Перерождение. Новый шанс

– Ты хорошо танцуешь, – сказал я, чтобы заполнить тишину, что висела между нами. – Училась?

Она кивнула, не отрывая взгляда от наших ног. Её ладонь в моей руке была прохладной и совсем не потела.

– Молодец. Расслабься только. И подними голову.

Аделина на мгновение подняла на меня глаза – большие, голубые и совершенно непроницаемые. Потом снова уставилась вниз. Но её хватка на моём плече стала чуть менее деревянной.

Мы кружились медленнее, чем с Лаурой. Музыка казалась приглушённой. И взгляды на нас были другие – не умилённые, а недоумевающие: «Сын барона танцует с дочерью герцога, да ещё и с Эймос?» Наверное, так они думали. Если бы только они знали, что наша главная проблема – это не наступить друг другу на ноги.

Когда музыка стала затихать к концу, Аделина вдруг снова подняла взгляд. В её глазах мелькнуло что‑то вроде вопросительной решимости. Она ослабила хватку, сделала шаг назад и… сделала глубокий реверанс, достойный королевской сцены.

Я ответил таким же формальным, безупречным поклоном. Когда выпрямился, она уже повернулась и пошла прочь, не оглядываясь, растворяясь в толпе гостей, как призрак в роскошном платье.

Я остался стоять один в центре опустевшей танцевальной площадки. На ладони всё ещё чувствовалась прохлада её пальцев.

«Две абсолютно разные вселенные», – подумал я, глядя ей вслед.

Со вздохом я сунул бумажку в карман и направился к столу с напитками. Двух танцев хватило, чтобы понять: в горле у меня пересохло.

Пока я теребил в руке стакан, ко мне подошёл Людвиг.

– Хэй, Айдан! А неплохо получилось – станцевал с будущей герцогиней, хех.

– Да иди ты, – буркнул я. – И так без тебя понятно, что мы разного полёта птицы.

– Ты же не думаешь, что это последний танец на сегодня?

– Стоп, я уже натанцевался на сегодня, да и устал прилично…

Не успел я договорить, как ко мне подошла мать. Рядом с ней шла женщина, чьё лицо показалось мне знакомым – я видел её среди гостей. А чуть позади, прячась в складках платья матери, стояла девочка, на вид – моя ровесница.

– Айдан, подойди, – мягко позвала меня мать, и в её голосе звучала непривычная теплота. – Это моя давняя, самая дорогая подруга. Мы вместе росли ещё до того, как я вышла замуж за твоего отца.

Женщина улыбнулась. В её улыбке была та же открытость, что и у моей матери, когда мы оставались вдвоём.

– Очень приятно наконец познакомиться, Айдан, – сказала она, и голос у неё оказался низким, певучим. – Меня зовут Джулия Лэнгфорд. А это…

Она обернулась и легонько подтолкнула вперёд девочку. Та сделала робкий шаг, и свет люстр упал на её волосы.

Я удивился. Её волосы были тёмно‑красного цвета. А когда она наконец решилась поднять на меня глаза, я увидел, что и они того же цвета – тёплые, огненные, как пламя у костра в ночи. В них читалась смесь детского любопытства и смертельной застенчивости.

– …Моя дочь, Вивьен, – закончила Джулия. – Вы с ней почти ровесники.

Девочка, Вивьен, молча присела в неуверенном реверансе, снова уткнувшись взглядом в пол. Казалось, она готова была провалиться сквозь пол от смущения.

– Вивьен – чудесное имя, – сказал я, стараясь говорить как можно мягче, чтобы не спугнуть эту застенчивую девочку.

– В общем… – начала говорить мама, но немного замялась, отводя взгляд, а потом продолжила: – Я хотела бы, чтобы ты потанцевал с Вивьен.

Я повернул голову туда, где раньше стоял Людвиг, но его уже и след простыл.

– Я согласен, если Вивьен, конечно, не против.

Джулия мягко коснулась плеча дочери.

– Вивь? Что скажешь? – прошептала она.

Девочка медленно подняла на меня свои огненные глаза, потом быстро кивнула, снова опустив взгляд. Казалось, даже её рыжие ресницы дрогнули от напряжения.

– Прекрасно! – воскликнула мать, и её лицо озарила облегчённая улыбка. Взгляд, который она бросила Джулии, был полон какого‑то старого, доброго секрета. – Тогда не будем терять времени. Музыка как раз начинает новый вальс.

Я сделал шаг вперёд и, соблюдая всю формальность, которую только мог собрать в своём уставшем теле, склонился в поклоне.

– Мадемуазель Лэнгфорд, разрешите пригласить вас на танец?

Вивьен осторожно протянула свою маленькую руку. Её пальцы были холодными и слегка дрожали. Когда я взял её за руку, чтобы повести к танцевальной площадке, она шла за мной, словно пленница, ведомая на эшафот, уткнувшись взглядом в мою спину.

«Третий танец за вечер, – подумал я, чувствуя, как наваливается усталость. – И этот обещает быть самым сложным».

Но противиться желанию матери я не мог. Да и девочку расстраивать не хочется. В общем, терпим.

Я повёл Вивьен в центр зала, чувствуя, как тяжесть в ногах нарастает с каждым шагом. Начав танец, я сразу понял: это будет не столько вальс, сколько тягомотина.

Она была лёгкой, как пушинка, и послушной, как тень. Вивьен не пыталась вести или следовать – она просто позволяла себя двигать, её тело было напряжённым и почти негнущимся. Мы кружились так медленно, что, казалось, отстаём от музыки на целый такт. Она смотрела куда‑то мне в плечо, её огненные волосы почти не колыхались от наших вялых поворотов.

Я не пытался заговорить. Не было сил заполнять эту тягучую тишину. Да и, судя по её скованности, любой звук мог заставить её вздрогнуть. Вместо этого я сосредоточился на простейших движениях, которые требовали минимум усилий: шаг, поворот, ещё шаг.

Единственное, что выдавало в ней живое существо – это лёгкая, почти неощутимая дрожь в её холодных пальцах. Но даже она казалась не волнением, а просто физической реакцией на чужое прикосновение.

Музыка, к моему глубочайшему облегчению, была короткой. Когда прозвучали последние аккорды, я остановился, чувствуя не благодарность за танец, а просто конец обязанности.

Вивьен мгновенно отпрянула, сделала быстрый и глубокий реверанс и, подняв глаза, произнесла:

– Спасибо огромное за танец, Айдан.

Она говорила настолько тихо, что я еле расслышал. После этого она быстро побежала к своей матери.

Я же просто кивнул в сторону Джулии и своей матери, которые обменивались какими‑то понимающими улыбками, и направился прочь. Не к напиткам, не к друзьям – а к ближайшей колонне, где можно было хоть на минуту прислониться и ни с кем не разговаривать.

Три танца. С меня хватит на сегодня. Я же умру так. Надеюсь, на этом всё.

После этого никаких событий не было. Я вернулся в свою комнату и заметил, что в углу лежит море подарков, но сейчас я это разгребать не хотел. Прыгнув на кровать и полежав пять минут, я заснул.

Глава 3

Наступило утро и наконец сегодня у меня начнется первое занятие по фехтованию. Да мне уже восемь лет. Как обычно умывшись я пришел в обеденный зал и начал завтракать.

– Сын, сегодня у тебя будет первое занятие по фехтованию, вести его будет один из лучших учителей в империи.

– Понял, спасибо за всё!

Быстро покончив с едой, я побежал на тренировочную площадку. Там меня уже ждал мой учитель.

На площадке стоял мускулистый мужчина с длинными рыжими волосами, собранными в небрежный хвост. От него так и веяло угрозой, но не той грубой, что исходит от пьяных головорезов, а холодной и выверенной – словно отточенный клинок, ещё не вынутый из ножен. Когда он повернулся, я заметил бледный шрам, пересекающий левую бровь.

– Ты Айдан? – крикнул он мне, и голос у него оказался низким, резким, будто скрип ржавых дверных петель.

Я лишь кивнул, внезапно почувствовав себя не наследником барона, а мышонком перед спящим львом.

– Я твой учитель, – продолжил он, не меняя тона. – Сегодня у нас будет ознакомительное занятие. Моё имя Огрис. Оставь свои "господин"и "сэр"за воротами площадки. Здесь ты – ученик. Или груда мяса, которая пытается им стать.

Он сделал шаг вперёд, и я невольно отступил. Его глаза, цвета старого железа, обмерили меня с ног до головы.

– Тебе повезло, что твой отец – герой войны, мальчик. Иначе я бы здесь не стоял. Моё время дорого. Твоя задача – не заставлять меня жалеть о каждом потраченном на тебя часе. Понятно?

Я сглотнул и снова кивнул, чувствуя, как по спине пробегает холодок. «Итак, добро пожаловать в настоящий мир фехтования», – промелькнуло у меня в голове. Похоже, учёба с учителями этикета закончилась. Началось что-то гораздо более серьёзное.

– Итак – начал он – Начнем с базовой физической подготовки. Проверим на что ты способен, беги вокруг площадки, пока не выдохнешься. Не останавливайся, даже если почувствуешь, что лёгкие горят. Я сам скажу, когда хватит.

Он даже не взглянул на меня, поправляя обмотки на запястьях. Повиновение подразумевалось само собой.

Я рванул с места, стараясь бежать быстро, чтобы произвести впечатление. Площадка была не такой уж большой – оббежать её по периметру можно было за минуту. Первые два круга дались легко, на третьем дыхание начало сбиваться, а на пятом в боку заныла знакомая колющая боль. Я сжал зубы и побежал дальше, глядя на спину Огриса, который стоял неподвижно, как изваяние.

«До скольки же он досчитает? – лихорадочно думал я, чувствуя, как ноги становятся ватными. – До десяти? До пятнадцати?»

На десятом круге в горле запершило, а мир поплыл перед глазами. На двенадцатом я уже не бежал, а ковылял, судорожно хватая ртом воздух. Огрис молчал.

– Я… больше… не могу… – выдохнул я на пятнадцатом круге, спотыкаясь и едва не падая.

Только тогда учитель медленно повернул голову. Его взгляд был пустым, без разочарования или одобрения.

– Остановись, – произнёс он. – Ты выдохся. Значит, на сегодня хватит.

Я рухнул на колени, давясь кашлем и пытаясь проглотить ком в горле. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.

Огрис подошёл и встал надо мной, заслонив солнце.

– Пятнадцать кругов в среднем темпе, – констатировал он. – Для семилетнего ребёнка, который до этого только книжки листал – неплохо. Но для будущего мечника – ничто. Запомни: твоё тело – твое главное оружие. Если оно ломается от такой ерунды, тебе конец. Отдышись. Через пять минут начнём отработку стоек.

Он повернулся и отошёл, оставив меня одного с мыслью, что «ознакомительное занятие» – это, кажется, самое мягкое, что ждёт меня в ближайшие годы.

Спустя пять минут я уже отрабатывал стойку вертикального удара.

– Сделай сто взмахов вертикального удара, я прослежу за твоей техникой, – сказал мне Огрис, и я молча послушался, заняв позицию. Деревянный учебный меч в руке внезапно показался неподъёмным.

Сначала задание показалось лёгким. При первых десяти взмахах я старался выводить идеальную линию, помня наставления из книг: плечо расслаблено, хват твёрдый, движение от локтя. На двадцатом мышцы предплечья лишь приятно напряглись. «И это всё?» – подумал я с зарождающейся самоуверенностью.

Но к тридцатому удару эта уверенность начала таять. К сороковому – деревянный клинок потяжелел вдвое. К пятидесятому я уже слышал собственное дыхание, а каждая следующая вертикальная линия получалась всё более кривой и короткой.

– Не горбаться! – раздался ровный голос Огриса. Он стоял в трёх шагах, скрестив руки, и его взгляд, казалось, чувствовал каждую дрожащую мышцу в моём теле. – Локоть выше. Ты не дровосек, ты ученик мечника. Представляй линию и режь по ней.

Я попытался выпрямиться, почувствовав жгучую боль в спине. Семьдесят. Рука стала чуждой, деревянной, она больше не резала воздух, а бессмысленно шлёпала им. Девяносто. В глазах поплыли тёмные пятна, а в ушах зазвенело. Я уже не думал о технике. Одна мысль: «Достать до сотни. Просто поднять этот чёртов обрубок ещё десять раз».

Сотый взмах я сделал, скорее, инерцией падения, чем сознательным движением. Меч с глухим стуком ударил о землю, а я, отпустив рукоять, просто стоял, согнувшись и трясясь от перенапряжения, с мокрыми от пота ладонями.

Огрис медленно подошёл. Не похлопал по плечу, не поругал. Он лишь посмотрел на мою дрожащую руку, потом на оставленную на песке кривую борозду от последнего удара.

– Пятьдесят семь, – произнёс он без эмоций.

– Ч-что? – я с трудом выдохнул.

– Пятьдесят семь взмахов были выполнены более-менее правильно. Остальные – нет. Значит, засчитать их нельзя. Отдыхай. Потом начнём снова. И так до тех пор, пока ты не сделаешь все сто правильно. Или пока не свалишься без сил. Второе, впрочем, наступит раньше.

Он повернулся и отошёл к бочке с водой. А я смотрел на свои красные, покрытые мозолями ладони и впервые ясно осознал, что между «знать, как это делается» и «сделать это» лежит пропасть. И мостом через неё служит не ум, а боль. Много боли.

Спустя час я наконец смог закончить вертикальные удары и Огрис сказал, что на сегодня хватит, поэтому я сразу отправился в ванную. После мытья день проходил как обычно.

На следующее утро я проснулся от того, что моё собственное тело мне изменило. Каждая мышца, о существовании которой я раньше не подозревал, заявила о себе пронзительной, одеревеневшей болью. Спуститься с кровати было подвигом. Взять ложку – испытанием. Но идти на тренировку было надо. Мысль о ледяном, разочарованном взгляде Огриса пугала больше, чем эта боль.

Я явился на площадку, двигаясь, как старик. Огрис уже ждал. Его взгляд скользнул по моему скованному виду, но ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Болят мышцы? – спросил он просто.

– Да, – пробормотал я.

– Хорошо. Значит, вчера ты работал. Боль – это слабость, покидающая тело. Запомни это. А теперь разомнись. Тот же бег. Медленно. Пока скованность не уйдёт.

Он не предложил облегчить нагрузку. Не спросил, могу ли я. Он дал приказ. И я, стиснув зубы, поплёкся на беговую дорожку, чувствуя, как с каждым шагом одеревеневшие мышцы ног протестуют и плачут. Первые круги были адом. Но к десятому, странным образом, боль начала отступать, уступая место жаркому, живому напряжению. Тело понемногу оживало.

Огрис наблюдал, стоя неподвижно.

– Не останавливайся, – сказал он, когда я замедлился. – И никогда не пропускай разминку. Холодные мышцы рвутся. А я не собираюсь нянчиться с калекой. Понял?

– Понял, – выдохнул я, заставляя ноги двигаться дальше.

Похоже, «хуже», о котором он предупреждал, начиналось прямо сейчас. И это была не просто физическая боль, а и моральная.

Только закончив бегать, едва переведя дух, как Огрис ко мне подошёл. В его руках был уже не один, а два деревянных тренировочных меча.

– Бег был разминкой. Теперь – работа, – произнёс он, и его голос звучал как приговор. – Сегодня снова будем отрабатывать вертикальные удары. На этот раз – двести.

Он швырнул один из мечей к моим ногам. Тот упал с глухим стуком, подняв маленькое облачко пыли.

– Но сначала – техника. Твоя вчерашняя была отвратительна. Ты махал, как ветка на ветру. Меч – это продолжение твоей воли. А воля у тебя, похоже, колышется.

Он взял свой меч и, не меняя выражения лица, выполнил один вертикальный удар. Это не было похоже на мои вчерашние потуги. Это был резкий, сокрушительный щелчок в воздухе, будто ткань реальности на мгновение разорвалась. Движение было экономным, смертоносным и идеально прямым от начала до конца.

– Видишь? Ничего лишнего. Никакой суеты. Весь твой вес, всё твоё намерение – в одном движении. Теперь ты. Один удар. Покажи мне.

Я поднял меч, чувствуя, как вчерашняя боль в плече и предплечье вспыхнула с новой силой. Я собрался с силами, вспомнил его движение и взмахнул.

– Нет, – тут же отрезал Огрис, даже не моргнув. – Ты тянешь его из плеча. Удар идёт от центра тяжести, от спины. Ещё раз.

Я попробовал снова.

– Нет. Ты заваливаешь корпус. Стойка, как у пьяного козла. Ещё.

Ещё удар.

– Слишком медленно. Меч должен быть молнией, а не улиткой. Ещё.

Ещё.

– Локоть! Я же сказал! Ещё!

Так прошёл, наверное, час. Мы не считали удары. Мы просто били один и тот же удар снова и снова, а ледяной голос Огриса выправлял каждую мельчайшую ошибку. К концу я ненавидел этот деревянный клинок, ненавидел свой собственный корчащийся от боли организм и почти начал ненавидеть этого невозмутимого рыжеволосого титана.

Но где-то на семидесятом «ещё» случилось странное. Боль не ушла, но отступила на второй план. Тело, доведённое до предела, вдруг нашло в себе какую-то новую, отчаянную точку опоры. И очередной удар – чёткий, резкий, безрассудный – наконец разрезал воздух с тем самым сухим, хлёстким звуком, который издал меч Огриса.

Он замолчал на секунду. Потом медленно кивнул.

– Так. Теперь, когда ты наконец-то сделал один удар правильно, можешь начинать считать до двухсот. Но помни – каждый, который будет хуже этого, не засчитывается. Начинай.

И он отошёл в тень, скрестив руки на груди. А я, с обжигающими ладонями и пульсирующими висками, поднял меч для первого засчитанного удара. «Один из двухсот», – подумал я без энтузиазма, но уже без паники. Ад, оказывается, можно принять как данность. И просто делать своё дело.

Так повторялся день за днем, пока однажды за завтраком отец не спросил меня, как проходят тренировки.

– Айдан, как тебе тренировки с Огрисом? Он один из лучших тренеров в Империи, если вовсе не лучший.

– Отлично. Сначала было больно, но со временем я привык и прогресс уже виден.

– Прогресс, говоришь? – переспросил он. – В чём именно?

Это был не праздный вопрос. Это был экзамен.

– Мои удары стали чище, – начал я, подбирая слова. – Раньше я просто махал мечом. Теперь я понимаю, откуда идёт сила. Как вес тела передаётся в клинок. И… – я на секунду запнулся, вспоминая вчерашнюю тренировку, – …сегодня утром я смог парировать атаку Огриса. Всего одну. И он не сказал «нет».

В уголке рта отца дрогнула едва заметная тень того, что можно было принять за улыбку. Очень слабую и очень быструю.

– Парирование атаки Огриса, даже учебной, на второй месяц тренировок – это больше, чем прогресс, Айдан. Это признак таланта. Или невероятного упрямства.

– Скорее второе, – честно признался я. – Я просто уже устал слышать, как он говорит «неправильно».

Отец наконец поставил бокал. Его лицо снова стало серьёзным, но в глазах оставался проблеск того странного одобрения.

– Упрямство – это не порок для мечника. Это топливо. Огрис не хвалит. Он этого не умеет. Его похвала – это молчание. Или то, что он не ломает тебе руку за ошибку. Если он продолжает с тобой заниматься, значит, ты ему небезразличен. А это дорогого стоит.

Он помолчал, глядя куда-то за моё плечо, будто вспоминая что-то.

– Когда-то он спас мне жизнь на поле боя, вынеся с того света, когда я уже был почти трупом. Он не берётся за безнадёжных. Ни на войне, ни в тренировочном зале. Так что продолжай в том же духе. И… – отец слегка кашлянул, отводя взгляд, – …если будут реальные проблемы, не молчи. Но не скуля. Конкретно. Понятно?

– Понятно, – кивнул я, и в груди расправилось тёплое, новое чувство. Это был не восторг, а скорее тихая гордость. Гордость, которой я мог разделиться с этим суровым, молчаливым человеком, сидящим напротив.

– Хорошо. Тогда иди. Не заставляй его ждать.

– Да – сказал я и пошел к Огрису на тренировочную площадку.

Прошел еще месяц и на одной из тренировок я спросил Огриса о среднем возрасте, когда мечники пробуждают ауру.

– Ауру? Тут все по-разному, кто-то, как только возьмет меч в руки, а кому -то приходиться всю жизнь об этом мечтать

Он повернулся ко мне, и его стальные глаза впились в меня.

– Ты спрашиваешь, как будто это цель. Это не цель. Это симптом.

– Симптом? – не понял я.

– Симптом того, что твоя воля, твоё намерение и твоё тело наконец-то начали говорить на одном языке. И этот язык настолько ярок, что его начинает видеть даже мир вокруг. Одни кричат с первого слова. Другие молчат вечно. А третьи… – он прищурился, – …третьи копят тишину в себе, пока она не взорвётся ураганом.

Он сделал шаг вперёд, и от его низкого голоса по коже побежали мурашки.

– Забудь про ауру. Пробуди сначала внимание. Каждый раз, когда меч встречает препятствие – будь то мишень, клинок противника или просто воздух – ты должен чувствовать это всем существом. Каждое волокно, каждый сухожилие, каждый удар сердца. Когда ты сможешь различить в ударе десятки оттенков – жёсткость, податливость, отскок, вибрацию, – тогда, возможно, твоё внутреннее «я» захочет показать себя и миру. А может, и нет. Великие мечники не становятся великими из-за ауры. Аура становится великой из-за них. Понял?

Я кивнул, хотя до конца, возможно, и не понял. Но я уловил суть: аура – это следствие, а не причина. Не приз, а отзвук. И гоняться за ней – всё равно что гоняться за собственным эхом.

– Хорошо, – буркнул Огрис, видя мой кивок. – Тогда хватит философии. Сегодня мы отрабатываем не вертикальные удары, а восприятие удара. Встань в стойку. Я буду наносить лёгкие атаки. Твоя задача – не парировать, а почувствовать. Где и как мой меч встречается с твоим. Каждый раз, когда отвлекаешься на мысли об «ауре» – получаешь по рукам. Начинаем.

И он, не дав мне опомниться, нанёс первый, лёгкий как прикосновение, удар. Всё моё существо тут же напряглось, ловя не силу, а сам факт соприкосновения, ту самую «встречу», о которой он говорил. Мысли об ауре испарились. Осталось только здесь и сейчас, сталь и внимание.

Спустя еще два месяца, я спросил Огриса о том, когда мы начнем учить определенную школу фехтования, ведь все, что мы сейчас делаем, это учим азы

– Огрис, – начал я, опуская клинок после серии ударов. – Когда мы начнём учить определённую школу фехтования? Я читал про «Школу Волка», «Морозный Вихрь», «Танец Молнии»… А мы всё учим азы. Удары, стойки, шаги. Когда будет что-то… настоящее?

Огрис, поправлявший обмотки на рукояти своего меча, замер. Он медленно поднял на меня взгляд, и в его стальных глазах вспыхнула не привычная холодная усмешка, а что-то более глубокое – смесь раздражения и… терпения учителя, которому снова приходится объяснять азбучные истины.

– Школу? – переспросил он, и его голос прозвучал тише обычного, заглушая шум дождя. – Ты думаешь, «настоящее» – это какая-то красивая вывеска? Модное название для набора приёмчиков?

Он отложил меч и сделал шаг ко мне. От него исходила не привычная угроза, а плотная, тяжёлая энергия концентрации.

– Школу, мальчик, выбираешь не ты. Её выбирает твой дух. Азы – это не просто подготовка. Это алфавит. Ты спрашиваешь: «Когда мы начнём писать поэмы?», когда ещё не можешь толком сложить два слова. «Школа Волка» учит агрессии и жестокости, но если в тебе нет волчьей безжалостности, ты будешь просто кривляться. «Танец Молнии» требует невероятной скорости, а твоё тело ещё только учится понимать, что такое ритм.

Он встал прямо передо мной, и его рыжие волосы, выбившиеся из хвоста, казалось, светились в полумраке.

– Есть три пути. Первый – взять семейную школу Фортисов. Это надёжно. Это традиция. Твоё тело уже несёт её отпечаток в костях и крови. Второй – выбрать одну из известных школ, если найдёшь учителя, и если она отзовётся в твоей душе как эхо в пещере. А третий…

Он замолчал, и в его глазах мелькнула искра чего-то дикого.

– Третий – выковать свою. Из этих самых азов. Из боли, пота и тысяч повторений. Слушать не учителя, а скрип своих сухожилий и шепот инстинкта. И однажды ты поймёшь, что твой вертикальный удар – не такой, как у всех. Что твой шаг – это не просто шаг, а начало чего-то нового. Это самый трудный путь. И самый честный.

Огрис отступил и снова взял свой меч, но теперь держал его не как оружие, а как трость, опираясь на клинок.

– Моя задача – дать тебе этот алфавит. Дать его так прочно, чтобы буквы стали частью твоей плоти. А уж какую историю ты из них сложишь – «Волчью сагу» или нечто, чего мир ещё не видал – это твой выбор. И сделать его можно только тогда, когда будешь готов. А готов ты будешь не тогда, когда спросишь, а тогда, когда поймёшь, что больше не можешь не выбрать.

Он взмахнул мечом, разрезав воздух с резким свистом.

– А теперь – снова азы. Отработка перехвата. Потому что какая бы школа у тебя ни была, если ты не можешь парировать простой уход в сторону – ты труп. Начинай.

Я сглотнул, в моей голове бушевал вихрь из его слов. Семейная школа… выковать свою… Его объяснение было не ответом, а открытием двери в огромный, пугающий мир возможностей. И ключом от этой двери были эти самые скучные, бесконечные азы.

Я поднял меч и продолжил тренировку.

Глава 4

Весенний воздух был густым от запаха влажной земли и первых цветов. Солнце ласкало спину, а где-то в ветвях дуба, что стоял на краю тренировочной площадки, две птицы заводили бесконечную, счастливую перепалку. Идеальный день, чтобы бездельничать.

Но вместо этого я стоял, обливаясь потом, с деревянным мечом в онемевшей руке. Передо мной – Огрис.

Огрис не был стариком. Ему, я думал, лет сорок пять. Но казалось, будто каждый из этих годов превратился в дополнительный слой жилистой силы, вшитой в его невысокую, кряжистую фигуру. Шрам через левый глаз, сведший веко, не делал его страшным. Он делал его… окончательным. Как будто этот человек уже увидел всё самое худшее, что может предложить мир, и теперь его ничем не пронять.