Попаданка: Репетиторша для сына Князя!

Мой взгляд моментально выхватил еще одну деталь, заставившую внутренний таймер ускорить отсчет. У подножия парадной лестницы стояла Есения Умнова.

Вдова была облачена в роскошный дорожный салоп из темного бархата, отороченный серебристым мехом. Молодая горничная суетливо поправляла складки на ее шелковом платье, а лакеи уже выносили за двери небольшие саквояжи. Есения покидала усадьбу.

Я подошла к резным перилам галереи, оставаясь в спасительной полутени. Умнова медленно подняла голову, словно точно знала, в какой точке пространства меня искать. Наши взгляды скрестились в холодном, стылом воздухе холла.

В ее глазах не было вчерашней ядовитой насмешки или злобы уязвленного самолюбия, когда я публично унизила ее интеллектуально. Там горело чистое, кристальное торжество хищницы, чей капкан только что захлопнулся с оглушительным хрустом. Она не стала бросать мне напоследок пошлых фраз или театрально указывать пальцем. Есения действовала по классическим канонам серого кардинала: нанесла удар чужими руками и теперь грациозно покидала поле боя до того, как на нем прольется кровь и разразится некрасивый скандал. Вдова лишь чуть заметно, издевательски склонила голову в знак прощания, повернулась к дверям и плавно шагнула в морозное утро.

Пакет, который держал в руках Кузьма, был не деловой почтой со сталелитейного завода. Это был приговор, доставленный из уездного города или самой столицы.

Я вернулась в классную комнату ровным, размеренным шагом. Эмоции в кризисной ситуации - это непозволительная роскошь, ведущая к фатальным ошибкам. Я села за стол напротив Трофима и методично проверила написанный им текст, машинально исправляя неправильные падежные окончания, словно мир вокруг не рушился прямо сейчас.

Прошло не больше десяти минут. Дверь распахнулась без стука. Для соблюдающего жесткую субординацию дома это было равносильно вою корабельной сирены.

На пороге стоял Кузьма. Лицо старого дворецкого приобрело землисто-серый оттенок, глубокие морщины вокруг рта залегли резкими, болезненными тенями. Он остановился в двух шагах от моего стола, но смотрел куда-то в сторону, усердно избегая прямого зрительного контакта. Я видела, как тяжело ему дается эта миссия. Человек, которому я вернула способность нормально ходить без ревматических болей, сейчас выступал в роли конвоира. Многолетняя преданность роду Левашовых предсказуемо перевесила личную благодарность к безымянной гувернантке.

- Мадемуазель Рожкова, - голос Кузьмы звучал сухо, казенно, но в нем отчетливо вибрировало скрытое напряжение. - Его сиятельство требуют вас в свой кабинет. Сей же час.

Я не стала задавать пустых вопросов или изображать оскорбленную невинность. Медленно закрыла учебник латыни, аккуратно сложила стопку проверенных тетрадей на краю столешницы.

- Трофим, перепиши этот абзац набело. Следи за осанкой и не забывай дышать животом, - я посмотрела на мальчика, стараясь вложить в свой тон максимум обыденности, чтобы не спровоцировать у него спазм. - Я скоро вернусь.

Выйдя в коридор, я оставила дворецкого позади. Дорога через длинную анфиладу первого этажа показалась мне бесконечной. Пространство старой усадьбы давило на плечи невидимым прессом. Мимо проплывали суровые темные обои, портреты людей с тяжелыми челюстями, тускло поблескивала бронза массивных канделябров. Температура воздуха заметно падала по мере приближения к северному крылу дома.

Я перевела мозг в режим протокола экстренного торможения. Чтобы подавить неизбежный выброс кортизола и выровнять сердцебиение, я запустила технику квадратичного дыхания. Вдох на четыре счета. Задержка. Выдох на четыре счета. Задержка. Механика тела, натренированная годами работы в кризисном центре, подчинилась расчету. Пульс, отчаянно бившийся в основании шеи, замедлился до приемлемых значений.

Бежать мне было некуда. За окнами - километры раскисшего весеннего тракта, промерзлый лес и чужой, безжалостный век. У меня нет ни документов, ни денег, ни союзников. Отрицать очевидное перед инженером, который опирается на материальные улики, - значит расписаться в собственной глупости. Мне предстоит встреча с человеком, который не подвержен сантиментам. Значит, я буду защищаться его же оружием.

Тяжелые двустворчатые двери хозяйского кабинета возвышались в конце коридора как врата инквизиции. Я не стала стучать. Просто толкнула прохладную латунную ручку и переступила порог.

Воздух внутри был плотным. Он густо пах хорошим табаком, морозной свежестью от бумаг и специфическим, едким ароматом вскрытого сургуча.

Мирон Левашов не метал громы и молнии. Не крушил мебель и не рвал чертежи в приступе ярости, как поступил бы истеричный злодей из бульварных романов. Он стоял у массивного дубового стола, заложив руки за спину. Безупречно одетый в темный сюртук, внутренне собранный, с пугающе прямой выправкой кадрового офицера.

Его лицо было похоже на гранитный слепок. Жесткая линия челюсти напряжена до предела, глубоко посаженные глаза потемнели, превратившись в две бездонные, непроницаемые воронки. В этом взгляде не осталось ни капли обжигающего напряжения, которое искрило между нами прошлой ночью. Это был взгляд хищника, проводящего инвентаризацию перед казнью.

Я остановилась в трех шагах от стола, скрестив руки на животе в своей закрытой стойке переговорщика.

В кабинете стояла тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старинных напольных часов.

Мирон не отрывая от меня глаз, высвободил правую руку. На гладкой полированной поверхности стола лежал разорванный сургучный конверт, телеграфный бланк и плотная картонная фотокарточка. Князь поставил два крупных пальца на край фотографии и сухим, скользящим движением сдвинул ее по столешнице в мою сторону.

Я опустила взгляд. Это был стандартный кабинетный портрет, сделанный в модном петербургском фотоателье. Копия из личного дела, которую расчетливый Мирон, судя по всему, затребовал из столичного агентства гувернанток еще несколько дней назад. На фоне нарисованного парка стояла миловидная, слегка полноватая молодая женщина в легкомысленном кружевном платье. Она кокетливо улыбалась в объектив. На обороте карточки, отражаясь в лаке стола, виднелась официальная круглая печать.

Ничего общего с женщиной, стоящей сейчас перед столом в глухом сукне и с мертвым взглядом врача.

Доказательства были неоспоримы. Математика сыскного дела сработала с безупречной точностью, а утренняя телеграмма, несомненно, подтверждала, что владелица этого пухлого лица благополучно отбыла в Европу с гусарским полком.

Я подняла голову, готовясь принять удар, но князь не стал задавать вопросов с места. Он молча обошел стол. Каблуки его сапог отбивали по паркету четкий, размеренный ритм, словно удары метронома, отсчитывающего последние секунды моей фальшивой жизни в этой усадьбе.

Мирон прошел мимо меня, обдав тяжелым шлейфом оружейной смазки и опиума. Он приблизился к высоким двустворчатым дверям, за которыми остался внешний мир. Его рука легла на массивный кованый ключ, торчащий в замочной скважине.

Раздался громкий, лязгающий звук. Запорный механизм сухо щелкнул, намертво отрезая меня от коридора. Путь к отступлению был ликвидирован физически.

Левашов неспешно развернулся. Он подошел вплотную, намеренно вторгаясь в мое личное пространство, возвышаясь надо мной непреодолимой темной скалой. В воздухе заискрило от концентрированной угрозы.

- А теперь, сударыня, - его голос прозвучал неестественно тихо, в нем не было ни крика, ни надрыва, только голая, безжалостная констатация факта человека, загнавшего добычу в угол. - Вы расскажете мне всё. Кто вы такая, и зачем вы проникли в мой дом, чтобы уничтожить мою семью?

Глава 14.

В кризисной психологии существует негласный, намертво вбитый в подкорку профильный протокол работы с вооруженным агрессором. Если тебе приставили дуло к виску, не пытайся суетливо доказывать человеку, что его пистолет не заряжен. Никогда не отр