский, безвредный блин речной грязи. На его перепачканном лице впервые за эти дни появилось выражение абсолютного, злого триумфа.

К парадному крыльцу усадьбы мы подошли ближе к полудню. Моя юбка была безнадежно испорчена серыми разводами, правую руку по локоть покрывала подсохшая корка. Трофим выглядел не лучше - комья грязи на коленях, перепачканные щеки, растрепанные ветром волосы. Но он шел рядом со мной ровным шагом, не сутулясь и не вжимая голову в плечи.

Именно в этот момент на гравийную подъездную аллею свернул открытый экипаж.

Мирон Левашов вернулся с завода раньше ожидаемого срока. Он легко, по-военному спрыгнул на землю, даже не дожидаясь, пока кучер полностью остановит тяжелых лошадей. Темный суконный сюртук сидел на нем безупречно, высокие сапоги блестели, несмотря на весеннюю распутицу. От него ощутимо тянуло запахом морозного железа, угольной гари и дорогого табака - тяжелый, концентрированный аромат власти.

Его взгляд мгновенно выхватил нас на ступенях парадного входа.

Князь остановился. Линия его жесткой челюсти напряглась так, что под кожей перекатились желваки. Глаза сузились, превратившись в две темные, опасные щели. Он увидел испачканного, похожего на уличного оборванца наследника и гувернантку, чей возмутительный вид нарушал все мыслимые законы сословного приличия. Левашов набрал в широкую грудь воздуха, готовясь разразиться холодной, уничтожающей яростью хозяина.

Я физически почувствовала, как Трофим за моей спиной сжался в комок. Его дыхание сбилось, готовое снова провалить его в бездну немоты.

Я сделала шаг в сторону, заслоняя мальчика своим здоровым правым плечом от подавляющей фигуры отца.

- Трофим, - мой голос разрезал тяжелую тишину как скальпель. В нем не было ни капли страха или женского заискивания перед работодателем. Только ровный, требовательный тон командира. - Доложите князю, чем именно мы занимались на берегу. Используйте сложные предложения.

Мирон замер, явно сбитый с толку моей беспрецедентной наглостью. Он перевел испепеляющий взгляд с моего грязного подола на мое лицо, но не успел произнести ни слова.

Трофим сделал глубокий, судорожный вдох животом - точно так, как я учила его во время панической атаки в библиотеке. Он не опустил глаза. Мальчик смотрел прямо на возвышающуюся над ним скалу в лице отца.

- Мы изучали свойства вязкости речной глины, - голос ребенка прозвучал тихо, но абсолютно чисто. Он говорил медленно, аккуратно проталкивая слова сквозь застарелый страх, но ни один звук не дрогнул. - Глина удерживает форму благодаря своей плотности, что позволяет использовать ее в строительстве... и в формообразовании.