Возвращение Таксидермиста

Щелчок в трубке. Разговор был окончен.

Артём медленно опустил трубку. Рука дрожала. Страх, холодный и липкий, заполз ему в живот. Но следом за страхом, предательски, пришло другое чувство. Возмущение. Кто этот полковник, чтобы вмешиваться в его работу? Чтобы пугать его? Он, Артём, совершает прорыв! Он спасает человека из пучины безумия! А этот мент видит во всём только угрозу.

Он вышел из комнаты охраны, и его взгляд сам потянулся в сторону корпуса «А», где была палата № 13. Там, за бетоном и решётками, лежал разум, который начинал просыпаться. Разум, который, возможно, и был тем самым «огнём». Но для Артёма это был не огонь разрушения. Это был свет. Свет сознания, которое он вызволил из тьмы. И он, честный перед собой, признал: ему было всё равно, что это за сознание. Ему было важно, что оно ОТВЕЧАЕТ.

Он решил не ждать завтра. Он решил действовать сегодня. Ночью. Ему нужно было получить более веское доказательство прогресса. Не просто сложенный носок. Нечто большее. Чтобы, когда приедут эти менты, он мог тыкнуть им в лицо результатами и сказать: «Вот что вы хотите пресечь? Возвращение человека к жизни?»

Это решение было последней каплей. Роковым поворотом, который направлял хрупкую лодку их общего безумия прямо в стремнину.

Алиса получила ответ не по почте. К ней в квартиру позвонили. Коротко, два раза. Она подошла к глазку – никого. На полу лежал простой конверт. В нём – ключ. Металлический, холодный, без опознавательных знаков. И обрывок карты Москвы. На ней была обведена кругом станция метро недалеко от «Красных Ворот» и надпись шариковой ручкой: «Камера хранения. Ячейка 13. Завтра. 18:00.»

Она не знала, от кого ключ. Но цифра 13 была слишком красноречивой. Алиса не верила в совпадения.

Она поехала на метро, чувствуя себя героиней дешёвого шпионского романа. Камера хранения была старой, с ржавыми ячейками. Ключ подошёл. Дверца ячейки № 13 скрипнула открылась.

Внутри не было ни взрывчатки, ни денег. Лежала папка. Обычная, картонная. Алиса взяла её, закрыла ячейку и ушла в ближайшее кафе, заказала кофе и села в углу.

В папке были фотографии. Не любительские, а качественные, с разных ракурсов. Те самые инсталляции. «Красные Ворота». И новая – глиняные фигуры в церкви. Кто-то сфотографировал их ДО того, как туда приехала милиция. Значит, фотограф либо был соавтором, либо успел первым на место преступления.

Алиса смотрела на снимки не как на криминал, а как на искусство. Да, стилизация. Да, вторичность. Но в этой вторичности была своя, злая энергия. Это был не просто повтор – это была интерпретация. Тот, кто это делал, не просто хотел быть как Антон. Он хотел сказать что-то СВОЁ, но языком Антона. Это была дерзость. И в этой дерзости ей чудился… вызов. И, разглядывая фотографию церкви, она увидела то, что не сразу бросалось в глаза. На стене, чуть в стороне от основной подписи «T.V. → A.V.», в трещине между кирпичами, кто-то оставил ещё один знак. Крошечный, почти невидимый. Она достала лупу, которую носила для работы над гравюрами.

Это был не символ. Это было насекомое. Стилизованное, но узнаваемое. Муравей. Такого же типа, как на одной из её гравюр в «Энтомологии тишины». Муравей, несущий свою ношу.

Её кварцевые глаза сузились. Это было уже не просто послание. Это был диалог. С ней. Кто-то знал её работы. Кто-то видел её книгу. И вставил эту отсылку, как пароль.

Она медленно сложила фотографии. Кто бы это ни был, он втягивал её в игру. Игра была опасной. И Алиса, к своему удивлению, поняла, что ей не хочется отказываться. Пять лет тишины, пять лет искупления через абстракцию – и вот снова запахло настоящим, живым, рискованным делом. Не убийством. Нет. Но тайной. Интригой. Возможностью снова прикоснуться к той энергии, что когда-то заставляла её сердце биться чаще не от страха, а от восторга творческого соучастия.

Она выпила холодный кофе и улыбнулась самой себе, криво, без радости. Возвращение было невозможно. Но соблазн оказаться на краю снова был слишком силён.

Три линии уже не просто сходились. Они начали переплетаться в тугой, опасный узел. А в центре этого узла, в своей палате-крепости, Антон Воронцов, ведомый руками наивного доктора, медленно, миллиметр за миллиметром, открывал глаза. Не физические. Те, что внутри. И в их темноте уже зарождался план. Не его план. План того, кем он был. И первым шагом этого плана было – научиться держать карандаш.

Глава 5. Первая линия на бумаге

К Артёму Климову приехали не на следующий день. Через три часа после полуночи. Он дремал на дежурном кресле у поста медсестры, когда тяжёлые шаги в почти пустом коридоре заставили его вздрогнуть и открыть глаза.

Их было двое. Не в милицейской форме, в штатском. Но по осанке, по взгляду, по тому, как они бегло окинули взглядом пространство, было ясно – силовики. Старший, лет сорока пяти, с усталым, испещрённым морщинами лицом и холодными глазами, представился подполковником Семеновым. Молодой, с каменным выражением, просто назвался капитаном.

– Доктор Климов? – спросил Семенов без предисловий. – Мы по поручению полковника Громова. Нужно поговорить. И посмотреть.

– Сейчас ночь, – попытался возразить Артём, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. – Пациенты спят. Можно утром…

– Мы не к пациентам. К вам, – Семенов мягко, но неумолимо взял его под локоть и повёл в сторону пустующей процедурной. Капитан шёл следом, загораживая выход. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Процедурная пахла спиртом и стрессом. Семенов не сел. Он стоял, упираясь руками в стол, покрытый клеёнкой.

– Рассказывайте, доктор. Что вы там делаете с Воронцовым?

– Я… провожу терапевтические сеансы. По специальной методике, – начал заученную фразу Артём, но Семенов отрезал:

– Бросьте. Мы знаем про носок. Знаем про камень. Знаем, что вы с ним разговариваете. Наш психолог говорит, что это либо гениальный прорыв, либо преступная халатность, граничащая с пособничеством. Полковник Громов склоняется ко второму. Мне же интересно, к чему склоняетесь вы.

Артём почувствовал, как гнев поднимается у него из живота, смывая страх. Эти люди ничего не понимали в медицине! Они видели только угрозу.

– Я склоняюсь к тому, что спасаю человеческое сознание из состояния, которое вы, с позволения сказать, специалисты, считали безнадёжным! – выпалил он, и голос его задрожал от эмоций. – Да, он двигается! Да, он реагирует! Он складывает ткань, отодвигает предметы! Это не рефлексы – это осознанные микродействия! Он выходит из ступора!

– И что он делает, выходя из ступора? – тихо спросил Семенов. – О чём он думает, по-вашему? О том, как завтракать будет? Или о том, какую красивую композицию из городского отребья соорудить?

– Вы не имеете права! – Артём вскочил. – Он пациент! Он болен! А вы говорите о нём, как о… монстре!

– Потому что он и есть монстр, доктор, – без повышения голоса сказал Семенов. – И ваша задача – держать монстра в клетке. А не учить его новым трюкам. Вы видели фотографии? С «Красных Ворот»? С церкви?

– Я… слышал в новостях, – сдавленно ответил Артём.

– Так вот, – Семенов достал из внутреннего кармана фотографию и швырнул её на стол. Это был крупный план подписи на стене: «T.V. → A.V.» – Смотрите. Это про него. Это его ученик, его последователь, его… голос на воле. Кто-то делает это за него. Вдохновляется им. И мы имеем основания полагать, что источник вдохновения… стал чуть более доступен.

Артём смотрел на стрелку, и его разум лихорадочно работал. Ученик? Но как? Откуда связь?

– Вы думаете, он… передаёт что-то вовне? Но это невозможно! Он под круглосуточным наблюдением!

– Наблюдение обеспечиваете вы, доктор, – жёстко парировал Семенов. – И ваши «терапевтические сеансы». Кто знает, что происходит в палате, когда вы там одни? Может, вы не только носки ему складывать помогаете?

Это было уже слишком. Артём побледнел.

– Я протестую! Это клевета! Я требую присутствия администрации!

– Администрация в курсе, – холодно сказал капитан, впервые открыв рот. – Доктор Светлов дал добро на наш визит. С условием, что мы не будем мешать лечебному процессу. Так что давайте не будем мешать. Покажите нам палату. Покажите, как проходит ваш «сеанс».

Это был тупик. Отказаться – значило признать вину. Согласиться – пустить волков в своё святилище, где он был богом, воскрешающим разум. Но выбора не было.

Он повёл их по ночному коридору. Дежурная медсестра испуганно смотрела им вслед. Дверь в палату № 13 открылась с привычным скрипом. Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь тусклым ночным дежурным светильником. Антон Воронцов лежал в своей обычной позе. Казалось, ничего не изменилось.

– Вот, – с вызовом сказал Артём. – Видите? Всё как обычно.

– Обычно, – усмехнулся Семенов. Он подошёл к койке, внимательно, без спешки осматривая пациента, тумбочку, пол. Его взгляд зацепился за лист бумаги и карандаш, всё ещё лежавшие нетронутыми. – А это что?

– Материалы для сенсорной стимуляции.

– Стимуляции, – повторил Семенов. Он взял карандаш, покрутил в пальцах. – Интересно. А если я положу ему этот карандаш в руку… он его возьмёт?