Попаданка: Репетиторша для сына Князя!

Глава 1.

В моей профессии главное - не позволять чужому безумию стать твоим. Этому правилу я следовала пятнадцать лет. Когда каждый день вскрываешь нарывы чужих травм, вытаскиваешь подростков с того света и выслушиваешь исповеди, от которых у обывателя поседели бы волосы, собственная эмпатия атрофируется. Остается только голый профессионализм. Холодный скальпель медицинского протокола. Кризисная психология и дефектология не терпят сантиментов. Особенно когда твои клиенты - люди, привыкшие покупать всё, включая душевное здоровье своих искалеченных отпрысков.

Я сидела в отреставрированной библиотеке загородной резиденции современного олигарха Левашова и ждала своего нового пациента. Двенадцатилетний наследник строительной империи, тяжелое ПТСР, неконтролируемая агрессия. Обычный рабочий вторник. За огромными, от пола до потолка, окнами с климат-контролем бесновалась аномальная майская гроза. Дождя не было, но небо цвета запекшейся крови то и дело прошивали сухие, беззвучные за двойным стеклом молнии. Природа словно сошла с ума, но внутрь этот хаос не проникал.

Воздух в библиотеке казался стерильным. Умный дом поддерживал идеальные двадцать два градуса и заданную влажность. Я скользнула взглядом по своему отражению в темном стекле: строгий темно-серый брючный костюм, ни грамма косметики, серебро седины в темных волосах, которую я принципиально не закрашивала. На ногах - удобные ортопедические лоферы. Женщина, которая слишком много времени проводит на ногах, чтобы тратить ресурсы на неудобные иллюзии вроде шпилек. Моя броня была идеальной.

Единственной аутентичной, не интегрированной в систему электронного управления вещью здесь был старинный напольный хронометр красного дерева. Он мерно, тяжело отсчитывал секунды, словно механическое сердце этого бездушного мавзолея книг. Владелец усадьбы гордился им как реликвией.

Внезапно вентиляционная решетка издала странный, хриплый звук, похожий на вздох больного человека. Сквозняк, которого просто не могло быть в герметичном помещении с умной вентиляцией, резко распахнул верхнюю фрамугу окна. Датчики тревожно мигнули красным.

То, что вплыло в комнату, не было похоже на дешевый спецэффект из фантастического кино. Никаких волшебных искр, сияющих порталов или ангельского пения. Просто плотный, гудящий сгусток плазмы размером с теннисный мяч. Шаровая молния. Она двигалась медленно, целеустремленно, оставляя за собой едкий запах озона и паленой проводки. Массивный металлический маятник хронометра притянул ее к себе с неотвратимостью сверхмощного магнита.

Я даже не успела подняться из глубокого кожаного кресла. Мозг зафиксировал угрозу, но тело не успело среагировать.

Раздался сухой, оглушительный хлопок. Воздух в помещении мгновенно выгорел, больно ударив по барабанным перепонкам. Ударная волна швырнула меня назад, вместе с креслом. Последнее, что я помню - как тяжеленный дубовый стеллаж, вырванный с креплениями из стены, медленно кренится прямо на меня, заслоняя тусклый свет свинцового неба.

Затем последовала острая боль в левом плече, раздирающий звук ломающегося дерева, вкус железа на прокушенной губе и густая, непроницаемая темнота.

Возвращение в сознание не было похоже на классическое пробуждение ото сна. Оно обрушилось на меня грубым сенсорным сдвигом. Никаких картинок из прошлого или философских размышлений - только голая физиология.

Исчез запах дорогого кожаного кондиционера для мебели, исчез легкий аромат ионизированного воздуха. Вместо них в нос ударила тяжелая, застоявшаяся смесь запахов, от которой моментально запершило в горле. Пахло старым пчелиным воском, слежавшейся бумажной пылью, нафталином и... оружейной смазкой. Резкий, кисловатый металлический дух, которого просто не могло быть в доме современного бизнесмена.

Я попыталась вдохнуть полной грудью, но ребра сдавило. Сверху на мне лежало что-то неподъемное. Дышать приходилось мелко и часто.

Мозг кризисного дефектолога привычно отсек нарастающую панику, запуская базовый медицинский протокол самодиагностики. Черепно-мозговая травма? Я осторожно сглотнула - тошноты нет. Звон в ушах терпимый. Пошевелила пальцами рук и ног. Периферические рефлексы в норме. Плечо пульсировало тупой, ноющей болью, но сустав казался целым - связки потянуты, но перелома нет. Я медленно ощупала голову свободной правой рукой. Крови нет.

Я уперлась ладонями в преграду надо мной и с силой толкнула. Дерево под моими пальцами оказалось грубым, нелакированным, с глубокими занозами. Совсем не та гладкая, полированная поверхность итальянского дизайнерского стеллажа, которая падала на меня минуту назад.

Книги посыпались в сторону с глухим стуком, поднимая облака удушливой серой пыли. Я с трудом протиснулась в образовавшуюся щель, ободрав ткань на рукаве пиджака. Под коленом хрустнуло - мой рабочий планшет был раздавлен в крошево, экран превратился в мертвую белую паутину. Электронный пульс двадцать первого века затих навсегда.

Я замерла, сидя на полу в полумраке, и прислушалась.

Библиотека больше не была залита ровным светодиодным светом. Пространство освещалось тусклыми, пульсирующими желтыми пятнами. Керосиновые лампы. Тени от них плясали по корешкам пожелтевших книг, создавая иллюзию живого, дышащего помещения.

Сквозь звон в ушах я различила голоса. Они доносились из-за тяжелых бархатных портьер, разделявших длинную анфиладу на две зоны.

Я бесшумно поднялась. Удобная ортопедическая обувь позволила мне ступать по старым, рассохшимся доскам паркета без единого звука. Приблизившись к портьере, я осторожно отодвинула край тяжелой, пропахшей пылью ткани.

То, что я увидела, заставило мой аналитический ум на долю секунды дать сбой.

В центре освещенного пространства стоял мужчина. Высокий, с безупречно прямой спиной кадрового военного. На нем был сюртук старого кроя - идеально сшитый, из плотной темной шерсти. Никакой неряшливости, ни малейшего намека на вальяжную небрежность, которую так любят позволять себе современные хозяева жизни у себя дома. Его профиль казался высеченным из гранита: жесткая линия челюсти, гладко выбритое лицо, глубоко посаженные глаза, в которых не было ни капли тепла. От него исходила пугающая аура абсолютного контроля. Это был опасный, умный хищник на своей территории.

Но мое профессиональное внимание почти сразу переключилось на того, кто стоял перед ним.

Мальчик лет одиннадцати. Худой, бледный, с растрепанными волосами. Он был одет в суконную курточку, которая казалась ему немного великоватой в плечах.

Ребенок задыхался.

Мне не нужно было подходить ближе, чтобы поставить предварительный диагноз. Бледный носогубный треугольник, расширенные в первобытном ужасе зрачки, судорожно вздымающаяся грудная клетка. Руки мальчика мелко тряслись, напряженные пальцы комкали край одежды с такой силой, что костяшки побелели. Классическая, тяжелейшая паническая атака.

- Прекрати этот спектакль, Трофим, - голос мужчины лязгнул металлом. Низкий, ровный, лишенный всякого сочувствия. - Я жду ответа. Встань прямо и говори четко.

Он совершенно не понимал, что делает. Как человек жесткой армейской дисциплины, он принимал физиологический сбой нервной системы за детский каприз и упрямое неповиновение.

Мальчик попытался ответить. Его горло дернулось, но из открытого рта вырвался только рваный, заикающийся клекот. Глаза ребенка начали закатываться. Гиперкапния - переизбыток углекислого газа из-за поверхностного, частого дыхания. Еще десять секунд такого давления со стороны подавляющего взрослого, и он рухнет в глубокий обморок от спазма сосудов головного мозга.

Инстинкт врача, намертво вбитый на подкорку годами суровой практики, пересилил шок от сменившихся декораций. Мне было абсолютно плевать, кто этот пугающий мужчина, почему здесь горят керосиновые лампы и куда испарился климат-контроль. Мой пациент находился в критическом состоянии.

Я отбросила тяжелую портьеру и шагнула из тени. Без томных вздохов, театральных жестов или извинений. Я двигалась быстро и целенаправленно, как хирург подходит к операционному столу.

- Отойдите от ребенка, - мой голос прозвучал ледяным хлыстом в гулкой тишине исторической библиотеки. - Немедленно. Вы его убиваете.

Мужчина резко обернулся. В его темных глазах мелькнуло искреннее, глубокое изумление, которое почти мгновенно сменилось обжигающей яростью. В этом доме, судя по его подавляющей осанке, прислуга не смела дышать громче положенного. А тут неизвестная женщина, одетая в возмутительный для его восприятия мужской брючный костюм, покрытая серой книжной пылью, смеет отдавать ему резкие приказы.

Он сделал широкий шаг мне навстречу, словно намереваясь раздавить меня одним своим весом и авторитетом.

- Что вы себе... - начал он, и в его тоне зазвучала первобытная угроза.

Но я не отвела взгляд. Я смотрела на него тем самым непроницаемым, мертвым взглядом кризисного переговорщика, которым сотни раз заставляла отступить обезумевших людей от края крыши или выпустить из рук оружие. Мы столкнулись глазами: его холодная, аристократическая сталь против моего железобетонного медицинского протокола. Мой авторитет был выкован не родословной, а спасенными жизнями.

Он буквально споткнулся об этот взгляд. Эта микросекундная заминка дала мне необходимое преимущество.

Я оттеснила его плечом - грубо, физически нарушая его личное пространство, - и опустилась на колени прямо на жесткий, холодный паркет перед задыхающимся мальчиком.

Трофим уже начал оседать. Я подхватила его за худые вздрагивающие плечи.

- Смотри на меня, - скомандовала я ровным, гипнотическим тоном, полностью игнорируя нависающую над нами грозовую тучу в лице хозяина дома. Я перехватила ледяные ладошки ребенка и прижала одну из них к своей груди, а вторую положила ему на солнечное сплетение.

- Вдох на три счета. Раз. Два. Три, - я дышала вместе с ним, утрированно громко втягивая воздух носом. - Задержи. Выдох на пять. Медленно. Смотри только в мои глаза. Никуда больше.

Мальчик судорожно всхлипнул, пытаясь вырваться, его грудная клетка ходила ходуном под сукном куртки.

- Нет, Трофим. Ты со мной. Мы здесь. Вдох. Раз. Два. Три, - я не снижала ментального нажима, держа его взгляд намертво прикованным к моему лицу. - Выдох. Почувствуй деревянный пол под ногами. Назови мне три предмета в этой комнате темно-серого цвета. Сейчас же.

Ребенок испуганно моргнул. Протокол заземления начал пробивать первую брешь в его панике. Мозг вынужден был переключиться с бушующей лимбической системы на кору, обрабатывая простую логическую задачу по поиску цвета.

- К-к-к... - его посиневшие губы дрогнули.

- Спокойно. Не торопись. Я никуда не уйду.

- К-корешок вон той книги, - с огромным трудом, проталкивая слова сквозь мышечный спазм, выдавил он. Дыхание стало чуть глубже и ровнее.

- Отлично. Еще два.

- П-пепел в камине... и... и ваш костюм.

- Умница, - я позволила себе скупую, профессиональную улыбку одобрения. - А теперь глубокий вдох животом. Вот так. Выпускай воздух.

Я физически почувствовала, как жесткий спазм отпускает его тело. Мальчик слабо обмяк в моих руках, тяжело и мокро дыша. Пульс на его тонкой шее замедлился до приемлемых значений. Острый кризис миновал.

Только теперь я позволила себе встать. Мои колени слегка саднили от удара об пол при падении. Я сухим, механическим жестом отряхнула пыль с брюк и медленно повернулась к мужчине.

Он стоял в двух шагах от нас. Его крупные кисти были намертво сцеплены за спиной, а на породистом лице застыла маска сложной, нечитаемой эмоции. Это был уже не просто гнев. Это была интенсивная работа аналитического ума, который столкнулся с чем-то, что категорически не укладывалось ни в одну из его привычных схем мироустройства.

- Что вы себе позволяете? - процедил он тихо, но в этой тишине было гораздо больше реальной угрозы, чем в базарном крике. - Вы врываетесь сюда в непотребном виде, прерываете мой разговор с наследником... Вы забываетесь, мадемуазель Рожкова.

Мадемуазель Рожкова.

Мой мозг, натренированный собирать тяжелый анамнез по случайным оговоркам, за долю секунды сложил недостающие переменные. Керосиновые лампы. Старинный сюртук ручной работы. Идеальная, книжная русская речь. Тотальное отсутствие современных технологий вокруг. И это имя.

Я вспомнила его. В две тысячи двадцать шестом году, пока я пила кофе в ожидании пациента, управляющий этой усадьбой травил мне местные краеведческие байки. Он рассказывал о гувернантке Кларе Рожковой, выписанной из столицы в тысячу восемьсот восемьдесят восьмом году, которая таинственным образом исчезла, не проработав в поместье и дня.

Шаровая молния. Физический удар. Временной сдвиг.

Осознание того, что я провалилась сквозь эпохи, должно было парализовать меня на месте. Заставить биться в истерике, кричать, оседать на пол, заламывая руки. Но пятнадцать лет работы в эпицентре человеческих трагедий выжгли во мне способность к банальной панике. Вместо липкого страха пришла холодная, звенящая ясность ума. Я - Ярослава Прохорова. Мне сорок два года. Я пережила смерть собственного ребенка. Меня невозможно напугать девятнадцатым веком.

Я выпрямила спину, чувствуя, как неприятно ноет ушибленное плечо под плотной тканью пиджака. Я понятия не имела, какие именно сословные правила игры установлены в этом мрачном доме, но я точно знала, что не буду играть удобную роль покорной бессловесной прислуги, раз уж мне выдали этот билет в один конец.

- Ему нужен очень сладкий горячий чай и полный покой до самого утра, - произнесла я ровным, врачебным тоном, глядя прямо в темные, немигающие глаза князя. - А с вами, сударь, мы предметно поговорим о недопустимости ваших методов воспитания. В вашем кабинете. Как только он уснет.

Глава 2.

- Кузьма! - голос Левашова ударил под высокие своды библиотеки.

В этом коротком, хлестком окрике не было ни капли растерянности или паники. Мужчина, столкнувшийся с необъяснимым приступом собственного ребенка и дерзостью совершенно посторонней женщины, возвращал себе контроль над своей территорией с пугающей эффективностью. Хозяин положения. Прагматик, чей разум мгновенно отсек эмоции ради конкретных действий. Мой внутренний диагност машинально поставил ему галочку в графе «адекватность в кризисных ситуациях».

Тяжелая дубовая дверь бесшумно распахнулась, и на пороге возник старый дворецкий. Прямая спина, строгий темный сюртук, лицо-маска. Никакой суеты. Слуги в этом доме явно функционировали как идеально пригнанные шестеренки дорогого швейцарского механизма.

- Слушаю, ваше сиятельство, - Кузьма сделал шаг в комнату, и его взгляд на долю секунды мазнул по мне.

Я сидела на полу в покрытом толстым слоем строительной пыли сером брючном костюме, прижимая к себе бледного, тяжело дышащего наследника. В глазах старого слуги мелькнул микроскопический сбой - шок от моего возмутительного, немыслимого для девятнадцатого века внешнего вида, но многолетняя выучка взяла верх. Лицо Кузьмы вновь окаменело.

- Отнеси Трофима в его покои, - сухо скомандовал Левашов. - Послать за доктором Штольцем. Немедленно.

Дворецкий шагнул к нам. Я осторожно разжала руки, выпуская худенькие плечи мальчика. Трофим больше не задыхался, но находился в состоянии глубокого постинсультного, точнее, постпанического истощения. Его глаза были полуприкрыты.

- Голову держать чуть приподнятой, - ровным, профессиональным тоном произнесла я, поднимаясь на ноги и отряхивая брюки. - Ему нужен крепкий, очень сладкий чай. Глюкоза восстановит энергетический баланс нервной системы. Никаких резких звуков в комнате. И не смейте его кутать с головой, ему нужен свежий воздух.

Кузьма замер с мальчиком на руках, бросив вопросительный взгляд на хозяина. В его системе координат приказы отдавал только князь. Левашов медленно, тяжело кивнул.

- Исполняй.

Когда за дворецким закрылась дверь, в библиотеке повисла звенящая тишина. Только тяжелый маятник старинного хронометра - того самого, что притянул шаровую молнию - продолжал отмерять секунды моего нового времени. Я посмотрела на Левашова. Он смотрел на меня.

- Следуйте за мной, мадемуазель Рожкова, - процедил он.

Он развернулся и пошел к выходу. Я сделала глубокий вдох, подавляя остаточный выброс адреналина, и шагнула за ним. Мои ортопедические лоферы бесшумно ступали по старому паркету, в то время как каблуки княжеских сапог отбивали четкий, военный ритм.

Мы шли через длинную анфиладу комнат. Температура здесь заметно отличалась от библиотеки - было зябко. Никаких воющих сквозняков или кинематографического хлопанья оконных створок. Просто глубокий, пробирающий до костей холод большого каменного дома, печи в котором явно топили по строгому графику. Воздух пах застарелым пчелиным воском, которым натирали полы, легкой сыростью и чем-то неуловимо металлическим.

Я сканировала пространство. Суровые темные обои, портреты людей с тяжелыми челюстями и немигающими взглядами, массивная мебель из мореного дуба, тусклые блики бронзовых канделябров. Никаких живых цветов, никаких мягких ковров или светлых драпировок. Этот дом был крепостью. Лишенный женской руки, он отражал внутренний мир своего хозяина - жесткий, функциональный, непримиримый.

Эти три минуты ходьбы были мне жизненно необходимы, чтобы окончательно заземлиться в новой реальности. Мозг кризисного переговорщика работал в турборежиме. Физика перемещения во времени меня сейчас не волновала - оставим рефлексию ученым. Я здесь. Это тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год. Меня приняли за выписанную из столицы гувернантку Клару Рожкову. Чтобы выжить в эпоху сословного диктата и отсутствия базовых женских прав, мне нужна легенда и статус. Значит, я надену эту маску и прирасту к ней. Но играть роль забитой приживалки я не стану. В этом логове хищника выживет только тот, кто покажет зубы.

Левашов распахнул высокие двустворчатые двери и вошел в свой кабинет.

Я переступила порог и остановилась в трех шагах от массивного дубового стола. Князь не предложил мне сесть, сохраняя сословную дистанцию. Я не стала напрашиваться. Идеально прямая спина, сложенные в замок руки, сканирующий взгляд - моя привычная рабочая стойка.

Кабинет полностью разрушал образ вальяжного аристократа, который мог бы сложиться у обывателя. Это было логово инженера. На огромном столе царил идеальный, пугающий порядок. Справа - стопка аккуратно сложенных чертежей, прижатая тяжелым куском необработанной руды. Слева - латунные циркули, логарифмические линейки, образцы стали. И запахи. Здесь не пахло дорогим парфюмом. Воздух был пропитан ароматом морозного железа, оружейной смазки, хорошего табака и...

Я чуть прищурилась, уловив тонкую, сладковато-горькую ноту. Мой взгляд скользнул по столу и зацепился за маленький флакон темного стекла, отодвинутый за чернильницу. Опиумные капли.

Мгновенный психологический профайлинг сложился в цельную картину. Князь Левашов - трудоголик с инженерным складом ума. Постоянное напряжение в линии челюсти и микроскопическая асимметрия в постановке плеч говорили о застарелой физической травме. Он страдает от хронических болей, вероятно, глушит их опиумом, но продолжает маниакально контролировать свою империю и свой дом. Он подавляет эмоции, считая их слабостью. И того же требует от своего одиннадцатилетнего сына.

Левашов сел за стол. Свет от керосиновой лампы выхватил резкие черты его лица.

- А теперь, мадемуазель Рожкова, - его голос звучал тихо, но в этой тишине металла было больше, чем в заводском прессе, - вы объясните мне две вещи. Во-первых, по какому праву вы врываетесь в библиотеку и смеете повышать на меня голос в моем собственном доме? И во-вторых... что на вас надето?

Он обвел брезгливым взглядом мой костюм, остановившись на пыльных брюках и туфлях без каблука.

Я не отвела взгляд. Не покраснела. Не потупила глаза.

- На мне надет рациональный дорожный костюм нового кроя, князь, - ответила я ровно, без малейшей запинки, выдавая заготовленную ложь. - Передовые рекомендации венских докторов. Медицинским сообществом Европы уже доказано, что жесткий китовый ус, корсеты и обилие юбок сдавливают внутренние органы, приводя к гипоксии и обморокам. Как человек прогрессивный, а вы, судя по чертежам паровых турбин на вашем столе, именно такой, я предпочитаю здоровье устаревшим условностям. Моя задача - воспитывать вашего сына, а не служить украшением интерьера.

Я сознательно использовала сложную лексику. Гипоксия, прогресс, условности. Это был расчетливый удар по его ожиданиям. Гувернантки не рассуждают о медицине с таким холодным достоинством, и тем более не носят мужское платье, даже прикрываясь европейскими веяниями.

Левашов чуть сузил глаза. Упоминание чертежей и венских докторов сбило его первоначальную агрессию, но он не собирался отступать.

- Оставим в покое ваш возмутительный гардероб, который я настоятельно рекомендую сменить. Вы ушли от первого вопроса.

- Я остановила приступ, который мог закончиться для вашего наследника спазмом сосудов головного мозга, - парировала я, делая шаг к столу. - То, что вы называете упрямством и дурным поведением, имеет медицинское обоснование. Это тяжелый невроз. Его заикание - не каприз. Это мышечный спазм речевого аппарата, который запускается фактором сильного стресса.

- Вздор, - отрезал князь, и его пальцы с силой сжали край стола. Костяшки побелели. - Мальчишка избалован. Мой отец воспитывал меня в железной дисциплине, и я вырос достойным человеком. Трофиму нужна твердая рука, а не потакание его слабостям и бабьи истерики.

- Ваша твердая рука его убьет, - мой голос стал тихим и хлестким, как удар скальпеля по металлическому лотку. Я видела, как в его темных глазах вспыхнула ярость, но не остановилась. - Страх перед вами блокирует его способность мыслить. Вы ломаете ему психику, князь. Вы растите не наследника сталелитейной империи, а забитого невротика, который однажды просто не выйдет из панического приступа. Если вы наняли меня для того, чтобы я била его линейкой по рукам и заставляла зубрить французские глаголы до кровавых соплей, то вы ошиблись адресом. Можете выставить меня за дверь прямо сейчас.

Я блефовала. Если он выкинет меня в ночь, без документов, денег и понимания географии, я пропаду. Но моя интуиция кризисного переговорщика кричала, что этот человек уважает только силу. Любой намек на страх или покорность превратил бы меня в его глазах в пустое место.

В кабинете повисла плотная, тяжелая тишина. Слышно было лишь, как где-то за окном стихает дождь.

Мирон Левашов изучал меня. Это был долгий, препарирующий взгляд умного хищника. Он взвешивал мою дерзость против объективных фактов. А факт был один: ни один из прежних учителей, пытавшихся выбить из Трофима заикание розгами, не добился результата. Я же купировала критический приступ за две минуты, просто заставив мальчика дышать и смотреть на серые предметы.

- Вы ходите по очень тонкому льду, мадемуазель Рожкова, - наконец произнес он. Тембр его голоса снизился, став глубже, опаснее. - В моем доме не принято обсуждать мои приказы. Но я человек практический. Мне нужен результат. Вы получите испытательный срок.

Он поднялся из-за стола. Высокий, подавляющий своей мрачной энергетикой.

- Трофим должен перестать заикаться и начать прилично вести себя за столом. Какие методы вы будете использовать - ваше дело. В пределах разумного, разумеется. Но запомните одно: я буду следить за каждым вашим шагом. Любая оплошность, любая попытка настроить сына против отца - и вы вылетите из этого дома быстрее, чем успеете собрать свой прогрессивный венский гардероб. Вы меня поняли?

- Предельно ясно, ваше сиятельство, - я чуть склонила голову, обозначая сухой, сугубо деловой поклон. Мы заключили пакт. Я выиграла первый раунд.

Левашов дернул шнур сонетки. Дворецкий появился с такой скоростью, словно материализовался из воздуха за дверью.

- Кузьма. Проводи мадемуазель Рожкову в ее покои. Ознакомь с расписанием дома.

Дворецкий молча поклонился. Я развернулась на каблуках и покинула кабинет, чувствуя спиной тяжелый, немигающий взгляд князя.

Мы поднимались по узкой боковой лестнице для прислуги и гувернанток. Деревянные ступени глухо скрипели.

- Завтрак подается ровно в восемь утра в малой столовой, - монотонно диктовал Кузьма, шагая впереди меня со свечой в руке. - Занятия молодого барина начинаются в девять и длятся до полудня. Затем прогулка. Обед в два часа. Отходить ко сну в доме положено не позднее одиннадцати. Белье сдавать горничной по субботам.

Он остановился перед узкой дверью в самом конце коридора второго этажа и повернул ключ в замке.

- Ваша комната, сударыня. Если что понадобится - звонок у кровати. Доброй ночи.