Возвращение Таксидермиста

– Галлюцинации на почве профессионального выгорания, – мрачно констатировал Светлов. – Послушай, парень. Я тебя понимаю. Молодой, хочешь подвиг. Но этот… этот человек – не поле для подвигов. Он чёрная дыра. Он высосет из тебя всё, а сам не изменится ни на йоту. Ты читал его дело? Ты понимаешь, с кем хочешь играть в доктора?

– Я понимаю, что он человек, – упрямо сказал Артём. – И у него есть болезнь. А моя задача – болезнь лечить.

Светлов тяжело вздохнул и надел очки. Его взгляд стал непроницаемым.

– Разрешение не дам. Приказ сверху – никаких вольностей. Особенно сейчас.

– Особенно сейчас? Почему? – насторожился Артём.

Светлов помедлил, раздумывая, стоит ли говорить.

– Сегодня звонили из Москвы. Из ГУВД. Запрос о посещениях. Официальный. Что-то случилось. Что-то связанное со старыми делами Воронцова. Так что, доктор Климов, – он отчеканил каждое слово, – никаких сеансов. Никаких стимулов. Только наблюдение и протокол. Понял? Если я замечу малейшее отклонение, отправишься ты сам прямиком в палату для персонала с нервным срывом. А теперь иди.

Артём вышел, чувствуя, как гнев и разочарование клубком подкатывают к горлу. «Что-то случилось». Эти слова, вместо того чтобы остановить, лишь подлили масла в огонь его одержимости. Если «что-то случилось» там, на воле, и это связано с Воронцовым, то его состояние здесь, внутри, может быть ключом. Окно. Он не мог просто наблюдать. Он должен был действовать.

Вечером, в нарушение всех приказов, он снова вошёл в палату № 13. Не с камнем. С простым белым листом бумаги и угольным карандашом. Он сел на стул у койки, вне зоны досягаемости, даже если бы пациент вдруг ожил.

– Меня зовут Артём, – тихо сказал он. – Сегодня со мной говорили. Запретили с вами работать. Значит, я делаю что-то правильно. Значит, вы реагируете. Или кто-то боится, что вы отреагируете.

Он положил лист бумаги на тумбочку, карандаш рядом.

– Я не прошу вас говорить. Я даже не прошу вас смотреть. Но если вы… если там, внутри, есть хоть капля желания что-то сказать, показать, оставить след… вот инструмент. Бумага. Уголь. Они нейтральны. Они ждут формы.

Он встал и вышел, оставив лист и карандаш на виду. Он не надеялся на чудо. Он надеялся на чудовище. И на его неистребимую потребность творить.

А в Москве, в своей мастерской-квартире на окраине, Алиса Котова смотрела на экран старого телевизора, где бесстрастный диктор читал новости о «странной инсталляции, обнаруженной в метро, вероятно, рук радикальных художников». Уголки губ тронули едва заметная, кривая улыбка. «Радикальные художники». Какое смешное, неуклюжее слово.

Она подошла к мольберту, на котором стояла почти законченная гравюра – жук-скарабей, катящий шар, в котором, при ближайшем рассмотрении, угадывались черты человеческого черепа. Она взяла резец, поправила тень. Её руки были спокойны. Но внутри, в том холодном, ясном пространстве, где она всегда анализировала мир, что-то щёлкнуло.

Она знала про «Красные Ворота». Не из новостей. У неё были свои каналы. Старые, полузабытые связи из мира теневого искусства, коллекционеров, маргиналов, которые до сих пор перешёптывались о «Наследии Тишины». Кто-то увидел, кто-то позвонил, кто-то, захлёбываясь от восторга и ужаса, описал. Она слушала и понимала: это не оно. Это эхо. Но эхо слишком точное. Слишком… информированное.

Она положила резец. Её кварцевые глаза уставились в окно, на тёмный двор. Антон был в крепости. Его сознание – под пудом химии. Это не мог быть он. Но это было его послание. Его стиль, пропущенный через призму чьего-то другого, более грубого восприятия. Кто-то пытался говорить его голосом.

И самое интересное было не это. Самое интересное было то, зачем. Простое подражание? Сомнительно. Провокация? Возможно. Но была и третья версия, которая заставляла её холодный разум работать с лихорадочной скоростью. А что если это… приглашение? Сигнал? Не миру. Ей. Или тому, кто его охраняет. Сигнал о том, что идея жива. Что музей готовится к открытию нового зала.

Она подошла к книжной полке, сняла тот самый синий том «Энтомология тишины». Провела пальцем по тиснёной бабочке на обложке. Пять лет тишины. Пять лет работы над насекомыми, над метафорой, над искуплением через красоту. И вот теперь это эхо. Оно било точно в ту незажившую часть её души, где жили не раскаяние, а ностальгия по тому самому, всепоглощающему совместному творчеству, по тому экстазу созидания, когда этика была лишь абстракцией.

Она закрыла книгу. Завтра она напишет письмо. Старое, на бумаге, в конверте. По тому адресу, который дал ей когда-то адвокат, сказав: «Если вам когда-нибудь понадобится связаться… по поводу прошлого». Адрес доктора из «Покровской», того, который привёз ей «Диалог». Она не знала его имени. Но она знала, что он – щель в стене. И, возможно, он знает, что происходит с тем, кто сидел за этой стеной.

Три линии начали сходиться. Громов, качающийся на грани срыва, вглядывающийся в слепок старого кошмара. Артём, нарушающий запреты, чтобы достучаться до молчаливого пациента в палате № 13. И Алиса, услышавшая в эхо зов, от которого заныла давно забытая мускулатура души. Их пути ещё не пересеклись. Но магнитная буря, источник которой дремал в лечебнице, уже начала сводить их стрелки. И первой жертвой этой бури, как предчувствовал Громов, станет не чья-то чужая жизнь, а его собственный, хрупко выстроенный за пять лет покой.

Глава 3. Тихий звонок в стекло

Офис Громова на Петровке казался убежищем только на первый взгляд. Стеклянная стена, за которой копошились оперативники, напоминала ему теперь не о контроле, а об аквариуме, где он – крупная, медлительная рыба, за которой наблюдают. На столе перед ним лежали распечатки: список персонала «Покровской-Специальной» за последний год, архивные фотографии инсталляций Воронцова (чёрно-белые, но от этого не менее жуткие), свежие снимки с «Красных Ворот».

Он сравнивал. Придирчиво, дотошно, как патологоанатом. Вот «Читатель» из первой серии – изящный, почти нежный, с трагизмом в позе. А вот «бомж» из метро – грубый, плакатный, с бутылкой в руке. Разная степень мастерства? Или разный посыл? Антон работал с вечностью, с философией. Этот… работал с социальной сатирой, с конкретным «приговором» обществу. «Вот вам ваше отребье. Вот вам ваша система правосудия». Это был другой голос. Но использовал те же инструменты.

Дверь открылась без стука. Вошла Анна. Она не была в его кабинете года три – с тех пор как принесла ему забытые дома документы. Она работала в своём НИИ, и их миры старательно не пересекались. Её появление здесь, средь бела дня, было тревожнее любого звонка от Семенова.

– Андрей, – сказала она тихо, закрывая дверь. – Ты не приходил ночевать. Саша звонил тебе шесть раз. Я сказала, что у тебя срочное совещание. Что происходит?

Он не ответил. Просто отодвинул от себя фотографию газетного лица.

– Это что? – Анна подошла ближе, взгляд её скользнул по снимкам. Он увидел, как её лицо, всегда такое спокойное и сосредоточенное, медленно теряет цвет. Она узнала. Не конкретную работу. Стиль. Атмосферу. – О, Боже… Это же…

– Не он, – резко перебил Громов. – Подражатель. Копиист.

– Но как он… откуда он знает такие детали? Лампу? Круг?

– Вот в этом и вопрос, – Громов откинулся на стуле, потерев переносицу. Голова гудела от бессонницы и кофе. – Кто-то имеет доступ. К архивам. К… нему.

Слово «к нему» повисло в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Анна села в кресло для посетителей, будто у неё подкосились ноги.

– И что теперь? Ты снова в этом… в этой яме?

– Я должен это остановить, пока это не стало эпидемией, – сказал он, но в его голосе не было прежней уверенности, только усталая обязанность. – Пока… пока Саша не начал опять бояться выходить на улицу.

– Саша уже боится, – тихо сказала Анна. – Он не говорит. Но он видит, как ты смотришь в окно. Как ты вздрагиваешь от телефона. Он всё помнит, Андрей. Пусть и смутно. И сейчас это возвращается.

В её словах не было упрёка. Только констатация медицинского факта. И от этого было в тысячу раз больнее.

– Я знаю, – прошептал он. – Я знаю. Я постараюсь… отгородить это. Не приносить домой.

– Это не мусор, который можно оставить у порога, Андрей. Это инфекция. И она уже внутри дома. Потому что она внутри тебя.

Она встала, подошла к столу, положила руку на его сжатый кулак. Прикосновение было тёплым и бесконечно далёким.

– Я не прошу тебя бросить дело. Я знаю, ты не сможешь. Но… найди того, кто реально это сделал. Не призрака. Не Антона. Реального человека с молотком и гвоздями. И закрой это. Навсегда. Иначе… – она не договорила, но он понял. Иначе он потеряет их. Или они потеряют его в этом новом витке кошмара.

После её ухода в кабинете запахло её духами – лёгкими, цветочными, абсолютно чуждыми запаху формалина и старой бумаги. Громов взял список персонала «Покровской». Молодой врач-ординатор, Артём Климов. Диссертация по реабилитации тяжёлых кататоников. Интересно. Слишком интересно.

Артём Климов нарушал правило номер два (после «не входить без усиленной бригады»). Он находился в палате № 13 ночью, во время своего дежурства. На стуле, в метре от койки. В руках он держал не медицинскую карту, а тонкую папку с репродукциями. Не анатомическими атласами. Художественными репродукциями. Дюрер. «Руки молящегося». Эшер. «Рисующие руки». На полголоса, монотонно, как читают лекцию, он описывал их.

– …видите, здесь мастерство не в том, чтобы изобразить жизнь, а в том, чтобы изобразить процесс изображения. Рука рисует руку, которая могла бы её нарисовать. Бесконечная рекурсия. Замкнутая система. Совершенная форма, порождающая саму себя.

На койке – никакой реакции. Но Артём научился видеть не движение, а его отсутствие. И сейчас он заметил, что обычная, расслабленная неподвижность Воронцова сменилась на другую – натянутую, собранную. Как струна перед ударом.

Он медленно положил папку на тумбочку, рядом с тем самым листом бумаги и углём, которые лежали нетронутыми уже два дня.

– Сегодня в новостях говорили о произведении искусства в метро, – сказал Артём, меняя тактику. Голос оставался ровным, но внутри всё сжалось. – Очень… своеобразном. Кто-то явно вдохновлялся определённой эстетикой. Вашей, если можно так выразиться. Только более… прямолинейно. Грубовато.

Он сделал паузу, вглядываясь в лицо пациента. Веки, как всегда, полуприкрыты. Но… была ли там, под тонкой кожей век, едва уловимая дрожь?

– Интересно, – продолжил Артём, рискуя, переходя грань, – если бы вы могли оценить… что бы вы сказали? Как мастер о работе ученика? Как художник о пародии?

Тишина. Только тиканье часов Артёма и далёкий гул больницы.

И тогда он это увидел. Не движение руки. Не взгляд. Ресницы на левом веке Антона Воронцова. Они дрогнули. Один раз. Резко, отрывисто, как будто в ответ на щелчок. Это не было рефлексом. Это было микро-сокращение, такое же контролируемое, как вздох.

Сердце Артёма заколотилось где-то в горле. Контакт. Прямой, недвусмысленный, пусть и микроскопический контакт. Его метод работал. Он не просто достучался до крепости. Он получил условный сигнал из амбразуры.

– Вы… слышите меня, – не спросил, а констатировал Артём, и его голос впервые дрогнул. – Вы понимаете.

Он замер, ожидая большего. Но ничего не последовало. Только эта одна, одинокая дрожь ресниц, которая могла быть и игрой света, и случайным спазмом. Но Артём знал. Он ВИДЕЛ.

Он встал, его колени вдруг стали ватными. Он подошёл к двери, затем обернулся.

– Завтра, – пообещал он тихо, но твёрдо. – Завтра мы попробуем что-нибудь другое.

Выйдя в коридор, он прислонился к холодной бетонной стене, пытаясь перевести дыхание. Триумф смешивался с леденящим ужасом. Он разговаривал с монстром. И монстр отвечал. Что он должен был делать дальше? Доложить Светлову? Но тот запретил. Прекратить? Но это было бы предательством науки, да и самого пациента… Да, пациента. Он должен был помнить, что это пациент. А не демон, не гений, не миф. Больной человек.

Но в том, как дрогнула та ресница, было нечто большее, чем симптом. Была воля. Было намерение. Была игра.

Игра, в которую Артём только что вступил. Не зная ни правил, ни целей. И ужас заключался в том, что эта игра ему начинала нравиться.

Письмо пришло в «Покровскую» на имя «Доктору, курирующему пациента Воронцова А.В.» на следующий день. Конверт был простой, без обратного адреса, почерк – чёткий, угловатый, безличный. Его вскрыл Светлов. Прочёл. Его лицо, и без того серое, стало землистым. Он долго сидел, глядя на единственную строчку, написанную на чистом листе: «Вопрос о подлинности новой работы требует консультации с первоисточником. Готова оказать содействие. А.К.»

Он знал, кто такая А.К. Её дело лежало в том же сейфе, что и дело Воронцова. Соучастница. Муза. Та, что вышла и… занимается искусством. Светлову было плевать на искусство. Он ненавидел проблемы. А это письмо было проблемой с атомной бомбой внутри.

Он порвал письмо на мелкие кусочки и сжёг их в металлической урне. Потом вызвал к себе Артёма Климова.

– Ты вёл какие-либо беседы о нашем спецконтингенте на стороне? – спросил он без предисловий, впиваясь в молодого врача взглядом.

– Нет, – искренне удивился Артём. – Конечно, нет. Это же запрещено.

– Получал странные звонки? Письма?

– Нет. Что случилось?

Светлов смотрел на него, пытаясь уловить ложь. Но видел лишь недоумение и ту самую опасную искру энтузиазма.

– Ничего не случилось. Просто напоминаю: абсолютная секретность. Ни слова о Воронцове, его состоянии, методах работы. Ты понял? Одно неверное слово – и не только карьера, но и твоя свобода окажутся под вопросом. Его дело… оно не закрыто. Оно спит. И будить его никому не позволено.

После этого разговора Артём вернулся в палату № 13 не с репродукциями, а с другим предметом. Мягким, тёплым комком шерсти. Это был обычный носок, тёмно-серый. Он положил его на край койки, рядом с рукой Воронцова.

– Это – текстура, – сказал он. – Шерсть. Она тёплая. Она живая. В отличие от камня. В отличие от бумаги. Потрогайте.

Он сам взял руку пациента – холодную, вялую, с атрофированными мышцами – и легонько провёл её тыльной стороной по шерсти носка. Потом отпустил.

– Ваш выбор. Потрогать. Или нет.

Он вышел, оставив носок на койке. Он не надеялся на чудо. Он ждал осознанного выбора.

А когда вернулся через час, носок лежал не там, где он его оставил. Он был аккуратно сдвинут на пять сантиметров в сторону, к центру кровати. И сложен. Не скомкан. Сложен вдвое, ровно, уголок к уголку.

Рука Воронцова лежала на своём месте. Но на указательном пальце, на самом его кончике, зацепилась, едва заметная, серая шерстинка.

Артём осторожно поднял сложенный носок. Это был не рефлекс. Это был жест. Порядок. Действие по наведению порядка в предложенном материале. Самый примитивный, но абсолютно понятный ответ.

Он смотрел на сложенный носок, и его охватила странная, почти мистическая эйфория. Он не просто наладил контакт. Он получил диалог. Пусть на языке складывания ткани. Но это был язык. И он, Артём Климов, был, возможно, единственным человеком на земле, кто сейчас его понимал.

Он не видел в этом угрозы. Он видел победу. Победу медицины, человечности, своего упрямства над мёртвым, клиническим приговором. Он не думал о том, что разум, который учится складывать носки, когда-то научился складывать в странные позы человеческие тела. Он видел пациента. И пациент шёл навстречу.

Это была его роковая ошибка. И первый, невидимый шаг к той катастрофе, которая уже набирала обороты, звоня телефоном в кабинете полковника Громова, где тот, взяв трубку, услышал сдавленный голос следователя из прокуратуры:

– Андрей Николаевич, вам нужно срочно приехать. Нашли ещё одну. На сей раз… в церкви. И там есть деталь. Та, которой не было раньше. Подпись.

Глава 4. Надпись на камне

Церковь была старой, полузаброшенной, стояла на отшибе за кольцевой дорогой, в районе, который Москва давно проглотила, но не переварила. Когда-то здесь была деревня, потом – рабочий посёлок, теперь – царство гаражей, складов и этой церквушки, которую десятилетиями собирались снести, но руки не доходили. Она была некрасивой, грубой, будто слепленной из глины и времени. Идеальное место для молчания. Или для нового высказывания.

Громова вело туда чувство, похожее на тошноту. Сообщение следователя: «Есть деталь. Та, которой не было раньше. Подпись». Эти слова звенели в ушах, заглушая даже рёв двигателя «Волги». Подпись. Художник, подписывающий работу. Маньяк, ставящий клеймо. Это был уже не просто подражатель. Это был автор, заявляющий права.

У церкви уже стояли машины. Не милицейские «копейки», а чёрные, форсированные «Волги» из прокуратуры и Следственного комитета. Значит, дело пошло по тяжёлой статье. Значит, кто-то наверху уже пронюхал и испугался. Легенда о Таксидермисте была как спящий вирус для карьеры любого высокого чина – стоило ей активизироваться, головы начинали лететь. Громов почувствовал, как вокруг него снова начинает сгущаться тот самый ядовитый политический туман, который он так ненавидел.

Его встретил молодой, болезненно-бледный следователь из прокуратуры по фамилии Орлов.

– Полковник Громов, спасибо, что приехали. Тут… вы нужны как специалист.

– Что нашли? – отрезал Громов, не глядя на него, направляясь к зияющему чёрным провалом дверному проёму церкви.

– Внутри. В основном помещении. Только, пожалуйста, будьте готовы…

Готовым быть было невозможно. Громов переступил порог, и его обдало холодом, более пронзительным, чем на улице. Это был не просто холод заброшенного здания. Это был холод склепа. И запах. Тот же самый. Формалин, трава, пыль. Но к нему примешивалось что-то новое – запах старого дерева, воска и… влажной земли.

Церковь была маленькой, одноглавой. Когда-то здесь были иконы, но их давно сняли или украли, оставив на стенах лишь тёмные, причудливые пятна, похожие на лики святых-теней. В центре, на том месте, где должен быть аналой, стояла композиция. И Громов понял, почему следователь сказал «будьте готовы».

Это был не просто набор предметов. Это была скульптурная группа. Три фигуры, вылепленные из глины. Настоящей, сырой, местами потрескавшейся при высыхании глины. Работа была грубой, примитивной, как древние идолы. Но в этой примитивности была дикая, первобытная сила.

Первая фигура – толстый, бесформенный человечек с головой, похожей на мешок с деньгами. В руках он сжимал не бутылку, а бутафорскую купюру, склеенную из газетных вырезок про финансовые пирамиды девяностых.

Вторая – худая, длинная, с лицом, напоминающим клюв хищной птицы. В её руках был стилизованный жезл, обмотанный колючей проволокой. Мент. Или судья.

А между ними, в центре, на коленях, с протянутыми вверх, как в мольбе, руками – третья фигура. Безликая, простая, как столб. Проситель. Жертва. Или – душа.

Но не это было самым страшным. Вокруг них, на полу, был выложен не круг из извести. Из обломков кирпича, щебня и того, что Громов с ужасом опознал как кости мелких животных (крыс, птиц), был выложен сложный, ломаный лабиринт. Путь, ведущий к фигурам и уходящий от них в разные стороны, в темноту углов церкви.

А на стене прямо за скульптурной группой, на том самом тёмном пятне от иконы, было начертано. Не краской. Чем-то острым, возможно, тем же обломком кирпича. Три символа, выведенные дрожащей, но уверенной рукой: «Т.V. → A.V.»

Громов замер. Его мозг лихорадочно расшифровывал. T.V. Taxidermist? Таксидермист Воронцов? Стрелка. A.V. Anton Voroncov. Подпись. Но зачем стрелка? «От Таксидермиста – к Антону Воронцову»? Или… «Работа Таксидермиста, посвящённая Антону Воронцову»?

– Мы думаем, это инициалы автора и… посвящение, – тихо сказал следователь Орлов, появившись рядом. – T.V. – это он, Таксидермист. А V.A. – это Воронцову Антону. Он посвящает ему свои работы. Как ученик – учителю.

Громов медленно покачал головой.

– Нет. Не посвящает. Он их ему приписывает. Смотри: стрелка. «Это – от него». Он не подражает. Он… продолжает. От его имени. Он делает то, что, по его мнению, Антон Воронцов сделал бы сейчас. Социальную сатиру. Глиняных идолов современного ада.

Он подошёл ближе, не обращая внимания на предостерегающее мычание криминалистов. Запах глины и влаги бил в нос. Он наклонился над центральной фигурой. И увидел то, чего не было видно с первого раза. В груди у безликой глиняной фигуры, прямо в центре, была аккуратная, круглая дырочка. Как пулевое отверстие. А внутри, в темноте, что-то блестело. Громов достал фонарик, посветил.

Внутри полой глиняной груди лежал предмет. Маленький, тщательно отполированный до зеркального блеска камень. Речной голыш. Совершенно круглый. Как тот, что он когда-то нашёл на полу в палате Воронцова во время своего первого визита в «Покровскую». Лёд пробежал по его спине. Это был уже не просто стилистический намёк. Это была цитата. Прямая отсылка к чему-то очень личному, очень специфическому. К чему-то, что знал только он, Громов, и, возможно, тот, кто был в палате.

– Ничего не трогать! –резко бросил он через плечо. – Сфотографировать это под всеми углами. Камень извлечь только в лаборатории. И… – он обернулся к Орлову, – мне нужен полный список всех, кто за последний год бывал в палате Воронцова. Все, без исключения. Врачи, санитары, уборщицы, чистильщики окон. И особенно – те, кто работает с ним сейчас. Молодой врач, Климов. Всё о нём.

Пока Громов отдавал распоряжения, его телефон завибрировал. СМС от Анны. Короткая: «Саша не пошёл в школу».

Мир сжался до размера этого текста на экране. Всё – и церковь, и глиняные идолы, и зловещая подпись – померкло перед этой одной фразой. Его сын, его мальчик, который начал наконец улыбаться, снова забился в угол своего страха. И виной тому был он. Не призрак Таксидермиста, а он сам, своей одержимостью, своим возвращением в этот кошмар.

Он сунул телефон в карман, чувствуя, как в груди что-то надламывается с тихим, чётким хрустом. Первая трещина.

Артём Климов не спал. Он сидел в своей крошечной комнате в общежитии для персонала и смотрел на сложенный носок, лежащий на столе перед ним как священный артефакт. Он провёл сегодня ещё два сеанса. Сперва – с кусочком меха. Потом – с холодной, гладкой поверхностью медицинского шпателя. Каждый раз – микрореакция. Сдвиг предмета на сантиметр. Поворот головы на миллиметр. Это была титаническая работа – растопить айсберг одним дыханием. Но айсберг таял.

Он был на вершине профессионального экстаза. Он не думал о том, что происходит за стенами лечебницы. Его мир сузился до палаты № 13 и тайного диалога, который там происходил. Он был Колумбом, открывавшим новый континент сознания. И ему было плевать, какие чудовища могут водиться в лесах этого континента.

Раздался резкий стук в дверь. Артём вздрогнул, судорожно накрыв носок книгой. На пороге стоял дежурный санитар, Муса, здоровенный детина с пустым взглядом.

– Тебя, доктор, к телефону. Начальник охраны. Срочно.

Сердце Артёма ёкнуло. Светлов? Узнал? Но нет, охрана.

Он спустился вниз, в комнату охраны, где пахло дешёвым табаком и потом. Начальник охраны, отставной майор, сурово кивнул на аппарат.

– Ты. Долго.

Артём взял трубку.

– Алло?

– Доктор Климов? – Голос в трубке был низким, мужским, без эмоций. – Говорит полковник Громов. ГУВД Москвы.

Артём почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он прислонился к стене.

– Я… слушаю.

– Вы курируете пациента Воронцова Антона Воронцова?

– Я… один из врачей, да.

– Вам известны какие-либо контакты пациента с внешним миром? Письма? Посылки? Разговоры через стекло с кем-либо, кроме персонала?

– Нет, конечно нет! – голос Артёма дрогнул. – Он в кататоническом ступоре. Он не говорит, не пишет…

– Он двигается? – резко перебил Громов.

Артём замолчал. Его язык прилип к нёбу. Признаться? Но это будет нарушением приказа Светлова. Солгать? Но это следователю…

– Доктор Климов, я задаю вам прямой вопрос по уголовному делу. Двигается ли пациент?

– Он… у него бывают микродвижения. Рефлекторные. В рамках заболевания, – выдавил Артём.

– Микродвижения, – голос в трубке стал ледяным. – Достаточные, чтобы, скажем, сдвинуть предмет? Сложить ткань?

Тишина в трубке стала густой, как смола. Артём понял, что его уже раскусили. Кто-то видел. Или догадался.

– Я… я провожу легальные терапевтические сеансы, утверждённые…

– Утверждённые кем? Доктором Светловым? – Громов коротко, без юмора рассмеялся. – Не вешайте мне лапшу на уши, доктор. Вы играете с огнём. И вы раздуваете тот самый огонь, который мы пытаемся потушить здесь, в Москве. Завтра к вам приедут мои люди для официального допроса. И если я узнаю, что вы скрыли хоть что-то… вы очень пожалеете. Поняли?