Повесть о ненастоящем человеке

Он перестал сопротивляться давлению. Позволил тишине войти в себя. Погрузился в ту пустоту, что оставил в залоге. И тогда он… вспомнил. Не память, а её отголосок. Эхо.

Он открыл рот. И издал звук. Не крик. Не песню. А рык. Низкий, гортанный, дикий. Звук чистой, животной ярости, которую он копил века. Звук, который не пытался противостоять тишине, а рвал её изнутри, как ткань.

Эффект был мгновенным. Русал на причале замер, его песня оборвалась с хрипом. Его сородичи в воде замолчали, словно подавились. Их ритуал был нарушен. Они пожирали тишину, но этот первобытный шум был для них ядом.

– Браво! – проревел Вельзевул, выпуская арбалетную стрелу в ближайшего тваря. – Вокальный апперкот! Я и не знал, что ты владеешь экстремальным вокалом!

Серафима, воспользовавшись замешательством, метнула серебряный кинжал. Он вонзился в горло ведущего русала. Существо не закричало. Оно с шипением схлопнулось, как пузырь, оставив после себя лишь зловонную лужу.

Бой был коротким и жестоким. Ошеломлённые русалы отступили в тёмные воды.

Ганс стоял, тяжело дыша. Его горло болело. Но в душе было шумно. Шумно от его собственного, живого, пусть и уродливого, голоса.

Из тени под аркой разрушенного склада вышла Лера. Нимфа-искусительница выглядела по-прежнему ослепительно, но в её глазах читалась усталость.

– Привет, мальчики, – хрипло сказала она, закуривая тонкую сигарету. – Хорошо порезвились. Цицея прислала тебе послание, Ганс. Она говорит: «Мой долг – моя плоть». Она не просто хочет вернуть память. Она хочет вплести её в свою новую «семью». В этих… «детей». Она создаёт из тишины нечто новое. И твоя память – последний ингредиент.

Ганс смотрел на темную воду. Он снова был втянут в игру, но на этот раз он был не пешкой, а игроком. И его оружием было не проклятие, а его собственная, выстраданная боль.

– Хорошо, – тихо сказал он. – Найдём эту мадам. И я лично объясню ей, почему некоторые долги лучше списать.

Глава 4. Бывшие искусительницы не сдаются в архив

Лера повела их через лабиринт затхлых улочек, где стены домов почти смыкались над головой, отрезая последние лучи угасающего дня. Она двигалась с привычной грацией хищницы, но в её движениях читалась натянутость – будто невидимые нити, за которые её дёргали, стали туже.

– Цицея всегда была… жадной, – бросила она через плечо, не оборачиваясь. Её голос терялся в капели с ржавых карнизов. – Она коллекционировала не просто долги. Она коллекционировал вкусы. Оттенки забвения. А твоя память, Ганс… Говорят, она была особенной. Яркой. Как вспышка молнии в кромешной тьме. Такой ингредиент может придать её новым «чадам» не просто жизнь, а… изысканность.

– «Изысканность»? – фыркнул Вельзевул, с трудом пробираясь за ней в своём модном пиджаке. – Эти вонючие русалы были «изысканны»? Пахли, как рыбный рынок в августе! Я до сих пор этот аромат в носоглотке чувствую!

– Русалы – это просто инструменты, – отмахнулась Лера. – Мусорщики. Они подчищают звуковое поле, создавая тишину – питательную среду. Её настоящие «дети» должны родиться в идеальной акустической пустоте. А для этого… – она резко остановилась у глухой каменной стены, поросшей мхом, и повернулась к Гансу. – Для этого ей нужно твоё молчание, Ганс. Полное. И добровольное.

– Добровольное? – переспросила Серафима. Её взгляд был холодным и недоверчивым. – Зачем ей его добровольный отказ от памяти?