Повесть о ненастоящем человеке

В этот момент дверь в кафе со скрипом открылась, и на пороге возникла тучная, запыхавшаяся фигура.

– А я вас ищу! – просипел Вельзевул, держа в руке потрёпанный бумажный пакет, из которого пахло салом. – Чтоб вы провалились со своим квестом! Лера только что была у меня… – Он рассказал им Лерину информацию об Анике.

Серафима внимательно выслушала, и на её губах появилась тонкая улыбка.

– Искусственное создание? Собранный из частей?.. Это слабое место. У таких существ нет цельной души. Их держит только воля создателя. Разрушишь связь – и он рассыплется в прах.

Ганс смотрел в окно, на тёмный переулок. Где-то там бродил призрак его прошлого, собранный воедино в виде юноши с глазами мёртвого неба. Охота начиналась по-настоящему. И он был больше не жертвой. Он стал охотником.

Глава 4. Тень в стеклянных глазах

Информация, принесённая Вельзевулом, висела в воздухе кафе тягучим сладковатым ядом. «Искусственный. Собранный из частей». Эти слова отзывались в Гансе странным эхом – не памятью, а чем-то глубже, на уровне инстинкта. Будто кто-то провёл ледяным пальцем по шраму на душе.

– Слабые места есть у всех, – проговорил он, и его голос прозвучал чужим, слишком спокойным. – Даже у призраков. Особенно у тех, кого собрали по кусочкам. Должна быть точка сборки. Шов.

Серафима смотрела на него с нескрываемым интересом. В её глазах читалось одобрение – тот самый холодный блеск, который появляется у старого воина, когда новичок наконец-то понимает суть боя.

– Верно. И мы найдём этот шов. Но для этого его нужно выманить. Приманкой должна стать боль. Сильная, яркая, свежая. Та, на которую он приползёт, как муха на мёд.

Вельзевул мрачно хрюкнул, доедая свой сэндвич.

– Ну, с болью в этом городе проблем нет. Это как раз бесплатный ресурс. Вопрос – какую выбрать? И кто будет приманкой? Я, например, в жертвы не гожусь – у меня боль хроническая, гастритная, она никого не заинтересует.

– Приманкой буду я, – сказал Ганс.

Он не смотрел ни на кого, его взгляд был устремлён внутрь себя. Тысячи ночей, тысячи спасённых девушек… но он никогда не делал этого осознанно. Это был ритуал, проклятие, машина. Теперь же ему предстояло оседлать свою собственную тоску, сделать еë оружием.

– Я – то, что ему нужно. Ходячий памятник скорби. Нужно просто… усилить сигнал.

Кай, Кофейный Череп, молча кивнул и скрылся за своей барной стойкой. Послышался стук ступки, запах горьких трав и чего-то металлического. Через минуту он вернулся с маленькой фарфоровой чашкой, в которой дымилась чёрная, как дёготь, жидкость.

– Концентрат. Одна капля – и ты будешь светиться в их спектре, как новогодняя ёлка. Но будь осторожен, Ганс. Это не метафора. Ты станешь маяком не только для него. Вся нечисть округи почует тебя.

– Я готов, – Ганс взял чашку. Его рука не дрожала.

Местом действия стал заброшенный мост через промышленный канал – то самое место, где Ганс когда-то свёл счёты с жизнью. Вода внизу была чёрной и маслянистой, отражая ржавые балки и тусклый свет далёкого фонаря. Идеальная сцена для трагедии.

Ганс стоял у перил, спиной к ветру. Он выпил зелье Кая. Сначала ничего не произошло. А потом… мир изменился. Краски потускнели, звуки отступили. Зато он почувствовал каждый камень под ногами, каждый след отчаяния, впитавшийся в металл моста. И свою собственную боль – она поднялась из глубины, живая, дымящаяся рана. Он светился изнутри ледяным, фосфоресцирующим светом скорби.

Серафима и Вельзевул наблюдали из тени арочной опоры.

– Бр-р-р, – поёжился черт. – Мне аж тошно стало. Как будто я съел просроченный ангельский нимб.

– Тише, – приказала Серафима, не сводя глаз с Ганса. Её пальцы сжимали складки плаща.

Он пришёл не сразу. Сначала на мосту появились тени – бледные, размытые призраки самоубийц, привлечённые сиянием чужого горя. Они бесцельно кружили вокруг Ганса, словно мотыльки вокруг огня. Он игнорировал их.

И тогда из-за груды ржавых бочек вышел он. Аник.

Он был худым, почти прозрачным юношей в длинном пальто, слишком большом для него. Его лицо было красивым и абсолютно пустым, а глаза… глаза были как у куклы – стеклянные, не отражающие ничего. Но в них читался ненасытный, холодный интерес.

– Вы звали? – голос у Аника был мягким, без интонаций, как голос аудиогида.

Ганс медленно повернулся к нему.

– Я не звал. Я светил. И ты пришёл.

– Да, – просто согласился Аник. Он подошёл ближе, его взгляд скользил по Гансу, будто сканер, считывая данные.

– Ваш паттерн горя… он уникален. Многослойный. Старая боль, приглушённая новой. Доктор будет очень заинтересован.

– Где твой Доктор? – спросил Ганс, делая шаг вперёд.

Аник склонил голову набок, словно птица.

– Он везде. И нигде. Он наблюдает. А я… собираю. Ваша боль – редкий экземпляр. Почти вымерший вид.

В тот момент Ганс почувствовал нечто новое. Сквозь туман собственной тоски до него донеслось другое чувство – исходящее от Аника. Это не была боль. Это была… пустота. Абсолютная, космическая пустота. И в центре этой пустоты – тонкая, как паутина, нить, уходящая в темноту. Тот самый шов. Точка сборки.

– Он тебя не отпускает, да? – тихо сказал Ганс. – Ты и хочешь бы чувствовать, но не можешь. Потому что ты не целый.

На лице Аника впервые промелькнула тень эмоции. Что-то вроде смутного беспокойства.

– Я совершенен. Я создан для цели.

– Тебя создали из обрывков, – продолжал Ганс, наступая. Его собственное страдание стало щитом и мечом. – Ты собран из чужих воспоминаний, как Франкенштейн из мяса. И ты ненавидишь его за это. Глубоко внутри. Ты ненавидишь своего создателя.

Стеклянные глаза Аника сузились.

– Вы ничего не понимаете. Я – прогресс. Я – следующий шаг.

Он резко рванулся вперёд, и из рукава его пальца выскользнул длинный, тонкий скальпель, сверкавший в темноте фосфоресцирующим светом. Но Ганс был готов. Годы беспамятных скитаний отточили его рефлексы. Он уклонился от удара и схватил Аника за запястье. Кожа под его пальцами была холодной и неестественно гладкой, как пластик.

– Шов, – прошептал Ганс, глядя ему в глаза. – Я вижу его. Он на шее, под левым ухом.

Ужас, настоящий, животный ужас, исказил наконец маску Аника. Он зашипел, пытаясь вырваться, но Ганс не отпускал. В этот момент из тени вышла Серафима. В её руке вспыхнул бледный свет.

– Довольно игр, – сказала она. – Пора возвращаться к хозяину. С пустыми руками. И с новостью, что его творение имеет изъян.

Она не стала наносить удар. Она просто провела рукой по воздуху перед лицом Аника, и в его стеклянных глазах поползли трещины – не физические, а ментальные. Иллюзия его собственного совершенства дала сбой.

С диким, нечеловеческим воплем Аник вырвался, отшатнулся и, спотыкаясь, побежал прочь по мосту, растворяясь в темноте.

Ганс тяжело дышал, чувствуя, как адское свечение внутри него медленно угасает.

– Он побежит к нему, – проговорил он. – Мы нашли нить.

Серафима подошла к нему и молча положила руку ему на плечо. В её прикосновении была не похвала, а признание. Равный равному.

Вельзевул выполз из укрытия, бледный как полотно.

– Ну вы даёте! Что это было вообще?! Он же сейчас весь город поднимет!

– Именно на это и расчёт, – холодно ответила Серафима, глядя в ту сторону, где скрылся Аник. – Теперь охотник станет добычей. И не гневаться будет Пожиратель. Бояться. Потому что мы тронули его самое дорогое творение. И показали ему, что оно – несовершенно.

Внизу, под мостом, чёрная вода канала плескалась о бетонные сваи, словно вторя её словам. Игра входила в решающую стадию.

Глава 5. Кукла с бьющимся сердцем

Аник бежал. Он не чувствовал под ногами шероховатого асфальта, не слышал воя ветра в ушах. Единственным ощущением был ледяной ком паники, застрявший в горле, и тонкий, визжащий звук – будто лопался перегретый провод. Это трещала его собственная психика, его безупречная программа, в которую вписали фатальную ошибку.

«Ты ненавидишь своего создателя»

Слова Ганса звенели в его памяти, как навязчивый мотив. Он не понимал ненависти. Доктор Пожиратель дал ему форму, цель, существование. Но сейчас, впервые, он почувствовал нечто иное – жгучую потребность доказать свою незаменимость. Не из страха наказания, а из-за нового, странного чувства – стыда за свою уязвимость.

Он прибежал в лоно города – заброшенную станцию метро «Постскриптум», что находилась глубоко под землёй, в месте, которого не было на официальных картах. Воздух здесь пах сыростью, ржавчиной и формальдегидом. В центре зала, освещённого тусклым светом керосиновых ламп, стоял Доктор.

Пожиратель был высок и худ до неестественности. Его длинные пальцы, похожие на бледных пауков, перебирали страницы книги, сшитой из кожи. На его лице – маске из воска и благородной седины – застыла вечная гримаса лёгкой задумчивости.

– Аник, – его голос был шелестом сухих листьев. – Ты вернулся. С пустыми руками. И с… испорченной оптикой.

Доктор поднял голову, и его глаза – два глубоких колодца, ведущие в никуда – уставились на юношу. Аник замер, чувствуя, как под этим взглядом трещины на его душе расширяются.

– Они… Они знали, – выдохнул Аник, его безэмоциональный голос дал трещину. – Они сказали… что я ненавижу тебя.

Пожиратель медленно отложил книгу.

– Интересно. Они пытаются играть в психоанализ с существом, у которого нет психики в их жалком понимании. Ты – инструмент, Аник. Искусный, тонкий. Но если инструмент затупился… его либо точат, либо выбрасывают.

Он сделал шаг вперёд. Аник невольно отпрянул.

– Я не затупился! – в его голосе впервые прозвучали нотки отчаяния. – Я могу исправиться! Дай мне ещё один шанс! Я принесу тебе его боль, я вырежу её живьём!

– Они уже сыграли на твоей уязвимости, мой мальчик, – Пожиратель покачал головой с видом разочарованного хирурга. – Ты стал предсказуем. А предсказуемый инструмент опасен для своего владельца.

Длинные пальцы Доктора потянулись к полке, где среди хирургических инструментов лежал новый, сияющий скальпель. В глазах Аника вспыхнул животный, неосознанный ужас. Не страх смерти – страх небытия, разборки на запчасти.

И в этот миг из тени, из-за груды ящиков с заспиртованными органами, раздался насмешливый, знакомый голос.

– Ну вот, как я и предполагал. Тирания творца. «Не оправдал – на свалку». Предсказуемо, доктор. Очень предсказуемо.

На свет вышел Вельзевул. Он нервно поправлял галстук-бабочку, который почему-то был на нём поверх засаленной майки.

– Мы, кстати, не одни. – Он кивнул в сторону входа.

В проёме стояли Ганс и Серафима. Они не нападали. Они просто наблюдали, создавая невыносимое давление.

Пожиратель замер, его восковое лицо исказила гримаса ярости.

– Вы осмелились войти в моё святилище?

– Святилище? – фыркнула Серафима, окидывая взглядом мрачное подземелье. – Похоже на склад медицинских отходов. Мы пришли не за тобой, доктор. Мы пришли за правдой. За той рукописью, что ты украл у меня.

Пожиратель усмехнулся.

– О, эта старинная безделушка о природе скорби? Я нашёл ей гораздо лучшее применение. – Он указал на Аника. – Он – её воплощение. Ходячая теория, облечённая в плоть!

Ганс смотрел на Аника. И видел в его стеклянных глазах уже не пустоту, а бурю – смятение, страх, зарождающееся семя настоящей, не сконструированной ненависти к тому, кто его создал и теперь хотел уничтожить.

– Ты ошибся, доктор, – тихо сказал Ганс. – Ты хотел создать идеального сборщика горя. А создал того, кто сам способен его испытывать. Посмотри на него. Он боится. Он предаёт тебя. Не мыслями. Инстинктами.

Аник медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по лицу Пожирателя, потом по блестящему скальпелю в его руке. И в его кукольных чертах что-то надломилось.

– Нет… – прошептал он. – Я… я не хочу…

Это был первый в его жизни самостоятельный выбор.

Пожиратель понял все без слов. Его лицо исказилось бешенством.

– Значит, так. Мусор будет выброшен вместе с теми, кто пришёл за ним!

Он взмахнул рукой, и из тёмных углов станции на свет выползли тени – бледные, обезличенные создания, его прежние «неудачные» эксперименты. Но было уже поздно.

Сцена была готова для финального акта. И главную роль в нём предстояло сыграть не охотникам и не жертве, а кукле, у которой внезапно забилось сердце.

Глава 6. Анатомия бунта

Секунда растянулась в вечность. Бледные тени-зомби, порождения неудачных опытов Пожирателя, выползали из тьмы, шелестя своими полуразложившимися бинтами по бетонному полу. Их пустые глазницы были устремлены на Ганса и Серафиму. Но ни один из них не смотрел на Аника. Он был для них своим, такой же частью коллекции.

И именно это стало последней каплей.

Пожиратель, с скальпелем в руке, сделал шаг к Анику, его взгляд был холоден и решителен.

«Инструмент подлежит утилизации»

– Нет.

Слово было сказано тихим, хриплым голосом, будто механизмом, давно не знавшим смазки. Его произнёс Аник. Его стеклянные глаза, в которых всего несколько минут назад плескался только ужас, теперь метали молнии. Не сконструированной ярости, а дикой, животной, рождённой инстинктом самосохранения.

Он не стал бросаться на Доктора. Вместо этого он резко повернулся к тварям и издал короткий, высокочастотный звук, неслышный для человеческого уха. Тени замерли на месте, их повиновение хозяину столкнулось с новой, более древней командой, исходящей от того, кого они считали «старшим братом».

– Что ты делаешь?! – прохрипел Пожиратель. В его голосе впервые зазвучало нечто большее, чем холодная ярость – изумление. Его творение вышло из-под контроля.

– Я не инструмент, – голос Аника набирал силу, обретая странные, чужие обертоны – голоса тех, чьи частицы пошли на его создание. – Я – их боль. И моя собственная. И я не дам тебе её забрать.

Вельзевул, прижавшийся к стене, выдавил из себя:

– Ну наконец-то! Драма! Я обожаю драму!

Серафима молча наблюдала, оценивая ситуацию. Её план работал, но с непредсказуемыми последствиями. Разрушенная кукла оказалась опаснее, чем целая.

Ганс же смотрел на Аника и видел в нём себя – того, кем он был все эти годы: марионетку, разрываемую чужим проклятием. Только сейчас он обрёл свободу. И теперь то же самое происходило на его глазах.

Пожиратель, видя, что его армия парализована, с рыком бросился на Аника сам. Его движения были резкими, точными, движения хирурга, привыкшего рассекать плоть. Но Аник знал каждую его уловку. Он был создан этим человеком. Он уворачивался от ударов скальпеля с нечеловеческой пластичностью, его тело изгибалось, как у змеи.

– Он знает все его ходы! – воскликнул Ганс.

– И Доктор знает все его слабости, – мрачно парировала Серафима. – Это патовая ситуация.

Так и было. Они кружились в смертельном танце создателя и творения, зеркально отражая движения друг друга. Никто не мог одержать верх.

И тут Вельзевул, к всеобщему удивлению, решил внести свою лепту. Он не полез в драку. Вместо этого он, кряхтя, подобрал с пола увесистый том из библиотеки Пожирателя – «Трактат о меланхолии XVII века» – и изо всех сил швырнул его в керосиновую лампу.

Стекло разбилось, горящая жидкость разлилась по столу, уставленному бумагами и склянками. Огонь с сухим треском побежал по страницам древних фолиантов, облизывая языками пламени пробирки с реактивами.

– Поджог! Классика! – с восторгом прокричал чёрт.

Ослеплённый яростью и дымом, Пожиратель на мгновение отвлёкся. Этого мгновения хватило Анику.

Он не стал наносить смертельный удар. Вместо этого он рванулся к железному шкафу в углу пещеры и, выдернув его дверцу, извлёк оттуда старую, потёртую тетрадь в кожаном переплёте.

– Рукопись! – узнала её Серафима.

Аник, прижимая находку к груди, отступил в тень, к груде ящиков. Его глаза встретились с глазами Ганса. В них не было благодарности. Было понимание. Они были по разные стороны баррикады, но на мгновение стали союзниками против общего тирана.

Пожиратель, отбиваясь от языков пламени, обернулся и увидел, что его главное сокровище украдено. По его восковому лицу поползли трещины, обнажая нечто чёрное и пульсирующее.

– НЕЕЕЕТ! – его крик был полон такой подлинной, неконтролируемой агонии, что даже тени-зомби попятились.

Он был побеждён. Не силой, не магией, а бунтом собственного творения и банальным поджогом.

– Пора уходить, – сказала Серафима, хватая Ганса за руку. Огонь пожирал лабораторию, а из глубины тоннелей уже доносился нарастающий гул – возможно, поезд-призрак, а может, нечто худшее.

Аник, держа рукопись, последний раз взглянул на своего бывшего создателя, превратившегося в обезумевшее от ярости существо в кольце огня, и скрылся в тёмном проёме одного из тоннелей.

Вельзевул, откашлявшись от дыма, подбежал к ним.

– Ну что, побежали? Я, кажется, знаю, где здесь выход. Или не знаю. Но попробовать стоит!

Группа рванула прочь от горящего святилища Пожирателя. Они не убили его. Они отняли у него нечто большее – его работу, его гордость и его совершенное творение. И оставили его гореть в аду, который он сам для себя создал.

Бегство по тёмным тоннелям было стремительным и пугающим. Но Ганс чувствовал не страх, а странное опустошение. Они выиграли битву. Но что они выпустили на волю, позволив сбежать Анику с рукописью? И какую цену придётся заплатить за эту победу?

Пока у него не было ответов. Была только бегущая вперёд по рельсам тень и крепко сжатая рука Серафимы в его руке.

Глава 7. Баллада о сломанной кукле

Тоннель был похож на глотку спящего чудовища – мокрый, склизкий, пахнущий ржавчиной и страхом. Они бежали, не разбирая дороги, под ногами хрустели кости и битое стекло. Вельзевул пыхтел сзади, его «спортивная форма» давала о себе знать.

– Эй, а куда мы, собственно, бежим? – выдохнул он, спотыкаясь о шпалу. – От того, что не знаешь, куда бежишь, можно прибежать куда не надо!

– Бежим от огня и сумасшедшего ученого! – бросила через плечо Серафима. – Пока хватит и этого!

Наконец, впереди забрезжил свет – не ясный дневной, а тусклое, желтоватое оосвещение подземного перехода. Они выскочили в знакомый до тошноты мир: обшарпанные стены, заляпанные граффити, запах мочи и жареных каштанов от уличного ларька где-то наверху. Они были на станции «Речной вокзал», самой унылой и продуваемой ветрами точке города.

Ганс прислонился к холодной кафельной плитке, пытаясь перевести дух. В ушах ещё стоял оглушительный рев пламени и тот последний, нечеловеческий крик Пожирателя.

– Он выжил, – сказал Ганс, не глядя ни на кого. – Такие не умирают просто так.

– Возможно, – Серафима высвободила свою руку из его пальцев. Её взгляд был сосредоточен и остëр. – Но он потерял главное. И рукопись, и свой шедевр. Теперь он опасен по-другому – как раненый зверь. Но это проблема второго плана.

– А какая первого? – хрипло спросил Ганс.

– Аник, – просто ответила она. – Кукла с украденной душой и книгой, в которой, не сомневаюсь, заключены куда более страшные секреты, чем искусство сборки гомункулов. Мы не можем позволить ему ими воспользоваться.

Вельзевул, отдышавшись, полез в карман за сигаретой.

– А может, ну его? Мальчик сам по себе, доктор сам по себе. Пусть друг друга едят. А мы с вами пойдем в кабак, я тебя угощу, Ганс, ты герой! Почти как я!

Серафима посмотрела на него так, что чёрт невольно попятился и уронил зажигалку.

– Эта «кукла» только что получила доступ к знаниям, которые могут перевернуть баланс между всеми мирами. Она не будет их «есть». Она будет их читать. И применять. И мы не знаем, что вырастет из семени боли, ненависти и абсолютной власти.

Ганс закрыл глаза. Внутри всё ещё гудела та самая боль, которую он использовал как приманку. Но теперь к ней добавилось что-то новое – тяжелое, как свинец. Ответственность. Это они, он и Серафима, разбудили этого монстра. Они должны были его остановить.

– Как его найти? – тихо спросил он. – Он теперь будет прятаться лучше, чем Пожиратель.

– Он будет искать место, где можно читать, – сказала Серафима. – Но не библиотеку. Ему нужна тишина. И одиночество. И связь с тем, что он есть. С болью.

Ганс вдруг выпрямился. В его памяти всплыл образ – не его, а чужой, будто подсказанный извне. Высокий заброшенный собор на окраине города, который стоял на костях древнего кладбища. Место, где боль была впитана в самые камни.

– Я знаю, – сказал он. – Я… чувствую.

Серафима снова посмотрела на него с тем странным одобрением.

– Связь донора и реципиента. Он взял часть твоей боли, Ганс. И теперь ты можешь идти по следу. Как гончая.

– Ой, как романтично, – фыркнул Вельзевул, наконец-то закурив. – Гончая и его прекрасная охотница. А я? Я что, такси ждать буду?

– Ты, – Серафима повернулась к нему, – пойдешь наверх. Найди Кая. Скажи ему, чтобы приготовил самое крепкое зелье, какое у него есть. Не для приманки. Для боя. Потому что следующая встреча будет последней. Для кого-то из нас.

Вельзевул мрачно кивнул, поняв, что отнекиваться бесполезно, и побрёл к выходу на улицу, коварно оставляя за собой шлейф дешёвого табачного дыма.

Ганс и Серафима остались одни в подземном переходе. Мимо них проходили ночные пассажиры – пьяницы, бродяги, парочки в поисках уединения. Никто не смотрел на них. Они были просто частью пейзажа.

– Ты готов? – спросила Серафима, глядя на него своими пронзительными глазами. – Он уже не тот несчастный мальчик. Он – бомба с часовым механизмом.

Ганс посмотрел на свои руки. Они снова не дрожали.

– Я был мертв долгие годы. Все, что происходит сейчас – уже бонус. Да, я готов.

Он почувствовал тонкую, как паутина, нить, тянущуюся куда-то вглубь города. Нить, сотканную из его собственной тоски. Аник ждал. И они шли к нему.

Тень над городом сгущалась, и на этот раз источником её был не древний злодей, а юноша с лицом куклы и сердцем, в котором билась чужая, невыносимая боль. Игра приближалась к развязке.

Глава 8. Собор из тишины и костей

Нить боли вела их на восток, к промышленной окраине, где угасали последние огни цивилизации и начиналось царство забвения. Воздух здесь был густым, пропитанным кислотной пылью и запахом медленного распада.

И вот он, собор. Не готический исполин, а нечто более приземистое и зловещее – бывший заводской цех, чьи стены из красного кирпича почернели от времени и копоти. Окна были зияющими провалами, а вместо шпиля торчал ржавый каркас трубы, упирающийся в низкое, свинцовое небо. Местные называли это место «Костёлом», и не из-за святости, а потому что он стоял на старом чумном кладбище. Земля здесь была мягкой, податливой и знала вкус смерти.

– Он здесь, – тихо сказал Ганс, останавливаясь у массивных, сорванных с петель ворот. Та самая нить, что тянулась в его сознании, обрывалась где-то внутри. – Читает.

Серафима кивнула, её лицо было напряжено. Она чувствовала не только боль, но и мощный, нарастающий поток магии, исходящий из здания. Древние знания из рукописи начинали оживать в руках нового владельца.

– Он не просто прячется. Он… эволюционирует, – прошептала она. – Будь готов ко всему.

Они вошли внутрь. Пространство цеха было огромным и пустым. Гигантские станки, похожие на скелеты доисторических чудовищ, застыли в немом крике. В центре, под самым куполом, где когда-то висел кран, падал с огромной высоты тонкий луч лунного света, пробивавшийся сквозь дыру в крыше. В этом луче, сидя на груде старых промышленных барабанов, как на троне, был Аник.

Он не выглядел испуганным или растерянным. Он выглядел… сосредоточенным. Открытая рукопись лежала у него на коленях, а его пальцы медленно водили по древним символам, будто считывая информацию на тактильном уровне. Его стеклянные глаза были закрыты.