Перерождение. Новый шанс

– Довольно, – сказал он своим низким, хрипловатым голосом, который всегда звучал так, будто он только что выпил гравия. Он опустил свою тренировочную секиру. – Положи меч.

Я с облегчением воткнул своё оружие в мягкую землю. Рука дрожала от усталости.

Огрис подошёл ближе, его единственный глаз изучающе скользнул по моей стойке, по тому, как я дышу.

– Айдан, – начал он, и в его голосе прозвучала непривычная… не мягкость. Признание. – Ты постиг большую часть азов. Не все. Но большую. У тебя крепкий фундамент. Ты слушаешь. Ты не падаешь духом после сотого подзатыльника.

Уголок его рта подернулся – самое близкое к улыбке, что я у него видел.

– Теперь твоё дело – гвоздить это железо каждый день, пока мышцы не забудут, что значит не болеть. Набираться опыта. Не на тренировочной площадке, – он махнул рукой, словно отмахиваясь от всего нашего года занятий, – а там. В мире. И тогда… тогда тебе останется только одно.

Он сделал паузу, давая словам упасть в тишину, нарушаемую лишь птичьим щебетом.

– Выбрать школу. Или создать собственную.

Я молчал, переваривая. «Школа». Это звучало так… окончательно. Как клеймо. Я всё ещё видел себя просто человеком, который учится драться, чтобы выжить. Не основателем традиций.

– А… а ваша школа, мастер Огрис? – спросил я наконец.

Единственный глаз учителя сузился.

– Моя школа – это шрам на лице и понимание, что твой противник не будет играть по твоим правилам. Это не то, что передают в книгах. Это то, что остаётся у тебя в костях после того, как всё кончилось. – Он хмыкнул. – Учись у всех. У дворянских инструкторов, у наёмников, у пьяных задир в тавернах. Пропусти через себя. И тогда поймёшь, что твоё.

Он внезапно протянул руку – не для похлопывания по плечу, а для рукопожатия. Твёрдого, как стальная скоба.

– Удачи, мальчик. И не расслабляйся. Мир не любит, когда его дети расслабляются.

Потом он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его широкая спина в потёртом дублёном кожухе быстро растворилась в весенней листве на краю усадьбы.

Я остался один. Солнце по-прежнему грело, птицы по-прежнему пели. Но в воздухе что-то изменилось. Кончилось что-то простое и понятное – ежедневный труд под чьим-то взглядом. Начиналось что-то новое. Сложное. Собственное.

Я вытащил меч из земли и снова принял стойку. Мышцы ныли в протесте.

«Каждый день», – напомнил я себе и начал отрабатывать удар. Ещё один. И ещё.

На улице была весна. А у меня теперь была только эта площадка, этот меч и тихий, наливающийся силой вызов, брошенный уходящим учителем.

После тренировки я отправился в ванную. Прохладная вода из кувшина смыла пот и пыль, а вместе с ними – и остатки дневной усталости. Когда я разделся, то невольно задержался перед большим зеркалом в резной раме.

Отражение было безжалостным в своей ясности. Хоть мне и скоро десять – формально я всё ещё ребёнок – мой рост и телосложение говорили совсем о другом. Плечи раздались вширь, очерчивая уже не детский, а мужской силуэт. Я легко мог смотреть поверх головы большинства сверстников. Особенно, – с удивлением подумал я, – на фоне Людвига.

Мы виделисьнесколько месяцев назад, и тогда мы были практически одного роста, плечом к плечу. Судя по зеркалу, теперь он, должно быть, доставал бы мне до подбородка, не больше. Моё тело словно решило наверстать упущенное за годы взрослого сознания в младенческом теле, и теперь рвалось вперёд с удвоенной скоростью.

Я сжал кулак, наблюдая, как играют мышцы предплечья. Не детская пухлость, а упругая, жилистая сила. Год ежедневного железа и воли с Огрисом сделали своё дело. Это был не просто «крепкий фундамент», как сказал учитель. Это был уже возводящийся каркас.

Не было в этом ни тревоги, ни сомнений. Был лишь холодный, оценивающий взгляд и принятие факта. Мир, в который я попал, явно работал по своим биологическим законам. Дети росли быстрее, созревали раньше – возможно, сказывалось влияние той самой маны. А у меня к этому прибавилась дисциплина и целеустремлённость взрослого человека. Результат был налицо – в прямом смысле слова.

Я убрал кувшин и вытерся грубым полотенцем. «В академии это может стать преимуществом, – размышлял я, натягивая чистую рубаху. – Физическая сила решает многие вопросы. Особенно в мире, где фехтование – не спорт, а вопрос жизни и смерти».

В зеркале на меня смотрел не мальчик, а юноша, в чьих глазах светился недетский расчёт. Я кивнул своему отражению. Страха не было. Было лишь предвкушение и твёрдая уверенность: каким бы ни был путь впереди, к нему я был готов – и телом, и духом.

После ванной я отправился на обед. В столовой пахло жареным мясом и свежим хлебом, а солнечный свет падал на полированный дубовый стол, где уже сидели отец и мать. Отец читал какую-то бумажку, его лицо было привычно сосредоточенным.

Я сел на своё место, дождался, когда слуга наполнит тарелку, и, отпив глоток воды, решился нарушить тишину.

– Отец. Сегодня закончились мои занятия с Огрисом.

Отец медленно опустил пергамент, отложил его в сторону. Его взгляд, тёмный и тяжёлый, остановился на мне. Он не спросил «и что?». Он просто ждал, зная, что за этим последует вопрос.

– Он сказал, что у меня крепкий фундамент. И что теперь мне нужно выбирать школу или создавать свою.

Я сделал паузу, чувствуя, как под этим взглядом спина сама собой выпрямляется. – Я хотел бы… начать изучать нашу школу. Твою школу.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим позвякиванием ножа матери. Отец откинулся на спинку стула, его пальцы постучали по дубу. Казалось, он не просто размышлял над моими словами, а взвешивал их на незримых весах – весах ответственности, чести и готовности.

– Огрис говорил правду, – наконец произнёс он. Его голос был ровным, лишённым той хрипотцы, что была у моего прошлого учителя, но от этого не менее весомым. – Фундамент у тебя есть. И дисциплина. Я видел твои тренировки.

Он помолчал ещё мгновение, его взгляд скользнул по моим плечам, оценивающе, как полководец осматривает новое оружие.

– Да. Мы можем начать тренировки завтра на рассвете.

В его глазах мелькнула искра чего-то, что я раньше в них не видел. Не одобрения. Скорее… вызова. Или предвкушения.

– Академия не прощает слабость. Особенно таким, как мы. Баронам. Нас там будут проверять на прочность первыми. Опаздывать, уставать, «не мочь» – там такого нет. Там есть «сделал» и «не смог». Второе равносильно позору. Для тебя. Для нашего имени. Для меня.

Он взял бокал, но не отпил, а снова уставился на меня поверх него.

– Завтра на рассвете, Айдан. Будь готов. Я не буду делать скидку на то, что ты мой сын.

Он отпил вина, поставил бокал – этот звук прозвучал как точка в разговоре. Обсуждение было закончено.

– Спасибо, отец, – кивнул я, чувствуя, как в груди загорается знакомый, острый огонь – смесь волнения и решимости.

Мать тихо вздохнула, положив свою руку поверх моей на столе всего на секунду. Её взгляд говорил: «Будь осторожен» и «Я тобой горжусь» одновременно.

Обед продолжился. Но для меня он уже закончился. Мысли были уже там, в холодном манеже на рассвете, где наконец-то, после года основ, начнётся настоящая работа. Где я буду учиться не просто драться, а быть Фортисом.

На следующее утро, едва проглотив последний кусок хлеба, я вышел на тренировочную площадку. Воздух был ещё холодным и прозрачным, роса серебрилась на траве. Отец уже ждал.

Он стоял посреди площадки не в привычном камзоле, а в простой, поношенной дублёной куртке, без каких-либо знаков отличия. В его руках было два тренировочных длинных меча. Он не выглядел как барон. Он выглядел как оружие.

– По местам, – сказал он просто, без предисловий, и бросил один меч мне. Я поймал его, ощутив знакомую, но теперь кажущуюся более значимой тяжесть в ладони.

Отец не стал сразу показывать стойки или удары. Он начал с теории, и его голос звучал не как на уроке, а как на поле перед битвой – тихо, чётко, без права на недопонимание.

– Наша семейная школа, Айдан, родилась не в залах для фехтования. Она выкована на границе, оплачена кровью. Ты должен понимать почему она такая. Посмотри на карту мира в своей голове.

Он сделал паузу, дав мне собраться с мыслями.

– Империя Авалон – земля стали и мышечной силы. Маги у нас есть. Но их мало. Они – штучный товар, элита. Основная мощь нашей армии – это люди с клинками в руках. А теперь посмотри на восток. Империя Аммар.

Он произнёс это имя так, будто выплюнул грязь.

– Там всё наоборот. Их сила – в чарах. Их пехота слаба, их кавалерия ничтожна. Но их боевые маги могут стирать с поля боя целые отряды, не подпуская их на пушечный выстрел. Сжечь. Заморозить. Разорвать силой мысли. Сражаться с ними в честном поединке – самоубийство. Их «честный бой» – это когда они стоят вдалеке и поливают тебя огнём, пока ты не обратишься в пепел.

Отец взял свой тренировочный меч и принял низкую, собранную стойку, которую я раньше у него не видел. Всё в ней было направлено вперёд.

– Поэтому наша школа – это школа убийц магов. Не дуэлянтов. Не защитников. Убийц. Всё в ней подчинено одной цели: сократить расстояние. Выжить. Добраться. И убить. Один удар – одна смерть. У тебя не будет второго шанса.

Он сделал резкий, взрывной выпад, который даже с деревянным мечом пронзил воздух со свистом. Это не был красивый фехтовальный выпад. Это был удар-молния, короткий, прямой, смертельный.

– Всё построено на трёх китах: скорость сближения, уворот от того, что можно увернуться, и принятие того, от чего не увернёшься, на доспех или ауру. И один, редко два, но сокрушительных удара. Не для ранения. Для убийства. Потому-что, если ты не убил мага с первого раза, ты уже мёртв. Он сделает расстояние снова и на этот раз не промахнётся.

Он опустил меч и снова уставился на меня своим пронизывающим взглядом.

– Этому я тебя и буду учить. Не фехтованию. Охоте. Ты готов стать охотником, Айдан?

В его глазах не было ожидания детского «да». Был спрос. С него, с меня, с нашего рода. Солнце поднялось выше, растопив иней, но на площадке от этих слов стало холодно.

Я крепче сжал рукоять меча. В горле пересохло, но голос не дрогнул.

– Готов, отец.

В этом слове была не просто готовность учиться. Это была клятва. Первая в моей новой жизни, данная не на словах, а намерением всего существа.

– Тогда начнём, – сказал отец, и в его голосе впервые зазвучало нечто, отдалённо напоминающее одобрение. – Забудь всё, чему тебя учил Огрис о честном бое. Здесь и сейчас мы учимся выживать.

Остались сущие пустяки – всего четыре месяца, чтобы научиться убивать магов. Мы начали.

Мой отец не был терпеливым учителем в привычном смысле. Он был больше похож на стихию, которую нужно было пережить. Первые дни я не брал в руки меч. Мы работали над ногами.

– Маг бьёт не в тебя, – хрипел он, заставляя меня метаться по площадке под градом мелких камешков, которые он швырял с убийственной точностью. – Он бьёт в точку, где ты должен быть. Твои ноги – твоё спасение. Не думай. Чувствуй. Двигайся до того, как его пальцы сомкнутся для жеста.

Камешек в лоб был наказанием за медлительность. Синяки стали моими ежедневными спутниками.

Потом пришло время «рывка». Это был не просто бег. Это было сгруппированное, взрывное движение всего тела из низкой стойки, когда каждая мышца превращалась в пружину, выстреливающую тебя вперёд на 5-7 метров за долю секунды. Я падал, сбивал дыхание, разбивал колени о землю. Отец стоял неподвижно.

– Слишком шумно, – говорил он. – Ты не скала, падающая с горы. Ты стрела. Однажды ты должен будешь рвануть из-за укрытия, из тени, из толпы. Если он услышит – ты мёртв.

Через месяц синяки сменились сбитыми в кровь кулаками и мозолями. Мы перешли к удару. Не к фехтовальным комбинациям – к одному-единственному выпаду.

– Забудь о финтах, – отец парировал мои попытки обмануть его тупым клинком одним движением запястья. – У тебя не будет на них времени. Твоя задача – пробить его защиту и убить. Горло, подмышка, основание черепа, удар снизу вверх в диафрагму. Никакого геройства. Никакой чести. Только эффективность.

Он показывал точки с ледяной методичностью, словно анатом, объясняющий, как разобрать механизм. Его собственный меч, настоящий, иногда мелькал в воздухе, демонстрируя угол, траекторию, скорость. Это был не блеск стали – это был свист смерти.

И наконец, тактика. Она укладывалась в несколько незыблемых правил, которые он вбивал в меня не словами, а через жестокие симуляции, где он играл роль мага.

Правило первое: Один маг – задача. Два мага – проблема. Три мага – смерть. Никогда не ввязывайся в бой с группой. Твоё преимущество – внезапность и скорость. Если её нет – беги. Позор лучше могилы.

Правило второе: Используй всё. Толпу, укрытия, погоду, его собственную спесь. Маг, уверенный в своей недосягаемости, – мёртвый маг.

Правило третье: Первый удар – последний. Если ты атаковал и не убил, не пытайся довершить. Отскакивай и исчезай. Выживание – единственная победа в первом раунде.

К концу третьего месяца я был покрыт ссадинами, мышцы горели огнём, но я уже не думал на площадке. Тело двигалось само, обработанное его волей, как сталь под молотом кузнеца. Я не дрался с отцом. Я пытался пережить его. Уворачивался от его имитации огненных шаров, которые бью по площади и ледяных шипов, которые отличаются своей скоростью, косо рвался вперед, но уже пугающе быстрым рывком и наносил тот самый единственный удар в манекен.

В его взгляде, когда я однажды всадил деревянный клинок точно в нарисованную углем подмышку на чучеле, мелькнуло нечто. Не улыбка. Сухое, деловое удовлетворение мастера, видящего, что материал наконец-то держит закалку.

– Ладно, – сказал он однажды на закате, остановив моё измождённое тело. – Фундамент заложен. Теперь ты знаешь, чему учиться в академии. Там будут другие учителя, другие стили. Смотри, впитывай, анализируй. Но помни свою суть. Ты не дуэлянт. Ты – убийца с мечом. Твой меч должен убить с одного удара.

До академии оставался месяц. И я чувствовал, что к академии я готов. Моё тело помнило каждый рывок, каждый уворот, каждый смертельный угол атаки. Разум был отточен тактикой выживания.

И тогда мать за ужином, положив руку на мою, сказала с лёгкой, печальной улыбкой:

– Не забудь, завтра тебе нужен парадный костюм. Десять лет – важная дата.

Я замер с ложкой в воздухе. Десять лет. Цифра прозвучала как отдалённый звонок, доносящийся из другой жизни. Весь этот месяц я думал только об академии как о финишной черте. А оказалось, что перед ней стоит ещё один рубеж – мой собственный день рождения.

Десять лет. Формальный порог, за которым в этом мире кончается детство и начинается путь воина, учёного, аристократа. Всё, что было до этого – игра, подготовка, ожидание. Всё, что будет после – реальность.

Взглянув на отца, я поймал его тяжёлый, оценивающий взгляд. Он не сказал ни слова, но в его молчании читалось то же самое: «Готов или нет, но время пришло». Моя подготовка, моё ускоренное взросление – всё это было для того, чтобы встретить этот рубеж не ребёнком, а тем, кто способен нести его последствия.

После ужина я подошёл к окну своей комнаты. Внизу, в саду, цвели те самые цветы, запах которых я помнил с первого дня тренировок с Огрисом. Казалось, это было вчера. И кажется, это была целая эпоха назад.

Я погасил свечу. Завтра – день рождения. А послезавтра – последний, самый интенсивный месяц тренировок. А потом… А потом начнётся настоящая жизнь.

Глава 5

Проснувшись, я понял, что день будет тяжелым. Хотя сегодня тренировки не будет – только разминка. Он обещал быть тяжелым по совершенно другой причине: его нужно было просто пережить.

Я умылся ледяной водой из кувшина, стараясь смыть остатки сна. Оделся в простую, удобную одежду для занятий. Позавтракал в тишине – кашей с медом и сладким чаем, глядя, как первые лучи солнца медленно ползут по дубовому столу. Все было, как всегда, до тошноты предсказуемо.

После завтрака отправился в тренировочный зал. Моя «разминка» в этом мире уже мало чем отличалась от полноценной тренировки прошлой жизни: растяжка, базовые стойки, упражнения с деревянным мечом на координацию. Тело послушно выполняло привычные движения, а мысли улетали далеко вперед, к вечеру.

Вечеру, когда начнется настоящий день рождения. Не этот тихий, будничный, а тот, что будет наполнен светом факелов, музыкой и гостями. В прошлой жизни я не особо любил дни рождения, но здесь… здесь в этом был смысл. Ритуал. Признание. Шанс наконец-то выйти за пределы детской и учебных комнат и почувствовать себя частью чего-то большего.

Я отбил серию ударов по соломенному чучелу. Раз-два. Раз-два. Время, казалось, замедлилось нарочно, чтобы меня помучить. После разминки были уроки: история дома Фортис (которую я уже знал наизусть) и основы имперского права (скучнее не придумаешь). Я отвечал учителям машинально, одним ухом слушая, как за окном шумит двор – готовят площадку, расставляют столы, привозят бочки с сидром.

День растягивался, как жвачка. Обед прошел так же тихо, как и завтрак. Даже попытка почитать в библиотеке не задалась – буквы расплывались перед глазами, мысли снова и снова возвращались к вечеру. Кому из гостей я буду рад? С кем попробую поговорить? Позволит ли отец мне пробыть на празднике дольше обычного?

Наконец, послеполуденные часы истекли. Солнце начало клониться к западу, окрашивая стены особняка в теплый золотистый цвет. В воздухе запахло жареным мясом, пряностями и… ожиданием.

Я стоял у окна своей комнаты, положив лоб на прохладное стекло, и просто ждал. Ждал, когда зажгут первые огни, когда заиграет музыка, когда этот невыносимо длинный, томительно тяжелый день подготовки наконец-то сменится яркой, шумной, живой ночью праздника.

Наконец настал вечер. Одна за другой к особняку подкатывали кареты, а я, переодевшись в свой праздничный костюм, вышел в главный зал.

Его было почти не узнать. Огромное помещение, обычно такое строгое и пустынное, теперь горело светом сотен свечей в массивных канделябрах. Воздух гудел от множества голосов, смеха и звонких бокалов. Мои ноздри щекотал целый вихрь ароматов: сочного жареного мяса, пряных трав, свежего хлеба и сладких фруктов. Длинные дубовые столы буквально прогибались под тяжестью блюд – запеченные целиком окорока, переливающиеся радугой желе, пирамиды из фруктов, золотистые пироги и целые батареи графинов с винами и соками.

Я остановился в дверях, на мгновение ослепленный этим великолепием. Это все – ради меня? Мелькнула мысль, странная и немного давящая. В прошлой жизни на день рождения собирались человек пять, максимум. А здесь… здесь уже было несколько десятков гостей, и все прибывали. Знакомые лица соседних землевладельцев, их жены в шелестящих платьях, военные в парадных мундирах с орденами. Все они приехали сюда. Формально – чтобы почтить дом Фортис. Но в этот вечер формальным именинником был я.

«Не потеряй лицо, Айдан», – прошептал я себе сам и, расправив плечи, сделал первый шаг навстречу своему празднику, шуму и свету.

Отец начал речь. Его голос, низкий и ровный, легко перекрыл гул голосов, заставив зал постепенно замолкнуть.

– Друзья, соратники, гости. Я рад, что в этот вечер вы почтили наш дом своим присутствием, – начал он, и в его словах звучала привычная, сдержанная теплота. – Но сегодняшний праздник знаменует не просто очередную дату в календаре.

Он сделал небольшую паузу, и его рука на моем плече слегка сжалась.

– Сегодня моему сыну, Айдану Фортису, исполняется десять лет. Десять лет, которые пролетели как один миг. И этот рубеж означает не только то, что он стал выше ростом и сильнее в плечах.

Отец обвел взглядом зал, встречаясь глазами с самыми важными гостями.

– Это означает, что для него закрывается дверь детства. И открывается другая – дверь в мир долга, знаний и настоящей ответственности. В соответствии с древним законом и традицией нашей империи, через месяц мой сын отправится в столичную академию, чтобы закалить свой дух, отточить ум и научиться нести груз своего имени.

В зале пронесся одобрительный, уважительный гул. Для этих людей мой отъезд не было новостью. Но объявление отца придавало событию официальный, почти сакральный статус. Я чувствовал, как десятки взглядов прилипают ко мне – оценивающие, любопытные, порою завистливые. «Вот он, наследник. Посмотрим, что выйдет».

– Я верю, – продолжал отец, и его голос приобрел твердые, стальные нотки, – что он вернется под эту крышу не просто повзрослевшим. А человеком, достойным быть опорой для своих людей, верным вассалом для сюзерена и честью для дома Фортис. Так было. Так есть. И так будет.

Он снова замолчал, дав своим словам повиснуть в торжественном воздухе зала. А затем слегка подтолкнул меня вперед, на полшага, будто представляя залу не сына, а уже будущего выпускника академии.

– А теперь – прошу разделить с нами не только трапезу, но и эту гордость. За будущее! За Империю! И за моего сына!

Зал взорвался гулом одобрения, и десятки бокалов взметнулись вверх, поймав отблески свечей. А я стоял, ощущая на себе этот шквал внимания, и понимал, что праздник только что закончился. Начинался отсчет тридцати дней до начала совсем другой жизни.

Айдан стоял, застыв в улыбке, которую он заставил себя изобразить на лице. Внутри же все обрушилось в ледяную, бездонную тишину.

Месяц.

Словно тяжелый молот ударил по наковальне его сознания. Весь день он ждал праздника – огней, музыки, пиршества. А получил… отсрочку. Не короткую, нет. Целых тридцать дней. Но точный, неизменный срок, когда оторвут от дома и бросят в чужие стены.

Взгляды гостей, которые секунду назад казались просто праздным любопытством, теперь ощущались как прицельные, изучающие. Каждый смех, каждый звон бокала отдавался в его ушах фальшью. Этот великолепный зал, эти горы еды – все это оказалось не просто праздником, а началом обратного отсчета. Ритуальным пиром в честь будущей жертвы, которую еще месяц будут откармливать дома, прежде чем отправить на заклание традиции.

Месяц. Это много или мало? – пронеслось в голове. Достаточно, чтобы сто раз передумать. Достаточно, чтобы каждый день прощаться с привычной жизнью, чувствуя, как песок утекает сквозь пальцы. Он машинально кивал в ответ на одобрительные взгляды, сжимая ладони в кулаки так, что ногти впились в кожу.

Где-то в этом зале были Лаура и Людвиг. Они тоже это слышали. Они тоже уезжают через месяц? Мысль пронзила острой, странной надеждой – вдруг они станут его якорем в том новом, чужом мире?

Но главное – гулкое, недетское осознание. Каникулы кончились. По-настоящему. Теперь каждый завтрак, каждая тренировка, каждый закат в родном саду – последний в таком качестве. «Последний» будет его постоянным спутником следующие тридцать дней.

Отец слегка подтолкнул его вперед, и Айдан сделал шаг, ощущая, как ноги стали ватными. Он поднял свой бокал с соком и присоединился к тосту. Сладковатый напиток прилип к пересохшему горлу.

Месяц, – эхом отозвалось внутри. Триста шестьдесят часов. Затем дорога. Затем – новая жизнь, в которой он будет не бароном Айданом Фортисом, а просто новобранцем, очередным дворянским отпрыском на скамье академии.

Праздник вокруг продолжался, набирая обороты. Но для Айдана он уже перестал быть праздником. Теперь это был просто стартовый выстрел. Выстрел, после которого начался его личный, тихий обратный отсчет.

После тоста, когда гул в зале снова пошел нарастать, я тихо отступил в сторону, освободившись от отцовской руки. Нужно было перевести дух.

Не успел я сделать и трех шагов к столу с напитками, как из толпы выделилась знакомая фигура.

– Ну что, будущий академик, – раздался рядом голос, в котором слышалась легкая, приятельская усмешка. Это был Людвиг. Он стоял, прислонившись плечом к колонне, и держал в руке почти полный бокал какого-то светлого сока. – Поздравляю, получается. Или соболезную? Еще не решил.

Я не мог сдержать слабую ухмылку. Его прямолинейность была бальзамом на душу после всей этой церемониальной мишуры.

– Спасибо. Или нет, – вздохнул я, подходя ближе. – Ты тоже? Месяц?

Он кивнул, отхлебнув из бокала.

– Месяц. Мой отец сообщил неделю назад.

– Тяжело – пробормотал я, глядя, как по залу кружат пары. Где-то там были Лаура и Аделина. И Вивьен. Все они теперь были не просто знакомыми, а будущими соседями по этой новой, пугающей реальности под названием «академия». – Страшно?

Людвиг пожал плечами, но в его обычно уверенных глазах мелькнула тень той же неуверенности, что грызла меня.

– Страшно – не то слово. Неизвестно. Непонятно, чего ждать. Отец говорит, что первые полгода – самое пекло. Потом втянешься.

– Втянемся, – без особой веры повторил я. Помолчали. Шум праздника обтекал нас, как река вокруг двух камней. – А… Лаура? Аделина?