Повесть о ненастоящем человеке

– Он не читает глазами, – поняла Серафима. – Впитывает знание напрямую, как губка.

Вдруг Аник поднял голову. Его глаза открылись. И в них больше не было пустоты. Теперь в них бушевала целая вселенная – хаотичная, полная чужих воспоминаний, обид, страданий и только что обретённой, невероятной силы.

– Ганс. Серафима, – его голос звучал уже иначе. В нём появились глубина и резонанс, будто говорил не один человек, а хор. – Я ждал вас. Вы – часть уравнения. Ключевая переменная.

– Аник, отдай книгу, – сказала Серафима, делая шаг вперёд. Её руки были сжаты в кулаки, по ладоням пробегали бледные искры магии. – Тебе не справиться с этой силой. Она сожжёт тебя изнутри.

– Сожжёт? – Аник улыбнулся, и это была самая жуткая улыбка, которую они когда-либо видели. – Она уже жжёт. Но это приятное тепло. Как первый глоток виски после долгой зимы. Я наконец-то понимаю, кто я.

– И кто же? – спросил Ганс, чувствуя, как знакомая тоска внутри него отзывается на зов Аника.

– Я – квинтэссенция, – просто сказал Аник. – Сумма всех болей, которые собрал Доктор. Я – плавильный тигель. И эта книга… Она дала мне формулу. Не чтобы быть чьим-то инструментом. А чтобы создать новый мир. Мир, где боль – не наказание, а основа мироздания. Энергия. Валюта.

Он медленно поднялся. Воздух вокруг него задрожал, заколебался. Тени от станков ожили и поползли по стенам, принимая уродливые, изломанные формы.

– Он потерял рассудок, – констатировала Серафима. – Знания рукописи свели его с ума.

– Нет, – возразил Аник, словно услышав её. – Я обрёл его. И я благодарен вам. Вы освободили меня. Теперь я сделаю то же самое для вас. Я освобожу вас от вашей боли, Ганс. Заберу её. Всю. До последней капли. И она станет топливом для моего нового начала.

Ганс почувствовал ледяную хватку на своей душе. Это была не метафора. Невидимые щупальца силы Аника впивались в него, пытаясь вытянуть наружу все, что делало его Гансом – всю скорбь по Джулии, все отчаяние, все годы страданий.

– Нет! – крикнул он, падая на колени. Это было больнее, чем любая физическая пытка.

Серафима бросилась между ними, подняв руки. Защитный барьер из бледного света вспыхнул в воздухе, но под напором силы Аника он тут же затрещал.

– Ты не понимаешь, что творишь! – крикнула она ему. – Ты уничтожишь его!

– Я освобожу его! – голос Аника гремел под сводами цеха. – Освобожу от бремени! А потом… Потом освобожу и весь этот город. Превращу его в идеальный мир. В мир без иллюзий счастья. В мир чистой, прекрасной, животворящей боли!

В этот момент с грохотом распахнулись вторые ворота цеха. На пороге, запыхавшийся и злой, стоял Вельзевул. В одной руке он держал дымящийся термос, в другой – увесистый молоток, позаимствованный бог знает где.

– Держите! Горячительный коктейль от Кая! – проревел он, швыряя термос в сторону Серафима. – А это… Это лично от меня!

И он изо всех сил запустил молоток в Аника.

Это была не атака, способная нанести вред, но идеальная диверсия. Молоток, пролетев через луч света, врезался в груду барабанов рядом с Аником. Металл загремел, рукопись подпрыгнула и упала на пол. Концентрация Аника на мгновение дрогнула.

Этой секунды хватило Серафима. Она поймала термос, открутила крышку и выпила зелье залпом. Её глаза вспыхнули ослепительно-белым светом.

– Ганс! – крикнула она. – Его сердце! Шов! Это не метафора! Это – физический артефакт, ядро, которое вшил в него Пожиратель! Найди его!

Ганс, освободившись от ледяной хватки, поднял голову. Его взгляд встретился с взглядом Аника. И в этом взгляде он увидел не вселенскую боль, а крошечную, испуганную точку – ту самую, что была в телефонной будке, в баре, в глазах того, кто боится быть разобранным на запчасти.

И Ганс понял. Он не должен был забрать свою боль. Он должен был вернуть Анику его собственную. Не сумму чужих страданий, а его личный, единственный и самый главный страх.

– Ты боишься быть никем, – тихо, но четко сказал Ганс, поднимаясь на ноги. Он не шёл на Аника. Он просто стоял.

– Ты боишься, что если я заберу свою боль обратно, ты снова станешь пустотой. Игрушкой.

Аник замер. Его уверенность дала трещину. В его глазах мелькнула паника.

– Нет… Я… Я больше, чем это…

– Нет, – мягко, почти по-отечески, сказал Ганс. – Ты – мальчик, который боится темноты. И это нормально. Это и делает тебя живым.

Он протянул руку. Не для атаки. А для того, чтобы принять обратно то, что ему принадлежало. Свою боль. Свою историю. Свою жизнь.

И Аник, сражённый этой простой, человеческой правдой, отступил. Монстр исчез, и на его месте снова стоял потерянный, напуганный юноша.

В этот момент Серафима нанесла удар. Но не по Анику. Светящимся клинком своей воли она рассекла воздух и подцепила лежащую на полу рукопись, швырнув её к Вельзевулу.

– Уноси! – скомандовала она.

Чёрт, недолго думая, схватил книгу и пустился наутёк.

Битва была выиграна. Но война за душу Аника только начиналась. Ганс стоял перед ним, глядя в глаза тому, кто был и монстром, и жертвой, и его собственным отражением. Что делать с сломанной куклой, у которой вдруг забилось сердце? Ответа у него не было.

Глава 9. Просьба о прощении

Тишина в цеху повисла густая, звенящая, как натянутая струна. Сила, вырывавшаяся из Аника, исчезла так же внезапно, как и появилась. Тени замерли, воздух перестал дрожать. Он стоял, ссутулившись, и смотрел на свои руки – пустые. Без книги. Без власти. Без чужой боли, которая делала его сильным.

Ганс не нападал. Он просто ждал, его собственная, возращённая тоска была тяжёлым, но знакомым грузом за плечами. Он смотрел на Аника и видел не монстра, а результат. Результат жестокости Пожирателя и их собственного вмешательства.

– Что… Что теперь? – голос Аника был снова тихим, детским, без прежнего многоголосого эха. – Вы убьёте меня?

Серафима медленно опустила руки. Белый свет в её глазах угас, сменившись усталой серьёзностью.

– Убийство – слишком простое решение. И слишком милосердное для того, что ты чуть не совершил.

– Я не хотел… – начал Аник и замолчал, понимая ложь этих слов. Он хотел. Хотел власти, смысла, освобождения от собственной пустоты.

– Хотел, – жёстко парировала Серафима. – И это не оправдание. Но это – объяснение.

В этот момент снаружи донёсся шум – визг тормозов, приглушённые крики и радостный, пьяный голос Вельзевула: «Кыш, кыш, проходите, граждане, ничего интересного!»

Серафима вздохнула.

– Нас ждут. Городские службы уже в пути. Или что-то похуже.

Ганс не сводил глаз с Аника. Воспоминания душили его: Джулия, последний взгляд, полный укора, годы бессмысленного искупления. Он видел в этом юноше того, кем мог бы стать сам, окажись в лапах такого существа, как Пожиратель. Не монстром. Орудием.

– Иди, – тихо сказал Ганс.

Аник и Серафима удивлённо посмотрели на него.

– Что? – не поняла Серафима.

– Иди, – повторил Ганс, обращаясь только к Анику. – Ты свободен. По-настоящему. Не от боли, а от того, кто тебе её навязал. Теперь твой выбор – что с ней делать. Стать тем, кем ты был? Или… попробовать стать кем-то другим.

– Ганс, это безумие! – воскликнула Серафима. – Он слишком опасен! Он – ходячая бомба!

– Как и я, – сказал и посмотрел на неё Ганс. – Как и ты. Мы все здесь опасны. Но кто-то должен дать ему шанс. Мне его дали.

Аник смотрел на Ганса с немым потрясением. В его стеклянных глазах что-то сломалось, растаяло. По щеке медленно скатилась слеза. Первая. Настоящая. Не от чужой боли, а от своей собственной. От жалости к самому себе, от страха перед будущим и от странной, непонятной надежды.

– Я… Я не знаю, как, – прошептал он.

– Никто не знает, – сказал Ганс. – Учись. Иди. Пока не передумали.

Аник медленно, неуверенно сделал шаг назад, потом другой. Он посмотрел на них – на воина с потухшим взглядом и на женщину с крыльями за спиной – и кивнул. Не в благодарность. В признание. Потом развернулся и побежал, скрываясь в тёмном лабиринте станков, растворяясь в предрассветных сумерках, наползавших на цех.

Серафима долго смотрела ему вслед, потом перевела взгляд на Ганса.

– Это был либо самый гуманный поступок в твоей жизни, либо самая большая ошибка в нашей.

– В моей жизни ошибок и так было предостаточно, – устало ответил Ганс. – Пусть это будет что-то другое.

В дверях появился запыхавшийся Вельзевул, сжимающий в объятиях рукопись.

– Ну, вы там закончили с сеансом групповой терапии? А то тут толпа зевак собралась, и пахнет жареным. В смысле, пожарные на подходе. Бежим, пока нас не попросили дать показания!

Они вышли из «Костёла» с другой стороны, скользнув в узкий проулок, как тени. Рассвет только-только начинал размывать черную краску ночи. Город просыпался, не подозревая, как близко он оказался к тому, чтобы стать «идеальным миром» чистой боли.

Ганс шёл, глядя под ноги. Он не чувствовал победы. Он чувствовал пустоту. Но это была другая пустота – не выжженная отчаянием, а скорее… чистая. Как чистый лист. Страшная и полная возможностей.

Серафима шла рядом, её плечо иногда касалось его плеча.

Вельзевул простонал:

– Мне бы пивка после такого стресса…

Они шли по пустынным утренним улицам, три фигуры, странная компания: искупивший вину грешник, ангел и мелкий бес. История одного проклятия закончилась. Но другая история только начиналась.

Глава 10. Рассвет для неспящих

Небесная Канцелярия встретила их всё тем же стерильным блеском и тишиной, нарушаемой лишь тиканьем невидимых часов. Архангел Гавриил сидел за своим столом, и выражение его лица оставалось абсолютно невозмутимым, когда Вельзевул с глухим стуком водрузил на красное дерево потёртую кожаную рукопись.

– Миссия выполнена, – доложила Серафима без лишних эмоций. – Угроза нейтрализована. Хотя и не так, как планировалось.

Гавриил медленно перевёл взгляд с рукописи на Ганса. Его взгляд был тяжёлым, сканирующим.

– Субъект Ганс. Цикл покаяния официально завершён. Постановление о досрочном освобождении вступает в силу. Ты свободен. Твоя душа больше не обязана скитаться.

Эти слова не вызвали в Гансе ни эйфории, ни облегчения. Они прозвучали как констатация факта. Что такое «свобода», когда ты уже забыл, каково это – быть по-настоящему живым?

– А тот… мальчик? – спросил Ганс. – Аник?

– Его судьба отныне – его личное дело, – ответил Гавриил, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, почти незаметная усталость. – Он стал уникальным случаем. Существом с искусственным телом и самостоятельно обретённой душой. За ним будет установлено… наблюдение. Но не вмешательство. – Он посмотрел на Серафиму. – По настоянию вашего ходатайства.

Серафима молча кивнула.

– Ну а я? – просиял Вельзевул. – Мне что-нибудь перепадёт? Премия? Медаль «За отвагу в борьбе с некромантией»?

– Твоё содействие зачтется при рассмотрении ходатайства о твоём переводе из отдела вечных искушений в отдел… менее стрессовый, – монотонно произнёс Гавриил. – Например, архив.

Лицо Вельзевула вытянулось.

– Архив? Но там же пыльно и скучно!

– Именно, – архангел с едва заметной ухмылкой вернулся к своим бумагам. – Аудиенция окончена.

Они вышли из кабинета тем же путём – через огромное окно, выходящее в бескрайнее небо. Но на этот раз они не полетели. Они просто спустились на лифте из хрусталя и света на одну из бесчисленных улиц проснувшегося города.

Утро было по-настоящему ясным. Солнечные лучи золотили мокрый после ночного дождя асфальт. Люди спешили на работу, грели руки о стаканчики с кофе, смеялись. Мир жил своей обычной, шумной, суетливой жизнью.

Ганс стоял и смотрел на этот поток, чувствуя себя пришельцем с другой планеты.

– Что будешь делать? – спросила Серафима, стоя рядом.

– Не знаю, – честно ответил Ганс. – Умел только страдать. А теперь… не знаю.

– Научишься, – она коснулась его руки, и на мгновение ему показалось, что по коже пробежало тепло. – У тебя впереди вечность. Или, по крайней мере, очень долгая жизнь. Можно начать с малого. С чашки кофе, например.

Она указала на знакомую вывеску – кафе «У последней черты». Из трубы над крышей вился дымок, пахло свежей выпечкой.

Вельзевул, тяжело дыша, поравнялся с ними.

– Ну, раз уж я теперь чуть ли не герой и будущий архивариус, я вас угощу! У Кая как раз должно быть в запасе парочка пирожков с ливером. Или с чертовски острой адской аджикой!

Он толкнул дверь, и внутрь хлынул звук утреннего джаза и запах кофе.

Ганс на пороге замедлился. Он оглянулся на улицу, на солнечный свет, на людей. Он больше не был проклят. Он не был призраком. Он был просто человеком. Очень уставшим и очень старым душой. Но человеком.

– Идём, – сказала Серафима, и в её голосе слышалась не повелительность, а приглашение.

Ганс сделал шаг вперёд. Внутри было шумно, уютно и пахло жизнью. Не идеальной, не очищенной от боли, но настоящей. И для начала этого было достаточно.

Он переступил порог, оставив за спиной город, который когда-то сожрал его. Теперь ему предстояло научиться в нём жить.

Часть 2: Возвращение в себя

Глава 1. Кофе и чëрт

Свобода, как выяснилось, пахла не только солнечным светом и свежим кофе. Она отдавала ещё и стойким ароматом жареного лука, дешёвого табака и старого, не мытого годами дерева. Кафе «У последней черты» – а в народе попросту «Погибшая душа» – было тем самым местом, где заканчивались все пути и начинались… другие пути. Обычно ведущие в никуда.

Для Ганса оно стало странным подобием дома. Не потому, что было уютным. А потому, что было единственной константой в мире, который он разучился понимать.

У стойки, полируя до блеска старый бокал, стоял его хозяин – Кай, бармен-оборотень с лицом, на котором шрамы рассказывали истории покруче иных книг. Его волчья сущность угадывалась в плавности движений и в чуть желтоватом свечении глаз в полумраке.

– Смотри-ка, живой, – хриплым басом проворчал Кай, увидев Ганса. – Думал, твоя «свобода» заключается в том, чтобы больше не маячить у меня под боком. Кофе?

– Да, – Ганс опустился на табурет, чувствуя, как тяжесть веков давит на плечи с новой силой. Освобождение от проклятия не отменило привычки к бодрящему яду.

– Смотри-ка, опять ты, – раздался новый, знакомо-циничный голос. Из-за угла, с томиком Кафки в руках, появился Вельзевул. Черт-циник был облачён в подозрительно модный пиджак, но его рога всё так же неловко растопыривались, цепляясь за абажур. – Уже неделю как свободен, а вид, прости господи, как у грешника на исповеди после пятницы. Не научился ещё отдыхать?

– Отдых – это когда не нужно никого спасать по ночам? – уточнил Ганс, делая глоток горького кофе.

– Отдых – это когда ты можешь позволить себе полную, тотальную, прекрасную безответственность, – поправил его Вельзевул, заказывая себе виски. – А ты, я смотрю, опять в тоске увяз. Как будто Пожиратель вернулся и сел тебе на шею.

Дверь в кафе со скрипом открылась, впустив порцию холодного воздуха и Серафиму. Она сбросила с плеч лёгкий плащ, под которым угадывался привычный тёмный наряд. Её появление всегда было тихим, но заметным – как падение звезды на безлюдном поле.

– Разливайте по рюмкам ностальгию, – объявил Вельзевул. – Наше привидение с миссией вернулось.

– Вельзевул, твой язык острее, чем полагается даже черту, – парировала Серафима, садясь рядом с Гансом. Её взгляд скользнул по его лицу, считывая больше, чем он был готов показать. – Все хорошо?

– Отлично, – буркнул Ганс. – Просто не знаю, что делать с утрами, которые не сменяются кошмаром.

– Наслаждайся, – посоветовал Вельзевул. – Скушай блинчик. Посмотри сериал. Заведи кота. Хотя коты, между прочим, создания эгоистичные и крайне неблагодарные. Говорю, как специалист по сущностям.

Внезапно Кай, молча наблюдавший за ними, нахмурился. Его звериные ноздри дрогнули, вдыхая воздух.

– Чувствую, пахнет скверной, – тихо произнёс он. – Не городской. Другой. Старой.

Все замолкли. Ганс инстинктивно выпрямился, по телу пробежала знакомая дрожь – мышечная память, оставшаяся от веков борьбы.

– Что? Опять? – вздохнул Вельзевул, с тоской глядя на недопитый виски. – Я всего одну неделю как в отпуске! Неужели в этом городе больше некому заниматься ерундой?

Серафима не отрывала взгляда от Ганса.

– Проклятие закончилось. Но город – нет. И его обитатели – тоже. Ты больше не обязан сражаться, Ганс.

– Я знаю, – ответил он. И это была правда. Он не был обязан.

Но когда из полумрака закутка кафе послышался тихий, прерывистый шёпот, и по стене поползла тень, не отбрасываемая ни одним предметом, его рука сама потянулась к пустому месту у пояса, где веками висел меч.

Он был свободен. Но город, похоже, не был свободен от него.

Глава 2. Протокол о намерениях

Тень на стене не набрасывалась. Она колыхалась, как полог старой шторы, и шёпот, исходивший из неё, был похож на звук перетираемых друг о друга сухих листьев.

– Гансссс… По-прежнему-бодрссствуешь… – прошипела тень.

Вельзевул тяжело вздохнул и отхлебнул виски.

– Ну вот, знакомые. И как они тебя находят? Я что, должен каждый раз рассылать оповещения по астральной почте? «Дорогие твари, Ганс сменил прописку, более не является движимым имуществом Проклятия, все вопросы к нему лично»?

– Заткнись, – беззлобно бросил Кай, не отрывая взгляда от тени. Его руки были расслаблены, но Ганс знал – под стойкой лежит увесистое дубище из корня ясеня, которое Кай ласково называл «Убедитель».

Серафима встала, её фигура оказалась между Гансом и тенью. Не защищая, а скорее… изучая.

– Что ты хочешь?

– Не-он… – проскрежетал шёпот. – Не-он посылает привет… Старый-знакомый… Говорит-ты-должен-помнить… Последнюю-ночь-перед-вечным-сно-ом.

Ганс нахмурился. В его памяти, этом огромном, запылённом архиве, ничего не шевельнулось.

– Я много чего не помню. Назови имя.

Тень заколебалась сильнее, её очертания поплыли.

– Имя-стерлось… Но-боль-осталась… Он-идет-за-своим… Говорит-ты-одолжил… На-вечность… А-вечность-кончилась…

– Одолжил? – Вельзевул поднял бровь. – Что ты мог одолжить, Ганс? У тебя веками не было ни гроша за душой. Если только… – его лицо внезапно стало серьёзным. – Неужели?

– Что? – спросил Ганс.

– Серьёзно, Ганс? – Вельзевул смотрел на него с неподдельным изумлением. – «Вечный сон»? Тебе это ничего не напоминает? Гигантский бордель с призрачными девами на Краю Сна? Ты же там… э… «проводил переговоры» с его хозяйкой, мадам Цицеей? И вроде бы даже что-то у неё просил?

Память Ганса отозвалась тупым, далёким уколом. Образ пышноволосой женщины в дымке, запах сонных трав, ощущение нереальности…

– Я… просил забытье. На одну ночь.

– Именно! – щёлкнул пальцами Вельзевул. – А в залог, поскольку душа твоя была уже в залоге у Проклятия, ты оставил… свою самую яркую, самую светлую память. Ту, что грела тебя в самые тёмные ночи. Похоже, мадам Цицея решила, что твой «вечный сон» наступил, и пора забирать свой долг навсегда. Но зачем-то посылает гонцов, вместо того чтобы явиться самой.

– Он-заберет-свое… – подтвердил шёпоток. – Он-уже-близко… С-ним-его-новые-дети… Дети-тишины…

С этими словами тень начала быстро блекнуть, словно её впитывала сама штукатурка.

– Стой! – резко сказал Ганс. – Какие дети? Что за «дети тишины»?

Но тень растаяла, оставив на стене лишь влажное пятно, медленно стекающее на пол. Шёпот оборвался.

В баре наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине.

– Новые дети, – мрачно прошептала Серафима. – Он не просто хочет вернуть долг. Он создаёт нечто новое. И это «нечто» уже здесь.

Внезапно Вельзевул фыркнул.

– «Дети тишины». Звучит как название второсортной готической рок-группы. Надеюсь, они хоть на гитарах играть умеют. А то слушать очередные душераздирающие вопли скучно.

Кай налил Гансу ещё кофе, на этот раз крепче.

– Забудь. Память – она как старый друг. Иногда предаёт. Иногда забывает. А иногда… иногда её лучше не тревожить.

Ганс смотрел на влажное пятно на полу. Он не помнил, что оставил в залог. Какую именно память. Но теперь, когда ему о ней напомнили, он почувствовал в своей душе новую, странную пустоту. Не ту, обширную, что осталась после Пожирателя. А маленькую, острую, как укол булавкой. И понимание, что за этой пустотой кто-то охотится, было куда неприятнее, чем любая открытая битва.

Он был свободен от прошлого. Но похоже, прошлое не было свободно от него. И оно выставило счёт. С процентами.

Глава 3. Танец с русалами

Влажное пятно на полу «Погибшей души» высохло, но оставило после себя невыносимую, звенящую тишину. Не внешнюю – в баре по-прежнему текли свои уютно-грязные звуки, – а внутреннюю. Та самая, острая пустота в душе Ганса теперь ныла, как незатянутая рана. Охота началась.

– «Дети тишины», – цинично растянул слова Вельзевул, разглядывая карту города, разложенную на столике из-под бочек. – Если я что-то и знаю о детях, так это то, что они шумные, пахучие и требуют постоянных вложений. Тишина – это дорогое удовольствие. Где бы её добыть в промышленных масштабах?

– В местах, где звук умер, – тихо сказала Серафима. Она стояла у окна, глядя на тёмный канал, в который упиралась узкая улочка. – На дне. В заброшенных колодцах. В сердцах, которые перестали чувствовать.

– Лера, – внезапно произнёс Ганс. Все посмотрели на него. – Нимфа. Она знала все про долги и тёмные сделки. И про мадам Цицею. Где она сейчас?

Кай, полируя бокал, мотнул головой в сторону канала.

– Слышал, её видели у Старых Доков. Говорят, она «утешает» новых моряков. Тех, что понежнее. И повеселее тех призраков, с которыми имела дело раньше.

Старые Доки были не местом, а состоянием. Состоянием гниения, забвения и тоски. Воздух здесь был густым, как бульон, сваренный из тумана, болотного газа и отчаяния. Полусгнившие баржи, словно скелеты доисторических чудовищ, чернели на поверхности чёрной, маслянистой воды.

Именно здесь их и ждали.

Сначала послышалось пение. Не томное и завлекающее, как у морских дев, а хриплое, горловое, полное какой-то дикой, нечеловеческой ярости. Оно не соблазняло. Оно ошеломляло, как удар дубиной по голове.

Из воды, одна за другой, стали подниматься фигуры. Это и были русалы. Но никаких девичьих хвостов и ракушек в волосах. Сухощавые, мускулистые торсы, покрытые зеленоватой, чешуйчатой кожей. Нижняя часть тела больше напоминала конечности гигантских лягушек. Их лица были искажены вечной злобой, а рты, полные острых, мелких зубов, были растянуты в беззвучном крике, из которого и лилась эта леденящая душу песня.

– О, великий Сапковский! – воскликнул Вельзевул, доставая из-за пазухи маленький, изящный арбалет. – Ты был прав! Они действительно отвратительны! И пахнут… пахнут тухлой рыбой и мужским потом!

– Они питаются звуком, – крикнула Серафима, закрывая уши ладонями. Её лицо побелело от боли. – Их песня высасывает из воздуха все вибрации, создаёт вакуум тишины!

Ганс почувствовал это на себе. Песня обрушилась на него не просто звуком, а физическим давлением. Она вдавливала его в гнилые доски причала, выжимала из лёгких воздух. Но что было хуже – она лезла в голову. В ту самую, свежую пустоту. И начинала её заполнять. Не воспоминаниями, а их отсутствием. Полным, абсолютным безмолвием души.

Один из русалов, крупнее других, выпрыгнул на причал. Его перепончатые лапы с когтями бесшумно впились в дерево. Он не шёл, а плыл по воздуху, как пловец в плотной воде, его песня была направлена прямо на Ганса.

И тут Ганс понял. Он не мог сражаться с ними, как раньше. У него не было меча. Не было проклятия, дававшего силу. Но у него было кое-что другое.