Белгородские рассказы – 2

— Счастливо, — сказала она.

— И вам, — ответил я.

Я пошёл к стойке регистрации. Обернулся — они стояли у машины, махали. Майк и Лина. Два человека, которые стали мне почти семьёй.

В самолёте я открыл свёрток. Там была фотография — Лина, Макс и Диего на крыше Диего. Смотрят на звёзды. На обороте Лина написала:

«Алексей, вы не потеряли их. Они всегда с вами. Как и мы теперь. Ваша новозеландская семья. P.S. Мы решили попробовать жить втроём. Не знаем, что будет. Но мы обещали себе не врать. Это главное».

Я прижал фотографию к сердцу. За иллюминатором таял Крайсчерч — зелёный, холмистый, с чайками и овцами. Месяц, который изменил всё.

Эпилог. Шесть месяцев спустя

Я сижу в белгородском кафе, пью кофе и смотрю на ноутбук. На экране — видеозвонок.

Лина улыбается. Она постриглась — волосы короче, но глаза те же.

— Привет, Алексей!

— Привет, звёздочка.

Макс и Диего машут из-за её плеча. Макс что-то жуёт, Диего читает книгу.

— У нас всё хорошо, — говорит Лина. — Школа успокоилась. Томпсон извинился. Тренер снова ставит Макса в игру.

— А вы как?

— Мы… учимся. Бывает тяжело. Макс ревнует, когда я долго говорю с Диего по телефону. Диего замыкается, когда Макс слишком громкий. Но мы говорим об этом. Сразу. Без обид.

— Лучше? — спрашиваю я.

— Лучше, чем врать, — отвечает Диего, поднимая глаза от книги.

— Клэр? — спрашиваю.

— Мама приезжала как может Познакомилась с ними обоими. Сказала: «Я всё ещё не понимаю, но теперь хотя бы вижу, что вы не чокнутые». Для неё это комплимент.

Я смеюсь.

— А ты, Алексей? — спрашивает Лина. — Ты как?

— Я пишу книгу, — говорю я. — Про вас.

— Правда?

— Правда. Хочу, чтобы другие подростки знали: можно любить не так, как все. Можно бояться. Но нельзя врать.

Лина смотрит на Макса и Диего. Они кивают.

— Тогда посвятите её нам, — говорит Лина.

— Уже посвятил, — отвечаю я. —Она называется «Два плюс один».

— Красивое название, — тихо говорит Диего.

Мы прощаемся. Я закрываю ноутбук, смотрю в окно на белгородский снег. В руке — фотография, которую Лина прислала: они втроём на том же холме, где мы смотрели на звёзды. Обнимаются. Не прячутся.

Я поворачиваюсь, смотрю на свою 16-летнюю дочь, она что-то быстро строчит в телефоне. Открываю ноутбук и пишу последнюю фразу в своей книге:

«Любовь не выбирает. Она просто есть. А всё остальное — смелость. Смелость не врать. Смелость быть собой. Смелость верить, что звёзды сойдутся».

Глава 11.Трудности перевода.

Алексей

Звук кофе машины, был единственным, что нарушало тишину в доме Алексея недалеко от железнодорожной станции Белгород-Сумской. Он любил этот дом за предсказуемость: половицы скрипели в одних и тех же местах, краны капали строго по расписанию, а за окнами кабинета всегда был один и тот же вид на голубое небо и мокрые ветки старого клёна.

Алексей налил себе вторую чашку, чёрную и крепкую, и уставился в мерцающий экран. Курсор моргал на чистой странице. Роман застрял на середине. Герои сговорились против него, а сюжетные повороты, ещё вчера казавшиеся гениальными, сегодня выглядели уныло.

«Опять», — подумал он с привычной тоской.

Ему было около сорока, и эта цифра ощущалась как состояние застоя. Дни были пугающе похожи друг на друга. Ритуал: утренний кофе, попытка работать до обеда, прогулка через парк. Он ненавидел шумные места, предпочитая тишину собственных мыслей. Его культурный код сформировался в девяностые: надрыв русского рока, тонкие сборники Довлатова. Сегодня в наушниках играли «Смысловые галлюцинации», на столе лежал потрёпанный томик, перечитываемый в сотый раз. Алексею нравилась та эстетика, честная, грустная, не терпящая фальши.

Он взглянул на часы. Одиннадцать. Можно сдаться. Закрыть ноутбук, надеть кожаную куртку и пройти привычный маршрут. Предсказуемость была его валютой, его убежищем.

Заходя в любимую кофейню, он машинально кивал бариста, который уже знал его заказ. Алексей был человеком действия, но действия тихого, почти незаметного. Он не умел говорить красиво, но мог приготовить идеальный ужин, молча сделать чай или просто сидеть рядом, не требуя слов.

Однако сегодня вечером нужно было идти в «Комод», новомодную книжную лавку, где выступал его старый друг. Он ненавидел это место за пафосную прогрессивность, но обещал прийти. Покидать зону комфорта было мучительно.

Алексей медленно брёл по вечернему городу, погружённый в мысли о неудавшейся сцене, о том, как глупо чувствовать себя уставшим в сорок лет. Свет фонарей лился на лужи, в голове звучал ровный, спокойный голос, комментирующий происходящее. Он шёл по инерции, не замечая витрин, пока не оказался у дверей «Комода».

Внутри было как обычно шумно и тесно. Пахло кофе, книжными обложками и духами. Алексей поморщился. Он уже пробирался к столику, после того как заказал тот самый американо, когда произошло то, что выбило его из колеи.

Сначала он почувствовал удар в грудь, потом почувствовал тёплый и влажный кофе на своём теле. Затем девичий голос, полный отчаяния:

— О, боже! Простите! Я такая неуклюжая!

Он опустил взгляд на свою старую любимую рубашку, на которой расплывалось огромное бежевое пятно. Кофе стекал по ткани, капая на пол. Привычное раздражение на вторжение в его упорядоченный мир уже закипало, но, подняв глаза и встретившись с испуганным взглядом девушки, он вдруг остановился. Что-то щёлкнуло. Вместо того чтобы нахмуриться, он ещё раз посмотрел на пятно, потом на неё и усмехнулся.

— Ну, хоть не на книгу. А в целом… смотрите, какая текстура. Довольно интересно. Джексон Поллок, серия «Кофейные пятна» или что-то в этом роде.

Она, кажется, не сразу поняла, шутит он или серьёзно, но на её лице отразилось облегчение, смешанное с удивлением. А Алексей почувствовал странное возбуждение. Где-то глубоко внутри, в той части, что отвечала за писательский дар, разгорелась искра. В этой неловкой встрече, в ошеломляющей разнице между его миром и миром этой девушки, он вдруг уловил начало новой главы. Настоящей.

Алиса

Мир Алисы существовал в высоком разрешении экрана её смартфона. Он был ярким, динамичным и требовал постоянного внимания. Утро начиналось не с будильника, а с вибрации уведомлений: лайки, комментарии, новые сторис. Её квартира в микрорайоне Парковый была физическим воплощением этого цифрового хаоса: стены, выкрашенные в холодный серый, служили фоном для буйства красок, постеры инди-групп, скетчи на крафтовой бумаге, гирлянды с тёплым жёлтым светом, горевшие даже днём.

Жизнь Алисы была калейдоскопом. Она училась в Институте искусств, но настоящая учёба происходила за его стенами: спонтанные наброски углём на салфетках, ночные джемы с друзьями-музыкантами, бесконечные обсуждения сериалов. Её плейлист ВКонтакте состоял из треков «на репите», а язык общения с друзьями был соткан из мемов.

Ей было двадцать два, и она жила в режиме «лайв». Каждый момент должен быть запечатлён, отфильтрован и представлен миру. Лайки были валютой, комплименты - кислородом. Ей жизненно необходимо было слышать «Ты гений!» после каждого удачного мазка. Маленькие сюрпризы типа смешная открытка или просто так принесённый букет ромашек, значили больше, чем дорогой подарок. Это было доказательство, что её видят, понимают и ею восхищаются.

Сегодняшний день не задался. Проспала первую пару, получила сухой комментарий от преподавателя: «Слишком декоративно, ищи суть». Настроение упало ниже уровня плинтуса. Ей срочно требовалась доза дофамина и человеческого тепла. Единственным местом в Белгороде, где эти две вещи смешивали в правильной пропорции, был «Комод».

Она влетела туда на всех парах, уже набирая сообщение подруге. В одной руке чашка с раф-кофе (сладкий, ванильный), в другой телефон. Она не смотрела по сторонам. Мир сузился до светящегося прямоугольника.

—Бам!!!

Чашка ударился о чью-то твёрдую грудь. Горячая жидкость выплеснулась, обдав брызгами тёмно-синюю рубашку.

— О, боже! Простите! Я такая неуклюжая! — воскликнула Алиса, поднимая глаза и готовясь к гневной тираде.

Она подняла глаза, перед ней стоял мужчина. В его глазах не было злости, только странный исследовательский интерес к ней и пятну. А потом он усмехнулся.

— Ну, хоть не на книгу. А в целом… смотрите, какая текстура. Джексон Поллок, серия «Кофейные пятна».

Алиса моргнула. Она не знала никакого Поллока, но фраза была такой неожиданной, что напряжение отпустило. Она улыбнулась в ответ. Он был старше лет на двадцать, одет просто, но одежда явно дорогая. В его взгляде читалась усталость, смешанная с внезапным любопытством. Он смотрел на неё так, словно она была чем-то более сложным, чем просто неуклюжая девчонка.

Она почувствовала странное волнение, совсем не то, что она чувствовала от своих сверстников. Что-то новое, реальное и немного пугающее.

Точка пересечения

«Комод» гудел привычной жизнью: звон чашек, негромкая музыка, шелест страниц. Полки были уставлены книгами, а Алексей терпеть не мог такие заведения, считая их пародией на настоящие книжные лавки, но друг выступал с читкой, и нарушать обещания он не привык.

Девушка заморгала, но интонация, лёгкость, с которой он отреагировал, явно её обрадовала. Облегчение перешло в улыбку — непосредственную, яркую, контрастную с его выверенным миром.

— Вы серьёзно? — спросила она. — Не злитесь?

— На искусство? Никогда.

Она рассмеялась — звонко, искренне.

— Это самый странный комплимент, который мне делали видя мои работы. Я Алиса. Давайте я куплю вам кофе.

— Я уже заказал. И мой кофе без молока. Будьте осторожны, моя рубашка не выдержит второго шедевра.

Они подошли к бариста. Алексей забрал свой американо, Алиса — очередной раф. Она снова поднесла телефон к лицу, но при этом продолжала смотреть на него с живым интересом.

— Кто вы по профессии? — спросила она вдруг. — У вас такой вид… задумчивый и много обояния.

Он с трудом сдержал улыбку.

— Я Алексей и я писатель. И вы знаете… вы сейчас очень похожи на героиню моего нового романа.

— Правда? Она тоже проливает кофе и её зовут Алиса?

— Нет. Она просто… другая. Живёт в мире, который я не понимаю. И это меня одновременно раздражает и притягивает.

Алиса вскинула брови.

— Это что-то вроде параллельных вселенных?

— Возможно. Я люблю тишину и порядок. А вы, судя по всему, хаос и приключения.

— Это не хаос, — возразила она. — Это жизнь. Сегодня был ужасный день, а теперь я стою здесь, общаюсь с писателем, который сравнивает кофейные пятна с каким-то Поллоком, и думаю, что это самый странный мой вечер.

Алексей почувствовал, как его внутренний мир переворачивается. Разница потенциалов между ними создавала электричество. И он это чувствовал.

— А вы рисуете или пишите? — спросил он, заметив тюбики краски в её сумке.

— Ого, вы внимательный. Да, я учусь в Институте искусств. Но я скорее про современное искусство, цифра, инсталляции. Это не про текстуру кофейных пятен.

— Жаль. А я как раз подумал, что это отличный концепт.

Они смотрели друг на друга, улыбаясь. Кто-то толкнул её локтем, она потеряла равновесие, и он инстинктивно поддержал её, плечо под его ладонью было тёплым, живым.

— Спасибо, — сказала она, и в этом слове было столько благодарности, что Алексей понял: он не хочет возвращаться в свой тихий дом.

— Может быть, покажете мне свой мир? Хотя бы расскажете, почему ваш мир вас так зацепил?

Она посмотрела так, будто он предложил ей лететь на Луну.

— Вы серьёзно? Вы же писатель старой школы, вы ненавидите всё это.

— Не знаю, — честно признался он. — Но попробовать стоит.

Алиса улыбнулась и в этой улыбке он увидел начало главы, которую ещё предстояло написать.

Медовый месяц

Мир Алисы был текучим, как акварель, и таким же непредсказуемым. У неё не было плана, и предложение Алексея она восприняла как приглашение к экспромту.

— Хорошо, — сказала она, убирая телефон. — Но у вас будет культурный шок.

Они вышли из «Комода» в прохладный вечер. Город разделился на два измерения. Алексей видел геометрию проспектов и фонарей, Алиса вела его по невидимой карте.

— Смотри, — остановилась она у кирпичной стены с нарисованным чёрным баллончиком котом. — Это Бублик. Местный стрит-арт.

Алексей вежливо кивнул, хотя слово «вандализм» крутилось на языке.

— Не врите, — толкнула она его в плечо. — Я же вижу ваш взгляд. «Как можно портить историческую кладку». Но это же искусство! Оно должно быть живым!

Её энергия била через край. Он поймал себя на мысли, что не может отвести от неё глаз.

Они свернули в тёмный двор.

— А теперь закройте глаза, — скомандовала она.

— Алиса…

— Вы мне доверяете?

Он подчинился. Её пальцы взяли его за руку. Она вела его в темноту, и это было странно: он привык к одиночеству, а сейчас добровольно шёл за девушкой, которую знал меньше часа.

— Стоп. Открывайте.

Они стояли под аркой, а над ними, на уровне третьего этажа, горело одно окно. Из него на стену падал сноп тёплого света, выхватывая из темноты кружащийся снег.

— Это инсталляция света и тени, — прошептала она. — Мимолётная. Её не сфотографируешь. Нужно просто быть здесь и сейчас.

Они прошли Соборную площадь и уселись на лавочку.

— Смотри, — она развернула к нему экран. — Это новая работа. Она называется «Эпоха тишины». Просто куча старых телевизоров, сваленных в пирамиду. Ни один не работает. Они просто… молчат.

Алексей прищурился, глядя на фотографию. В сумерках экраны казались чёрными зеркалами.

— И в чём здесь искусство? — спросил он, — Это просто хлам. Любой может собрать старые телевизоры на помойке.

Алиса резко отодвинула планшет и посмотрела на него с возмущением.

— Алексей, ну как вы не понимаешь? Это же метафора!

— Это не метафора, а констатация факта, — упрямо возразил Алексей. — Телевизоры сломались. Их выбросили. Это бытовая зарисовка, а не искусство. Искусство требует мастерства. Вот и он указал на драмтеатр, подсвеченный последними лучами солнца.

— Вот это искусство. Идеальные пропорции, гармония, вековая история в каждом камне.

— Это мёртвое искусство! — Алиса всплеснула руками. — Оно застыло в прошлом! Оно висит в музее за бархатным канатом с табличкой «Руками не трогать». А это... оно живое! Оно провоцирует! Ты подходишь к этой пирамиде и чувствуешь эту пустоту. Ты можешь её обойти, пнуть ногой! Это перформанс, это взаимодействие со зрителем!

— Взаимодействие со зрителем? — Алексей усмехнулся. — Зритель подходит, смотрит на кучу мусора и думает: «Какой идиот додумался притащить сюда этот хлам?». Это не взаимодействие, а недоумение.

— Вы просто сноб! — вспыхнула Алиса. — Вы считаешь, что если я не могу нарисовать гипсовую голову Давида с закрытыми глазами, то я бездарность! Но искусство меняется! Оно больше не про то, чтобы идеально скопировать реальность! Оно про идею! Про эмоцию!

— А для тебя всё классическое искусство — это пыльный склеп! — парировал он.

Они замолчали. Ветер трепал волосы Алисы. Алексей смотрел на неё: на её упрямо сжатые губы, на горящие глаза. Он видел не просто упрямую девчонку. Он видел её страсть. Её преданность своему делу.

Он вздохнул.

— Ладно. Допустим... я не понимаю эту пирамиду из телевизоров. Но я хочу понять тебя. Объясни мне так, чтобы я понял не искусство, а то, почему оно важно для тебя.

Алиса удивлённо моргнула. Обида начала таять. — Ты... правда хочешь? Она впервые с ним перешла на ты.

— Я же писатель — он слабо улыбнулся и взял её за руку. — А писатель это творец человеческих душ. Я и хочу понять твою душу.

Алиса улыбнулась в ответ и придвинулась ближе, положив голову ему на плечо. — Хорошо... Слушай...

Она снова взяла планшет и начала говорить, сбивчиво, горячо, размахивая свободной рукой. Алексей не перебивал. Он смотрел на экран через её плечо и кивал. Он всё ещё не видел гениальности в куче неработающих телевизоров.

Но он видел гениальность в девушке рядом с ним, которая с таким жаром пыталась достучаться до него. И это было важнее любых шедевров искусства. Пропасть между ними казалась не такой глубокой. Они оба умели видеть красоту в обыденном, просто находили её в разном.

Они прошлись держась за руки. Потом зашли в бургерную. Алиса заказала что-то вегитарианское, он — чёрный кофе и чизбургер.

— Ты ешь мясо? — удивилась она. — Ты выглядишь как человек, который заказывает киноа.

— Я писатель из Белгорода, а не хипстер из Москвы.

Алиса улыбнулась.

Она рассказывала о перформансе на заброшенной фабрике, он слушал и поражался. Её мир был громким и требовал реакции, его же тихим и глубоким.

Когда они вышли, стемнело.

— Проводить тебя?

— Знаешь… я бы хотела показать тебе ещё кое-что. Пошли ко мне домой.

Это было смело, прямолинейно — в её стиле. Алексей почувствовал страх, но писательский азарт шептал: «Иди».

— Хорошо, — сказал он. — Показывай дорогу.

Дом Алисы

Квартира оказалась именно такой, какой он представлял и одновременно совсем не такой. Гирлянды оплетали потолок, создавая иллюзию звёзд. На стенах висели рисунки: уголь, акварель, графика. Постеры соседствовали с плёночными фотографиями. В углу стоял мольберт с незаконченной абстракцией в сине-оранжевых тонах, похожей то ли на закат, то ли на пожар.

— Ну как? — Алиса запрыгнула на кровать. — Мой кокон.

Алексей стоял, боясь сделать лишнее движение.

— Здесь много жизни, — сказал он.

— Ты говоришь, как персонаж своего романа?

— Может быть. Я писатель, это профессиональная деформация.

Она попросила рассказать про роман. Он никогда этого не делал, но нарушил табу.

— Он о человеке, который боится жизни. Построил идеальный мир, а потом в нём появляется кто-то, кто рушит всё случайно. Проливает кофе. Водит по тёмным дворам. Заставляет чувствовать себя живым.

Алиса посмотрела на него серьёзно.

— Это про меня?

— Про всех нас, — ответил он. — Про то, как трудно выйти из зоны комфорта.

— А я почти не боюсь. Боюсь только, что моя жизнь пройдёт мимо, пока я смотрю в телефон.

Алексей встал рядом с мольбертом.

— У тебя талант.

Она встала и подошла к нему. Расстояние — шаг.

— А у тебя — талант видеть то, чего другие не замечают….

И потянулась к нему. Алексей не отстранился. Он поднял руку и осторожно коснулся её губ. Её губы были сухими и тёплыми, пахли кофе и той самой сладкой ванилью из пролитого рафа.

Её руки легли ему на плечи, неуверенно скользнули по шее, зарываясь в волосы на затылке. Этот простой жест разрушил последние остатки его сдержанности. Страх, привычка всё контролировать, желание анализировать каждое движение — всё это сгорело в одно мгновение. Осталась только она. Живая, дышащая, настоящая.

Он привлёк её ближе, поцелуй стал глубже. Алиса тихо выдохнула, прижимаясь всем телом. Через ткань худи он чувствовал жар её кожи. Его пальцы, обычно такие уверенные на клавиатуре, сейчас дрожали, неловко пытаясь найти край её футболки.

— Твой дом, — прошептала она между поцелуями, отстраняясь лишь на секунду, чтобы заглянуть ему в глаза. — Ты обещал показать мне свой мир.

— Завтра, — пообещал он хрипло, покрывая поцелуями её шею. — Если не передумаешь его познавать.

— Я только начала, — ответила она, и в этой фразе было столько вызова и нежности одновременно, что у него перехватило дыхание.

Она сама потянула его за собой к кровати, спотыкаясь о разбросанные на полу вещи. Мир сузился до тактильных ощущений: гладкость её кожи под ладонями, бархатная мягкость её грудей, прохлада простыни. Здесь не было места словам. Их языки любви наконец-то совпали без ошибок перевода: её потребность в прикосновениях и его молчаливое, но яростное желание дать ей всю ту заботу, на которую он был способен.

Это была не идеальная страсть из кино. Но она была настоящей: сбившееся дыхание, путаница в одежде, тихий смех, когда они никак не могли выпутаться из рукавов. Но в этой неловкости было больше честности, чем во всех его написанных романах. Когда она подалась вперед, заставляя его окончательно потерять контроль, Алексей понял, что именно этот момент он пытался описать всю свою жизнь, но никогда не мог подобрать слов.

В его голове действительно рождались строки новой главы, но теперь он знал: некоторые вещи нельзя писать. Их нужно только проживать. Герой переставал бояться жизни прямо сейчас, в темноте Алисиной комнаты, где единственным источником света была гирлянда над головой, рисующая созвездия на потолке.

Дом Алексея

Алексей предложил поехать к нему не сразу. Он тянул до последнего, придумывая отговорки про бардак после переезда вещей или срочную работу. Но Алиса смотрела на него тем самым взглядом, прямым, чуть насмешливым, от которого он терял способность лгать.

— Ты обещал, — просто сказала она однажды утром, когда они пили кофе на кухне. В Белгороде уже неделю стояла золотая осень, и солнце заливало стол, играя бликами в её чашке с кофе. Он вздохнул и кивнул.

— Хорошо. Только... не пугайся.

Дом стоял в частном секторе Белгорода, там, где городское освещение сменялось чернильной темнотой по ночам. Это было двухэтажное строение из красного кирпича, окружённое садом. Алиса вышла из машины и огляделась. Тишина здесь была не такой, как в Парковом, где она жила. Она была плотной, осязаемой, пахла прелыми листьями и влажной землёй.

— Здесь... тихо, — прошептала она, словно боясь нарушить покой этого места.

— Я люблю тишину, — ответил Алексей, открывая дверь. Ключ провернулся в замке со знакомым, успокаивающим скрипом.

Внутри пахло книгами, деревом и немного пылью. Никакого запаха выпечки или свежезаваренного кофе, как у неё дома. Воздух казался спёртым, музейным.

Алиса медленно сняла кроссовки. Пол из тёмного дуба был идеально чист, ни единой пылинки. Она прошла в гостиную. Мебель была добротной но старой, расставленной с математической точностью. Диван строго напротив камина, два кресла по бокам, между ними журнальный столик. Всё симметрично, всё на своих местах.

Но главным в комнате были книги. Они занимали три стены целиком, от пола до потолка. Ряды корешков с именами…. Пелевин, Довлатов, Чехов, собрания сочинений в твёрдых переплётах. Идеальный порядок: классика отдельно, современная проза отдельно.

— Ого, — выдохнула Алиса. Она подошла к полкам, провела пальцем по корешкам, оставляя едва заметный след на тонком слое пыли.

— Целая библиотека.

— Это мои друзья, — сказал Алексей, стоя в дверях и наблюдая за ней. Он чувствовал себя странно уязвимым, показывая ей свой самый потайной мир.

Она обернулась. Её взгляд упал на письменный стол у окна. На нём царил идеальный порядок, который для неё выглядел как стерильность операционной. Ноутбук закрыт, блокнот слева, ручка Parker справа. Ни одного случайного листочка, ни одной кофейной кружки.

На подоконнике стояла небольшая ваза с засохшими полевыми цветами. Алиса заметила её только сейчас.

— А это что? — удивилась она, подходя ближе.

Цветы были блеклыми, хрупкими, но композиция внутри банки была выверена: высокие стебли сзади, низкие спереди. Алексей пожал плечами, чувствуя неловкость.

— Сорвал прошлым летом. Показалось красиво.

Для него это был акт спонтанности. Для неё важное доказательство того, что даже в этом храме порядка живёт душа, которая умеет видеть красоту.

Она повернулась к нему, и в её глазах плясали искорки.

— Знаешь, чего здесь не хватает?

— Чего?

— Хаоса.

Прежде чем он успел возразить, она скинула с плеч рюкзак, порылась в нём и достала маленький тюбик краски и кисточку.

— Что ты делаешь? — нахмурился Алексей, увидев, как она откручивает крышку.

— Исправляю ошибку природы, — хитро улыбнулась она.

Быстрым движением она нарисовала маленькую ярко-оранжевую птичку прямо на белой стене рядом с книжными полками. Контраст был шокирующим. Нечто живое и дикое посреди векового спокойствия.

Алексей открыл рот, чтобы остановить её, возмутиться... но слова застряли в горле. Он смотрел на эту нелепую птичку, и впервые за долгое время его идеальный, предсказуемый мир перестал казаться ему тюрьмой. Он увидел его глазами Алисы: не как клетку, а как чистый холст.

Он посмотрел на неё. Растрёпанная, с горящими глазами, с каплей оранжевой краски на кончике пальца.

— Ну как? — спросила она.

— Мне нравится, — честно признался он.

— Теперь это наш дом. Он подошёл, обнял её за талию, притягивая к себе. Краска ещё не высохла, и он испачкал рукав своей рубашки, которую наконец-то недавно отстирал. Ему было плевать. Запах её духов перебивал запах старых книг. И этот новый, живой аромат нравился ему гораздо больше.